More than love

      Район Сохо был своеобразной Меккой для гомосексуалов. Туда стекались представители сексуальных меньшинств со всего города, не говоря уже о туристах, которым непременно хотелось поглазеть на эту «жемчужину» мира ЛГБТ. Неудивительно, что нам с Роджером он так приглянулся. Хотя ради ночи развлечений и приходилось тащиться на такси, продираясь через многочисленные пробки, зато в этом месте мы были среди «своих».       Роджер предпочитал яркий, дерзкий и безумно громкий «Джи-Эй-Уай». Он чувствовал себя как рыба в воде, в окружении разукрашенных, словно на карнавале, посетителей. А наличие танцевальной музыки, дешёвой выпивки и доступных на всё готовых тел являлись для него ключевыми факторами. Да и травки можно было раздобыть или чего позабористей, чем мы и пользовались частенько. Иногда наведывались в «Сирка»: пафосный и дорогой бар, облюбованный состоятельной и более требовательной к изыскам публикой. Но показной, прущий из всех щелей снобизм местных обитателей нам не нравился.       Как-то раз, придя на встречу с чудаковатым коллекционером картин неизвестных художников, я оказался в одном привлекательном местечке под названием «Комптонс» и прямо-таки влюбился в это заведение с первого взгляда. В последующем мне очень нравилось приходить туда днём, когда в почти пустом баре можно было спокойно выпить кофе и поболтать с барменами. И если случалось, что Роджер бросал меня ради секса с очередной смазливой «мордашкой», я наведывался именно в это место.       В отличие от многих других, более шумных и суетных клубов, «Комптонс» отличался некой старомодностью и уютом. Как и любое развлекательное заведение Сохо, он был довольно популярен, о чём свидетельствовала огромная очередь перед входом. Но публика всё же была посолиднее, ближе к тридцати, что опять же играло на руку. Когда я приходил, то всегда поднимался на второй этаж, где было тише и мрачнее, садился за «свой» столик, откуда открывался отличный вид на бар и танцпол, и с интересом наблюдал за происходящим, оставаясь при этом почти незаметным для чьих-либо любопытных глаз.       Но особенно я любил находиться там в периоды того странного настроения, когда не хотелось никого видеть, но и быть в одиночестве тоже. В этом месте я отдыхал душой, смакуя любимое вино и наслаждаясь приятной музыкой, здесь же меня частенько посещало вдохновение. Тогда я просил у официантов бумагу и карандаш и принимался рисовать всё, что приходило в голову, или набрасывал очередной эскиз для работы. И почти всегда, уходя из этого клуба, я был уже не один.       Вот и сегодня ко мне подсел довольно красивый, чуть полноватый мужчина, несмотря на редкую седину, выглядевший очень молодо. Я заподозрил в нём представителя «белых воротничков». Он представился, хотя это было излишним, я никогда не запоминал имён своих будущих бывших любовников, да и в постели это не имело значения, и без ненужного кокетства предложил приятно провести остаток вечера. Я догадывался, что значит это «приятно» и не был против. Собственно, для этого я и пришёл — найти любовника. К тому же мне нравились такие мужчины: зрелые, напористые, знающие, чего хотят. Этим «Комптонс» выгодно отличался от других клубов: кривляющихся малолеток, играющих в идиотские игры соблазнения, здесь почти не было. Я предложил разделить со мной уже заказанную бутылку вина, и мужчина без лишней скромности с удовольствием наполнил свой бокал, предусмотрительно принесённый официантом.       — За что будем пить, mon chéri? — произнёс он неожиданно жеманным тоном.       — Я всегда пью за благополучный исход ночи. Но с тобой могу выпить за что угодно.       — Тогда выпьем за нас! — Мягкая улыбка осветила его лицо.       Как же часто я слышал подобную банальщину. Никаких «нас» не будет. Мы потрахаемся, возможно, не раз и с удовольствием, и разбежимся. Это всё, на что мог рассчитывать мой случайный знакомый. Он закурил, блеснув обручальным кольцом и рассматривая меня в полумраке. Ещё один женатик. По всей видимости, уже в моду вошло от надоедливых жён сбегать не к любовницам, а к любовникам. Докурив сигарету, он расплатился с официантом за моё же вино и взял меня за руку.       — Извини, у меня не так много времени. Если ты не против, могли бы мы уйти прямо сейчас? Тут неподалёку есть уютный отель…       — Не беспокойся о месте, дорогуша. Ты прав, не будем терять времени.       Такси он тоже оплатил. Это был милый, но необязательный жест с его стороны. Интересно, он после секса мне тоже заплатит? А то я сам себе стал напоминать снятую на час проститутку. Войдя в мою квартиру, он сразу же с порога начал меня раздевать, вот так, без лишних разговоров и церемоний. Ну точно как с проституткой. Снял кольцо, достал презерватив и повалил меня на кровать. Трахался он очень даже неплохо, напористо, жёстко, хотя и не допустил до своей задницы. Зато отсосал просто превосходно, мастерски поработав языком.       Похоже, он действительно очень торопился к семье, поскольку уложился буквально за час. И ещё несколько минут оставил на обязательные ласки после секса. Ему, видите ли, нравилось гладить меня и рассматривать. А я желал только одного — чтобы он поскорее убрался. Каждый получил, что искал. К чему излишние нежности? Хотелось в душ и к Брайану. Я любил ездить к нему в такие моменты, он меня успокаивал своим сонным ворчанием и тёплыми объятьями. С ним я всегда высыпался, независимо от того, во сколько к нему вваливался и в каком состоянии.       Пора было заканчивать знакомство.       — Милый, когда будешь уходить, закрой за собой дверь, пожалуйста.       Я лежал на раскуроченной после секса постели, курил, выпуская изящные колечки дыма, и равнодушно разглядывал потолок. Мой гость одевался рядом с кроватью, торопливо поправляя на себе одежду и приводя в порядок волосы. Сейчас он уже не казался настолько привлекательным. Обычный мужик, каких тысячи.       — Фред, можем повторить на днях. Ты просто потрясающий…       — О, спасибо, mon chéri! Но, боюсь, твои жена и детки не вынесут столь частого отсутствия любимого папочки. — Я улыбнулся и посмотрел на своего уже определённо бывшего любовника. — И не забудь кольцо, а то это будет слишком даже для меня.       Он метнулся к стеклянному столику и спешно надел обручальное кольцо, бросая на меня негодующие взгляды.       Боже, какие же мужики порой бывали жалкие! Особенно женатые, сознательно обрекающие себя на несчастливую жизнь. Все эти браки, словно заезженная пластинка — всегда одно и то же. Любовь проходила слишком быстро, быт съедал всё лучшее, что было в людях ещё до свадьбы. Потом появлялись любовницы или любовники, происходили скандалы, разводы и раздел имущества, детей, котов, собак и морских свинок. Как же много у меня было таких вот счастливых на публике и глубоко несчастных в моей постели. Какая же это тоска. Нет, в эти блядские игры я больше не хотел играть. Потрахаться разок можно, но становиться чьим-то запасным вариантом — это не по мне. Я всё же уважал себя.       Когда я, наконец, остался один, то содрал с кровати постельное бельё и бросил в стирку. Распахнул окна, чтобы проветрить квартиру от запаха сигарет и отвратительного парфюма моего гостя. Сам же отправился в душ, желая поскорее смыть с себя чужую семейную жизнь. Так хотелось прижаться к кому-нибудь и уснуть. Одинокие ночи я ненавидел, а они в последнее время случались всё чаще.       Вызвав такси, я, как и планировал, поехал к Брайану. На удивление, он ещё не спал, хоть и было уже давно за полночь. Он открыл мне дверь почти сразу, растрёпанный, уставший, с карандашом за ухом и голый по пояс.       — Фред, мне скоро придётся сделать для тебя запасной комплект ключей, чтобы ты не будил меня по ночам. Мне же с утра на работу…       От его добродушного ворчания меня пробрало до мурашек. Как же мне нравилось быть рядом с ним!       — Но ты ведь не спишь ещё.       Он кивнул и впустил меня. Прошёл на кухню, поставил чайник, выдал мою старую, растянутую до невозможности футболку (я уже и не помнил, как она у него оказалась), полотенце и подтолкнул к дверям ванной. Сам же поплёлся заваривать чай. Ох, как я обожал такого Брайана: собранного, чуточку властного, безмерно заботливого. Он всегда знал, что делать.       Мы сидели на его крохотной кухоньке, пили какой-то особенный травяной чай, от которого на душе становилось теплее и спокойнее, и красноречиво молчали. Переглядывались изредка, хмурили брови, одними глазами рассказывая друг другу всё, что нас тревожило. И этим Брайан мне тоже нравился. С ним всегда можно было запросто помолчать, не выискивая лихорадочно тем для беседы. Я любил делить с ним тишину.       — Брай, ты когда-нибудь задумывался, насколько ничтожна наша жизнь?       — Конечно, я же физику преподаю…       — Ну да, точно.       — У тебя что-то случилось, Фред?       Как объяснить ему, что жизнь перестала играть красками, что с каждой новой встречей в постели, словно часть души умирала, что чужие поцелуи крали счастье, которого и так уже не осталось, что собственное сердце билось вполсилы. Он, конечно, не осудит, но вряд ли поймёт.       — Устал, наверное.       Это всё, что я смог ответить. Зябко повёл плечами и допил остатки ещё тёплого чая.       — Тогда идём спать.       Вот так просто, не выясняя ничего, уважая моё право на личную жизнь, он взял меня за руку, словно маленького заблудившегося ребёнка, и повёл в комнату, где на письменном столе над беспорядочно разложенными учебниками и тетрадями одиноко горел светильник. В полумраке белел простынями расправленный диван.       — Ложись, я только кружки сполосну и вернусь.       Если бы Брайан был женщиной, хоть я и не любил их, я бы, не задумываясь, на нём женился, и даже, возможно, был ему верен. Таких, как Брайан, не существовало. Может, поэтому он так интересовался астрофизикой? Потому что искал путь домой, на свою далёкую планету, где тысячи подобных Брайанов Мэев заботились друг о друге и жили в абсолютно счастливом мире? Он точно инопланетянин, случайно попавший в наш запутанный человеческий мир.       Он лёг рядом и прижал меня к себе, поглаживая, словно мать своё дитя. Не зря я к нему приехал, мне стало спокойно и уютно. Если бы можно было так лежать вечно, никуда не спешить и ни о чём не думать.       — Спокойной ночи, Фредди. — Он поцеловал меня в губы.       — Спокойной ночи, Брай, — прошептал я, сминая его губы своими и проникая языком в рот.

***

      Когда я был маленьким, то жил в очень жарком и солнечном месте. Каждое утро я сбегал из дома к большому морю, сверкая чёрными от пыли пятками, смотрел на рыбаков и кричал от восторга вместе с фрегатами и альбатросами, пугая рыбу. Носился по самой кромке воды, звонко шлёпая босыми ногами, раскинув руки в разные стороны, подставляя и без того тёмную от загара мордашку ласковому солнцу. Собирал полные карманы мелких ракушек, чтобы мама сделала браслеты для моей маленькой сестрички.       Мама подолгу звала меня завтракать, выглядывая со скал, а я делал вид, что не слышу, и прятался за камнями, облепленными колючим кустарником. За это она ругала меня, называла чертёнком — а я, черноволосый и чумазый, был очень похож на создание дьявола — мылила шею жёсткой мочалкой и обливала холодной водой, от чего я тут же покрывался ворохом мурашек. После завтрака я снова убегал на весь день. Играл с соседскими ребятишками у дальнего лимана, где мы искали черепашьи кладки и ловили длиннохвостых ящериц, пока взрослые, пугая нас плетями, не разгоняли почти в ночи. Я плёлся за сердитым молчаливым отцом, вовсе не чувствуя себя виноватым, смотрел в бездонное небо, считая звёздочки, и спотыкался полусонный.       Иногда рыбаки брали меня на лодки. Я помогал им тянуть сети и сортировать улов, отгонять наглых альбатросов, то и дело норовивших стянуть рыбку покрупнее — так от меня вреда было меньше. Возвращался уставший, весь грязный и пропахший рыбой, но гордый до ужаса тем, что принёс домой ужин. Мама охала и тёрла меня мочалкой ещё сильнее, а отец поначалу даже грозился выдрать, но потом махнул рукой. Я рос, как дикий сорняк, не думая о завтрашнем дне. Да и не умел я тогда думать о чём-то серьёзном, только о большом море, высоких скалах, где гнездились альбатросы, и светлом полумесяце пляжа, что ждал меня каждое утро. Таким было всё моё детство, беззаботное и яркое, наполненное приключениями, шумом волн и раскалёнными запахами соли, цветов и пряностей. И я был очень счастлив.       А потом в наш дом пришло горе. Где-то за океаном, в далёкой холодной стране, у сестры отца — моей тёти, которую я никогда в жизни не видел, умер муж, и она вернулась на родину просить помощи у родных. И отец, как самый старший, должен был взять в руки все дела семьи. В доме вдруг стало так суетно, часто звучали слова: «деньги», «бизнес», «Тейлор», а я ничего не понимал и только хлопал глазами от удивления, недоумевая, почему вокруг происходило что-то непонятное, но очень важное.       Мама долго плакала, зачем-то постоянно обнимала меня, нашёптывая молитвы, а отец строго смотрел и поучал: мол, теперь я большой и должен вести себя по-взрослому. Но как я мог быть большим, если не доставал макушкой даже до самых нижних веток мангового дерева? Необъяснимое смутное чувство тревоги поселилось в моей открытой детской душе. А спустя несколько дней меня нарядили в новую и красивую, но такую неудобную одежду, собрали огромный сундук и отправили вместе с тётей на большом и страшном самолёте. Вот так я и попал в Англию, в эту холодную, мрачную и недружелюбную страну.       Я всё ещё не понимал ничего, считая происходящее интересным и загадочным приключением. Но самое страшное ждало меня впереди. Спустя неделю меня снова нарядили, погрузили мой тяжёлый сундук в большую машину и куда-то повезли.       Ехали мы очень долго, я дремал почти всё время, изредка просыпаясь от резких скачков на неровной дороге, и снова проваливался в тревожный сон. Всю дорогу лил дождь. Из-за низко стелющихся свинцовых туч казалось, что солнца я уже никогда не увижу. Всё представлялось таким мутным сквозь запотевшее стекло машины, даже трава и деревья были не зелёными, а серыми и блёклыми.       Поздней ночью мы, наконец, остановились возле огромного старинного замка. Я такие видел только на картинках, когда мама читала мне английские сказки. Он нависал над нами чёрным исполином, до ужаса пугая меня своей мрачностью и зияющей пустотой огромных тёмных окон.       Нас проводили в маленькую холодную комнатку с двумя узкими кроватями и почему-то заколоченным досками камином, подали чай с сухим печеньем и, пожелав спокойной ночи, оставили одних. К еде я не притронулся, игнорируя уговоры тёти, а прямо в одежде залез в постель и свернулся под тонким одеялом клубочком.       Какое-то пугающее у меня вышло приключение. Почему рядом нет мамы? Что это за место? И зачем меня привезли сюда? Мне здесь совсем не нравилось. И почему небо всегда такое хмурое и тяжёлое, что даже солнце ни единым лучиком не могло пробиться сквозь плотную завесу? И неужели здесь нет моря? Я беспрестанно задавал все эти вопросы, но тётя молчала, поджав губы, пока не потеряла терпение.       — Когда ты, наконец, закроешь свой болтливый рот? — прикрикнула она. — Не лезь, куда не надо. А лучше спи.       Но спать я не хотел, потому что было тревожно, а вопросов в голове копилось всё больше. Я провёл очень беспокойную ночь. Ветер бушевал как сумасшедший, швырял в окна потоки дождя, гулко выстукивая по рамам голыми ветками деревьев, и всякий раз заставлял меня вздрагивать и ёжиться от страха. Я почти не сомкнул глаз и всё таращился в мутную темноту комнаты.       Утром, после невкусного завтрака, меня и тётю отвели в большой и светлый кабинет, где нас приветливо встретила очень красивая женщина с вьющимися огненно-рыжими волосами, пронзительными голубыми глазами и бледной, почти прозрачной кожей. Она походила на русалку из сказки, хотя имя у неё было вполне человеческое — миссис Милтон. Она внимательно слушала мою тётю, что-то спрашивала, то и дело ласково поглядывая в мою сторону. Я знал, что они обсуждали меня, но вместо того, чтобы прислушаться, тоскливо пялился в окно. Мне хотелось снять свои тесные ботинки, выскочить на улицу и, раскинув руки, словно крылья странствующего альбатроса, побежать босиком хотя бы по этой жухлой траве, представляя под ногами горячий и мокрый от прибоя песок. Наверняка же и здесь есть какие-нибудь птицы, которым я мог бы так же кричать, как там, дома.       Тётя вдруг крепко обняла меня, даже заплакала зачем-то, коснулась ладонью моей взъерошенной макушки и ушла, не сказав ни слова. А я так и стоял, растерянно переступая с ноги на ногу, и хмуро косился на миссис Милтон. Она мягко взяла меня за руку и потащила за собой, как на буксире.       Казалось, мы так долго блуждали по многочисленным коридорам, холлам и лестничным пролётам, что я окончательно потерял надежду когда-нибудь выбраться отсюда самостоятельно. По дороге я узнал, что миссис Милтон — директор этой большой и прекрасной школы, а мне посчастливилось здесь учиться. Я ещё подумал тогда, как же рано мне придётся вставать, чтобы приезжать сюда каждое утро из тётиного дома. И как же горько я ошибался.       Мы поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору мимо раскидистых пальм, которые здесь росли в деревянных ящиках, мимо мрачных картин с замками и унылыми пейзажами, мимо запертых дверей, за которыми слышались радостные голоса и смех, и остановились возле самой дальней. За этой дверью было подозрительно тихо. Миссис Милтон открыла её, и я очутился в просторной комнате с огромным окном, четырьмя кроватями и большим, заваленным тетрадками и книжками письменным столом посередине. Четыре стула были придвинуты с каждой стороны. Рядом с кроватями возвышались массивные шкафы, видимо, для одежды и личных вещей. Всё было просто, аккуратно, но совсем не уютно.       При нашем появлении трое учеников подскочили со своих кроватей, как по команде, и хором прокричали:       — Доброе утро, госпожа директор.       Она всего лишь кивнула, улыбаясь, и подтолкнула меня вперёд:       — Знакомьтесь, мальчики, это наш новый ученик Фаррух Булсара. Он будет учиться вместе с вами и жить в этой комнате. Не обижайте друг друга, помогайте во всём и дружите, тогда и время пролетит незаметно. А ссор мы здесь не терпим! — С этими словами она вышла из комнаты, оставив меня один на один с тремя незнакомыми подростками.       Вот тут мне по-настоящему стало страшно. Нет, я не боялся каких-то мальчишек и если что, мог постоять за себя. Но от того, что меня увезли чёрт знает куда и просто выкинули, как ненужные старые башмаки, стало не по себе. Как же так? Как же мама могла так поступить? Теперь я начал понимать и её слёзы, и слова отца, и эту странную поездку в Англию. Но почему именно здесь? Ведь у себя на родине я тоже ходил в школу. И что означало: «жить в этой комнате»?       Меня обступили со всех сторон, пронзая любопытными взглядами. Рядом с нескладными, но рослыми фигурками подростков я выглядел гибким тоненьким прутиком, чёрным, как смоль, на фоне английской бледности. Похоже, тут все были такими.       Вопросы посыпались как из пулемёта, на которые я не успевал отвечать. Усиленно мотал головой, оборачиваясь то на одного говорящего, то на другого. Меня тянули в разные стороны, пытаясь поделиться новостями и показать всё сразу. С трудом вырвавшись, я сел на чью-то кровать у стены и попросил объяснить, где я и что вообще происходит. Мальчишки принялись наперебой рассказывать про пансион и долгие годы учёбы, про интересные предметы, внеклассные занятия и каникулы, на которых всех обещали отпустить домой.       Самый старший из моих соседей по комнате — усыпанный веснушками увалень Грегор, похвастался, как весной справлял свой двенадцатый день рождения в Диснейленде. Черноволосый и кудрявый Мика был родом с юга Франции и своё двенадцатилетие отметил ещё в начале лета на семейной яхте. Белокурый Саймон — тихий и миловидный, словно девчонка, тоскливо сообщил, что стал на год взрослее уже в пансионе две недели назад. А мне нечего было рассказывать. Мой праздник прошёл как обычный день, только мама, дозвонившаяся с большим трудом, тепло поздравила меня. Ни торта, ни подарка я не получил.       — А когда у тебя день рождения, Фар… Фер…       — Меня зовут Фаррух. Мой день рождения был пятого числа. И мне всего одиннадцать.       — Ух ты! — воскликнул Саймон. — А я уж думал, что один тут буду салагой.       — Я не салага! — резко воскликнул я; мне почему-то стало неприятно от его слов.       — Прости, Фаррух, я не хотел тебя обидеть…       Мне выдали школьную форму, которую необходимо было надевать на уроки. Свою одежду из сундука я аккуратно разложил на полки в шкафу, но носить её разрешалось только по выходным или на прогулки. На занятиях я сидел баран бараном, не успевая разобраться в быстрой английской речи. Не мог толком отвечать на вопросы и выглядел среди толпы одинаковых учеников, как заморское чудо, вызывающее лишь обидный смех и удивление. После длительного обеда, занятия продолжались почти до вечера; время до ужина отводилось на выполнение домашних заданий, а после можно было только читать или играть в спокойные игры. Такой строгий распорядок приводил меня, свободного, словно ветер, в страшное уныние.       Я с нетерпением ждал наступления ночи, чтобы в тишине можно было спокойно подумать. И когда мои соседи наконец-то утихомирились и заснули, я разложил все события последних недель по пунктам, хорошенько обдумал и убедился, что обречён. Мне некуда было бежать. Я в незнакомой стране, чёрт знает где, в окружении чужих и холодных людей. Впервые мне хотелось плакать от беспомощности, но я подавил в себе этот порыв, яростно вытирая кулаками выступившие было слёзы. В одном отец был прав: я уже взрослый! А взрослые не плачут.       Первую неделю я бунтовал, отказывался надевать школьную форму и есть ту гадость, которой нас пичкали в столовой, чем вызывал недоумение у учителей и соседей по комнате. Меня даже наказали один раз. Во вторую неделю я открыл в себе таланты в рисовании, музыке и, неожиданно, в физкультуре: меня, как самого маленького, пытались задирать все, кому не лень, но я быстро научился давать отпор, с усердием занимаясь боксом. Ещё через неделю я привык к неудобной одежде, пресной еде и даже стал проявлять первые успехи на уроках. Через месяц я смирился и притих. Вот так я и оказался запертый на семь долгих лет в «тюрьме» под названием «Частная школа-пансион для мальчиков «Бедфорд скул».       Письма из дома я получал регулярно. Мама писала, что скоро семья переедет в Лондон, — у отца дела пошли в гору, — и даже получится купить дом. Что теперь меня будут навещать, а на каникулы я смогу приезжать уже домой, а не к тёте. Я не стал писать маме, что тётя не желала меня видеть, и все каникулы я проводил в пансионе, а летом меня отправляли в лагерь. Так со мной было меньше мороки и тёте, и пансиону. За меня исправно платили, успеваемость была на высоте, а больше ничего и не требовалось.       Несколько лет учёбы пролетели незаметно. И в это Рождество я впервые уехал домой. Конечно, не на родину, а в холодный, но уже ставший моим домом Лондон.       Все каникулы я гулял по заснеженным нарядным улицам, крепко держа за руку младшую сестричку, и удивлялся, как можно было не любить этот город. Ведь всё здесь казалось таким красивым и сверкающим, волшебным, словно мы жили в старой сказке. На моей родине снега отродясь не бывало, и когда я впервые, ещё в пансионе, увидел падающие с неба белые снежинки, то радовался, словно маленький ребёнок, забавляя своих одноклассников, ведь они-то снег видели каждый раз, как наступала зима.       Мы жили в большом доме, украшенном к празднику разноцветными огнями гирлянд и рождественскими венками — здесь так было принято. Моя матушка постаралась не отличаться от других и во всём следовать английским традициям. Мы наряжали большую ёлку в гостиной и пекли вкусные печенья, играли с сестрой в снежки на заднем дворе и лепили снеговиков, катались на коньках в парке и пили горячий шоколад с корицей в соседней кофейне. Впервые с момента, как покинул родные края, я почувствовал себя счастливым. И впервые возвращался в школу с лёгким сердцем.