Я в разлуке люблю горячей

Апрель, 2017 год

Он

«Анна Каренина» собирала аншлаги каждый раз: будь то первый спектакль или уже двадцать первый. Через месяц нас ждало окончание сезона, а мне всё было мало. Я будто существовал в этом мюзикле, жил в нём, не хотел возвращать себя в реальность, где ждала скучная и обыденная жизнь, где Катя Гусева никогда не скажет мне заветное: «Всё, у меня больше нет никого кроме тебя». Играть любовь на сцене оказалось не так сложно, когда ты сам пылаешь от этих чувств. Меня тянуло к моей любимой Анне, как только та появлялась на сцене. Всё так удачно складывалось, но волнительнее всего было выходить к зрителям под руку именно с Катей. Водоворот собственных чувств и чувств Вронского закрутил меня с бешенной силой. Мои руки крепко сжимают талию Гусевой, а губы касаются её губ в поцелуе. И я забываю, как дышать… но на автомате пропеваю знакомую строчку, опускаясь перед Катей на колени. И плевать, что на нас смотрят, плевать, что у меня есть Лера. Сейчас в мире нет никого, кроме неё. Екатерина Гусева ещё в далеком 2001 забрала мое сердце, заперев где-то у себя. И я был не подвластен чувствам, что разрывали изнутри. После мюзикла всё чаще и чаще мы с Катей оставались вдвоем — пили чай с печеньем, веселились и обсуждали какие-то курьезные случаи. Лера вертелась в нескольких других проектах, а мы с ней пересекались только на сцене или на выходных, если в эти дни не было мюзиклов. — Катю ждёшь? — Спросил с улыбкой Андрей, — ну а что… она у нас теперь дама свободная. Я непонимающе взглянул на Александрина, который подмигнул мне, а затем сжал руками плечи, продолжив: — Она вся так и сияет, когда вы вместе играете. Андрей был моим другом, можно сказать — одним из самых близких друзей, но я всё же отпихнув от себя мужчину, покачал головой. Зачем, если актер оказался прав? Я ждал Катю в коридоре, потому что мы решили вместе где-то перекусить, а затем я обещал подвезти Гусеву до дома. Вообще — это даже не обсуждалось. Мне было совсем несложно по пути к своей квартире заехать и к ней. Я как-то пропустил мимо ушей слова Андрея, но буквально через пару дней ко мне подошла Лика. До выхода на сцену оставалось минут двадцать — я уже поправлял на себе одежду и доводил до ума грим. — Серёж, — позвала она, присев рядом, — ты мне ничего не хочешь рассказать? Я всё ещё смотрел в зеркало, подводя немного карандашом брови. — Лика, ты о чем? — У вас с Катей что-то есть? — Актриса спросила шепотом, а затем вдруг продолжила, — просто… сам понимаешь. Один увидел, второй что-то услышал и передал. Если я не права, то ты так и скажи… мы же столько лет знакомы. Да, с Руллой мы тоже знаем друг друга так давно, но я никому не рассказывал о своих чувствах к Гусевой, что тогда, что сейчас. Да и нет ничего. Это же просто роли, верно? Я повернулся на стуле к подруге и положил свою ладонь на её руку, сжав немного. — У нас с Катей только Анна и Вронский. И дружба, как… у тебя и меня. Лика чуть усмехнулась, будто видела меня насквозь.

***

Катя сегодня после спектакля почти сразу убежала домой, а я остался в театре. У меня впереди был вечерний спектакль — Дима приболел и его срочно нужно было заменить. Актеры разбрелись по гримеркам, кто-то репетировал, другие — уехали. Саша Маракулин уже был здесь, поэтому я побрел к нему, надеясь на то, что с ним будет не так скучно ждать семи часов. — О, Серёня, — мужчина улыбается, подзывая сесть на диван, — ты сегодня отдуваешься за Диму, точно. Забыл совсем. Мне Даша мельком что-то сказала… Я кивнул: — Я посижу у тебя? До спектакля ещё так долго. Скучно одному. Маракулин был человеком душевным, если его хорошо знать, поэтому с радостью воспринял мою просьбу, расспрашивая о делах, хоть мы с ним и виделись почти каждый день. Плюс иногда в выходные без спектаклей — выбирались за город или я звал Сашу Маракулина, Андрея Александрина и Сашу Постоленко — в гости на дачу. Александр Леонидович ушёл за кофе, а я от безделья начал листать соцсети. Бывало, что меня затягивало всё это, а ещё любопытство доводило до чтения комментариев под видео или какими-то фото. Улыбаясь, я листал ленту, пока не наткнулся на недавнюю фотографию с спектакля — на ней были мы с Катей, как раз тот момент, когда мы поём «Если тебя со мною нет». «Он на неё так смотрит! Господи, если это не любовь, то любви вообще не существует», — писала какая-то поклонница, собрав кучу лайков и ответов под своими словами. «Множество раз ходила на мюзикл, но такую химию вижу только между Гусевой и Ли. Они не играют, а живут!» «Не думаю, что возможно настолько хорошо сыграть любовь, когда не любишь». «Сергей Ли явно влюблён в Екатерину… такие нежные всегда на спектакле. И она — только в паре с ним играет по-настоящему, будто реально всем сердцем любит». «Это просто любовь. Они даже смотрят друг на друга как-то иначе, с трепетом!» Дверь хлопнула, а я вздрогнул, будто меня выдернуло из какого-то сна или гипноза. Маракулин улыбнулся и положил руку мне на плечо, похлопав: — Это всего лишь я. Ты чего там зачитался чем-то? — Саша сел на стул и начал потягивать из стаканчика свой кофе, смотря на меня внимательно и с любопытством. Я озадаченно посмотрел на друга, а потом решил, что всё — это уже финал. Мне точно нужно хоть с кем-то обсудить происходящее, если я не могу это сделать с Катей. — В общем. Я просто не понимаю. Весь мир сошел с ума? — Начал я издали, а затем даже встал с дивана, расхаживая по гримерке, — Мне кажется, будто все вокруг что-то знают обо мне, а я этого не знаю или не понимаю. Маракулин приподнял брови и сказал как-то буднично, будто бы ничего нового не произошло: — Это ты про то, что происходит между тобой и Гусевой? Я даже опешил и замер на месте, а потом сложив руки на груди, спросил: — И ты туда же? — Куда? Сережа, я тебя знаю больше пятнадцати лет и могу отличить, когда ты с кем-то дружишь и просто работаешь, а когда… — Маракулин замолчал, — в общем, вы же как те самые Вронский и Анна. Так и горите этим огнем, но только без драм, хорошо? — Я не понимаю. Андрей мне намекал на что-то, Лика… Люди в комментариях под фото пишут, вон, — я протянул Саше мобильный, — почитай-почитай. Мужчина посмотрел на комментарии, а затем сказал: — Ничего удивительного не вижу. Зрители вообще сразу чувствуют, когда ты переигрываешь, фальшивишь или… ну… в общем, Сережа, народ не обманешь. Удивительно. Вы, значит, с Катей не понимаете очевидного. Наверное, потому что долго лет дружите, а ещё у тебя — Лера. Только вот это уже не дружба. — Но… что мне делать? — Я растерянно посмотрел на Маракулина. Неужели, всё это правда — и мы с Катей перешли какую-то грань дозволенного? Я так старался не выказывать своих истинных чувств к Гусевой, наивно полагая, что смогу довольствоваться тем, что мы играем на сцене любовь. — Поговори с ней. Думаю, что она тоже в тебя влюблена, но не хочет мешать личной жизни. Я вздохнул. Как же тяжело было думать обо всем этом. Что же мы наделали, Катя? После спектакля и сразу же написал Гусевой сообщение, что заеду к ней в часов десять. Пришлось врать Лере — придумывать несуществующие проблемы, возникшие у брата. «Да уж, Ли. Ты прямо настоящий мерзавец», — Думал я, когда мчался по вечерней Москве к актрисе. Я пока смутно представлял себе, как ей объяснить всё это. Ладно, в конце концов, не могут же мне врать друзья, а их мнению я доверяю. Катя открыла дверь и впустила меня в квартиру, расспрашивая о том, зачем это я так поздно наведался к ней, может, что-то случилось. — Знаешь… — начал я спокойным голосом, смотря в глаза Гусевой, которая разливала чай по кружкам, — со стороны же люди лучше замечают изменения. Как там у Есенина — большое видится на расстоянии? Ты так не думаешь? — Я немного замялся, будто бы мне пятнадцать лет, — Просто… зрители и наши с тобой коллеги считают, что между нами что-то есть. Не дружба… Я не знал, что ещё сказать. Может, Катя вовсе не замечает подобного за собой. Может, это всего лишь я, как бы выразился Маракулин — пылаю жаром любви, и от этого создается впечатление влюбленности. Смотрю на Гусеву внимательно, а затем отпиваю чай: — И я это тоже чувствую. Хотел бы я сказать, как мне дорога Катя, как я люблю её, но… у меня была Лера, с которой всё было не так уж и просто. У нас были отношения, мы даже как-то обсуждали планы на совместный отпуск и будущее, но в жизнь ворвалась Гусева, спутав все карты.

Она

— Боже, Оля, ну перестань говорить глупости. — Почти кричу я в трубку телефона, садясь в такси. На проводе — Ольга Беляева, которая уже 10 минут трепетала мне в трубку о безмерной любви Сережи ко мне. Этот разговор начался в антракте «Анны Карениной» и сулил продолжиться сразу после спектакля, но я благополучно его остановила, убежав из театра самой первой. — Катя, ну я же не слепая. Этот взгляд — ну его ни с чем не спутаешь. — Доказывала мне в трубку Оля, тяжело дыша. Я знала, что она надевает платье Анны, готовясь к вечернему спектаклю. Я называю адрес своей квартиры таксисту и усаживаюсь на заднем кресле. — Это ты мне? — Спрашивает Оля. — Ну, если ты хочешь довезти меня до дома, то да. Оля, послушай. Мы все — актеры. И давай будем объективны — на сцене мы играем. Так нас учили в театральном, кажется. Я к тому, что не стоит списывать каждый взгляд за влюбленность. — Хорошо, давай на чистоту. — Вдруг серьезно говорит Оля, прекращая своё птичье воркование. — Предположим, в голову Ли мы заглянуть не можем. Но мы же сейчас можем поговорить о тебе. Хочешь сказать, что ты не испытываешь к нему никаких чувств?.. Да, кто придумал эти платья! Я делаю глубокий вдох, чтобы признаться, и слышу, как на том конце провода пропадает связь. У меня «сел» телефон, а признание так и осталось лежать у меня в груди. Закрываю глаза и откидываю голову на подголовник кресла. Меня печалит, что наша игра затянулась. Я чувствую прилив необъятной нежности каждый раз, когда стою на сцене рядом с Серёжей, но стоит только кулисам замкнуться — мы вновь становимся верными друзьями. Каждый раз я вкладываю львиную долю чувств в свою игру и, как кажется мне, передаю какие-то невербальные знаки Серёже на сцене. Мир вокруг пропадает, когда моя рука окунается в его волосы, когда мой нос утыкается в его грудь, когда мы сливаемся в поцелуе. А потом — финита ля комедия. Спектакль заканчивается, и начинается жизнь. Та самая суровая и коварная, в которой я — подруга Серёжи. Весь последний месяц Оля звонила мне вечерами и требовала отчётности о наших отношениях. А я пожимала плечами, потому что сказать было нечего. В таких ситуациях, обычно, люди делают первый шаг к своей половинке, чтобы соединиться. Но я не могла сделать этого шага, потому что у Серёжи была совсем другая половинка. Несколько часов спустя Свободный вечер, который я посвятила тет-а-тету с собой. Заказала еду из супермаркета, приготовила ужин и устроилась на диване с ноутбуком на коленях, чтобы разгрести предложения по съёмкам. Мне хотелось найти среди сотни предложений одно наливное румяное яблочко, которому я скажу «я согласна на съёмки». Мне хотелось утонуть в работе и сменить роли, чтобы хоть немного разгрузить тяжелые мысли. Телефон на беззвучном режиме загудел от нового сообщения. Если это Оля, то я еще раз притворюсь, что мой телефон вне зоны доступа. Продолжать разговор о воздушных замках мне категорически не хотелось. «Заеду к тебе сегодня ближе к 22:00» От Серёжи. Задумчиво поправляю волосы и смотрю на голубой экран монитора. Буквы перед глазами плывут и я понимаю, что Серёжа едет ко мне не с пожеланиями хорошего вечера. К 22:00 я разогреваю ужин, завариваю чёрный чай и подозрительно для себя чувствую нервозность в каждом движении. При мыслях, что с минуты на минуту в дверь должен позвонить Серёжа — в области сердца пробегает морозец. Я не большой любитель сюрпризов, поэтому такие внезапные визиты человека, который присутствует в каждом разговоре с моей подругой, заставляют волноваться и обдумывать план поведения. Если всё пройдёт хорошо, напишу книгу «Как вести себя адекватно, когда любишь и ничего не можешь с этим поделать». Долгожданный звонок в дверь. Пропускаю Серёжу в квартиру. Так повелось, что я чувствовала настроение Ли всегда. Он был для меня открытой книгой и за 15 лет нашей дружбы я научилась мастерски её читать, применяя все техники скорочтения. Поэтому сейчас, когда Серёжа развязывал шнурки на кроссовках и вешал своё пальто на крючок — я за секунду сумела увидеть в нём заражающее волнение. — Ну, с чем пожаловал? — Спрашиваю я, разливая чай по кружкам. — Что-то случилось или соскучился? Пока Серёжа собирал слова в подобие связного текста (артисты тоже умеют волноваться), я чуть не налила в кружку объёмом 250 милилитров литр чая. Я сверлила глазами чаинки, которые мелькали на поверхности чашки, стараясь не смотреть в глаза Серёжи. Что это за разговоры? Неужели Оля постаралась? Наконец, Серёжа заканчивает свой монолог. «Я тоже это чувствую» — эта фраза замерла между нами, как якорь на глубине моря. Серёжа заякорился у меня в сердце и ничего не хотел с этим делать. Потому что чувствовал тоже самое, что чувствую я. Отчего-то захотелось запеть. Так звонко и радостно, чтобы распилить чьи-то барабанные перепонки. Об адекватном поведении не могло идти и речи, поэтому моя рукопись явно умрёт в зародыше. — Серёжа, не знаю, что и сказать… Гусева, кого ты обманываешь? Ты заучила эти слова признания, как таблицу умножения на два. Ты готова прямо сейчас выпалить ему оду любви, которую сложила давно. Иногда моя поэтичная актерская душа представляет у себя на плечах тех самых особей, которые зовутся Ангелом и Демоном. Так вот, Демон сейчас трещал колокольчиками в ушах и выдавал мне текст признания, который обязательно должен завершиться поцелуем. Ангел стопорил процесс и заставлял задуматься. И в этой ситуации, я была на стороне белокрылого. Чтив себя порядочной женщиной, я понимала, что моё признание повлечёт за собой массу последствий. Я не могла признаться, пока видела, как на телефон Серёжи ежеминутно приходят сообщения от Леры. Наконец, Серёжа перевернул телефон, поняв, что меня смущает его напористость. — Что скажешь? — Вывел меня из размышлений голос Ли, и я поняла, что пауза затянулась. — Серёжа, я думаю об этом постоянно. И, скажу честно, каждый раз перед сном читаю комментарии, чтобы задержаться и вспомнить наши с тобой моменты. — Я положила руку на ладонь Серёжи и чуть её сжала. Он поднимает взгляд на меня, ища поддержки и прося ответить взаимностью. Просить ни о чём не нужно — эта реплика уже давно заучена. — Я чувствую то же самое. Ли улыбается и сжимает мою руку. Снова напряженная пауза, мы держимся за руки и смотрим друг другу в глаза. Каждый из нас хочет что-то сказать и судорожно подбирает ключики к продолжению разговора. — И что теперь нам делать, Катя Гусева? — Говорит Серёжа, но я перебиваю его, начисто разломав минуту нежности, возникшую между нами. — Это неправильно. — Говорю задумчиво, не отпуская руку Ли. Наши большие пальцы чуть поглаживают друга и от каждого прикосновения бегут мурашки. Те чувства, которые я испытываю на сцене сейчас умножились вдвое. Я замираю, не в силах произнести это, но разум берёт пульт управления над сердцем. — Лера моя подруга, у вас с ней всё хорошо. Ты ведь знаешь, что в списке моих жизненных целей никогда не было пункта «стать разлучницей». — Катя, но ведь люди врать не будут. И я тебе не вру. — Знаю. И всё, что я сказала тебе — чистая правда. Мы слишком долго знаем друг друга, чтобы что-то придумывать. Но нам надо всё взвесить, Серёж, и сделать правильный выбор, чтобы не сломать то, что так долго строили. Я мягко провожу ладонью по щеке Ли и заглядываю в его глаза, убеждая, что всё будет хорошо. Сама понимаю, что до этого момента мечтать о хорошем — было в моих силах, но после этого разговора «что-то хорошее» перестало существовать.