More than love

      Джон появился после бесконечно долгого молчания, как всегда непредсказуемый и серьёзный. Но в этот раз вместо маленькой коробки с пирогом он приволок два огромных пакета с продуктами, откуда торчали стебли какой-то зелени и обёрнутые в крафт-бумагу аппетитные французские багеты. Гуманитарная помощь голодающим? А я-то уже собирался заказывать доставку из ресторана. Собрав в кучу остатки воспитания, я распахнул пошире дверь. Не держать же такого желанного гостя на пороге.       Как ни в чём не бывало, словно мы только утром расстались, он деловито поинтересовался:       — Ты ужинал? — Я мотнул головой. — Так и думал. Я сразу с работы, устал адски и жрать хочу — сил нет. Готов поспорить, в холодильнике у тебя из еды только кошачьи консервы. Но ничего, я забежал в «Сайнсбери», так что голодная смерть нам не грозит. — Он задорно улыбнулся, чмокнул меня в губы и кивнул в сторону гостиной. — Ты иди, занимайся чем… Ну, что ты там делал. А я тут сам разберусь.       И удрал на кухню.       Ошарашенный таким своеобразным приветствием, я не нашёлся, что возразить и только проводил Джона взглядом, выражающим… недоумение? Вроде так это называлось. Да, я не устраивал суаре при каждом его визите, но и голодом не морил. Я не был так уж безнадёжен. Бутылка финской водки, упаковка стейков от «Вакум» и коробка сливок — совсем не мало для одинокого мужика, который к тому же не умел готовить!       Но меня волновало другое: этого энтузиазма на что-то ещё кроме ужина хватит?       В прошлую встречу мы чинно беседовали за чашкой чая, как благовоспитанные юнцы воскресной церковной школы, и ели яблочный пирог с изюмом, собственноручно испечённый его матушкой. Специально для меня! Если учесть, что с миссис Дикон мы не были знакомы, такое внимание немного озадачивало. Как и то, что в её душе я вызывал довольно странные тёплые чувства. Вероятно, потому, что она не подозревала всей глубины порочности, что я испытывал к её нежно любимому сыну. Мы больше не позволяли себе ничего, кроме поцелуев на прощание, но это не значило, что я оставил надежду затащить его в койку и осуществить все свои развратные фантазии.       Может, сегодня будет иначе?       Теряясь в догадках, что бы могло означать это внезапное «вторжение», я отправился туда, куда был послан, и принялся за незаконченный пейзаж. Живопись всегда отлично помогала очистить голову от ненужных мыслей. Но сегодня что-то пошло не так.       Мазки ложились на холст небрежно и густо, придавая цветам избыточность и даже перенасыщение. Будто неумелая детская рука пробовала свои силы. Но я давно уже вышел из возраста коротких штанишек и был далеко не дилетантом, клепающим макет рекламы обезжиренных йогуртов. Я творил искусство! Конечно, сравнивать себя с Чёрчем или Моне было бы чересчур самонадеянно. Непревзойдённый гений этих великих мастеров вряд ли когда-нибудь будет мне доступен. Но и Фаррух Булсара появился на свет не ради посредственной мазни в каком-нибудь парке на потеху прохожим. Я хотел быть знаменитым! Я мечтал стать легендой!       Крутанувшись на стуле, я поднялся, отошёл немного, критически оценивая целостность картины и игру красок, почесал кончиком кисти макушку, а потом сунул его в рот. Нет, здесь определённо требовалось проработать тени и изменить интенсивность. И хотя общий фон полностью соответствовал приколотой кнопкой к правому верхнему углу фотографии, где каждый куст, каждый цветок, даже аккуратный штакетник резко контрастировали и резали глаза, внутреннее чутьё подсказывало, что нужно сделать иначе. Зелёный выбелить, к примеру, разбавить древесные оттенки беж или охрой и приглушить синеву. Слишком агрессивно получалось.       Взяв тюбик с белилами, я осторожно надавил: из носика с чавкающим звуком вылетела клякса, шлёпнулась на палитру и потекла к краю. Чёрт! Пальцы мелко дрожали, выдавая нервозность. Казалось бы, ну что такого случилось? Это далеко не первое свидание, и я не трепетный подросток, если взять в расчёт мой образ жизни. Но меня беспокоило присутствие в квартире человека, чей приход был, безусловно, приятным, но всё же сюрпризом.       С кухни потянуло аппетитными запахами. Я и не заметил, как пролетело время. Тихонько гудела вытяжка, шумела вода, распахнутые створки балкона впускали дыхание вечернего города: гул машин, смех из соседней квартиры, вой сирены где-то вдали. Но я ощущал лишь присутствие Джона. Каждая пора на коже вибрировала в унисон с ним, будто он настраивал невидимые струны воздуха. Мир сузился до ритма его шагов. До бархатной хрипотцы в голосе, напевающем какую-то мелодию. Я улыбнулся, отложил кисть и вытер ладони влажной салфеткой. Она пахла спиртом и миндалём. Пора было немного отдохнуть.       Прикурив сигарету, я расположился возле барной стойки и достал из кармана джинсов телефон. Куча рекламы, скидочные купоны, приглашения на выставки, пропущенный от сестры и ни одного сообщения от Роджера. Обычно он вываливал на меня уйму новостей, даже если виделись мы всего час назад. А тут — ничего! Одурел, поди, от американского гостеприимства. Свободу почуял? Или забыл, как я на него наорал от беспокойства?       «Инстаграм» его пестрел десятками новых фотографий, историй и разной степени восторженности комментариев. В этом был весь Роджер — не упускал случая поразвлечься и покрасоваться перед публикой. Брайан, как ни странно, тоже молчал. За последнюю неделю никакой активности: ни смешных картинок с пингвинами или пандами, ни понравившихся песен, ни запомнившихся отрывков из книг. Чем он вообще был занят?       Откуда-то выполз сонный взъерошенный кот (аромат мяса раздразнил не только меня), вскарабкался по штанине на колени и запрыгнул на столешницу. Боднул меня в щёку, здороваясь, попытался сдвинуть лапой тяжёлую зажигалку, но силёнок не хватило. Сунулся в раскрытую пачку, а затем потянулся мордой к пепельнице, полной окурков, принюхался и звонко чихнул, усеяв пеплом всё вокруг. Балбес! Я ссадил его на соседний стул, где он с усердием занялся умыванием. За несколько дней он ощутимо подрос и уже не выглядел неуклюжим малявкой. Вот только именем так и не обзавёлся. Ничего стоящего не приходило на ум. Не называть же его Саймоном или, боже упаси, Пушком. Тут нужен творческий подход.       Зажав сигарету в зубах, я смахнул мусор и от нечего делать принялся писать сообщения парням. Наверное, стоило бы предложить помощь, но я не рискнул. Только мешаться буду. Да и повар из меня, честно говоря, никудышный. Максимум, на что хватало моих талантов — соорудить какой-нибудь примитивный сэндвич, и то в период грандиозного вдохновения, да залить кипятком чайный пакетик. А тут целый ужин!       На моей кухне никто и никогда не готовил, если не считать единственного провального эксперимента на пару с Тейлором, когда мы пытались изобразить какую-то замудрённую пасту. Даже вспоминать было смешно, хотя мы тогда чуть не подрались. Но Джон… Он как-то сразу «вписался» в обстановку, будто был на своём месте и казался большим хозяином, чем я: в фартуке (святые угодники, откуда?), с внушительным тесаком и с переброшенным через плечо полотенцем. Что-то мыл, резал, скидывал в стоящий на плите сотейник и тут же помешивал деревянной ложкой. Этакая демоверсия идеального семейного вечера. Но я бы предпочёл пожизненную лицензию. Любимый мужчина, готовящий для меня, — что может быть сексуальнее! Я бы ему Оскара вручил за воплощение образа…       Оскар… Оскар… Я на мгновение завис, смакуя имя. Надо же, как просто! Джон оценит эту идею.       С любопытством наблюдая за ним, я старался избегать навязчиво зудящего вопроса: зачем он здесь? Глаза скользили по гибкой спине, обтянутой белой футболкой, где под тканью угадывались острые лопатки, задерживались на угловатых плечах, прикрытых рыжими прядями, отмечали тонкие светлокожие руки с узкими запястьями. Его силуэт с аккуратными округлостями и почти девичьей грацией напоминал подростка.       Только я знал, что под этой внешней хрупкостью, под атласной кожей и упругими мышцами скрывалась стальная пружина характера. За мальчишеской лёгкостью угадывалась мужская стать — изумрудная твёрдость взгляда, упрямый подбородок, та внутренняя сила, что прорывалась обаянием, а в решительный миг могла сокрушить преграду. Он был словно клинок в ножнах из шёлка — совершенство форм, таящее мощь удара.       Его лицо было скрыто от меня, но воображение рисовало опущенные веки и трепет ресниц, под которыми таилась задумчивая сосредоточенность, лёгкий румянец, едва наметившуюся улыбку, как ответ на что-то очень сокровенное. О чём он мечтал? О ком? Может, размышлял, было ли разумно приходить сюда? И чего ждать от сегодняшнего вечера? Или о том, какую приправу положить к мясу?       А между тем, я не знал, на сколько он пришёл. На час? На год? Навсегда? И если опять исчезнет, то когда вернётся? Благодарить ли проведение за счастливую возможность видеть его снова или проклинать насмешницу судьбу за очередную жестокую шутку. Видимо, в прошлом своём воплощении я много грешил, или там, на небесах, кому-то щедро заплатили, чтобы здесь, на земле, именно этот человек мотал мне нервы и сводил с ума.       И всё-таки он здесь, всего в нескольких шагах, и мне достаточно было подойти и обнять его. Но мы, как два магнитных полюса, не способные ни притянуться, ни оттолкнуться, негласно держали безопасную дистанцию. Чёрт побери, я не представлял, как мне позволялось себя вести. Можно ли его целовать или он шарахнется от меня и сбежит, как бывало не раз? Или делать вид, что мы заклятые друзья и ждать, когда он сам решится хоть на что-то?       Это всего лишь ужин или начало чего-то более серьёзного?       В любом случае, какую бы цель ни преследовал Джон, я старался не поддаваться обиде. Вспоминал каждую фразу, анализировал, рассматривая под разными углами. Вспоминал жесты, движения рук, наделял взгляды и улыбки каким-то особым смыслом. Погружался в свои ощущения и строил самые невероятные догадки, фантазируя о радужном и безоблачном совместном будущем. А потом грубо обрывал себя, не в состоянии выносить эту эмоциональную пытку. Потому что наряду с другими, более приятными мыслями я думал и о том, что Вероника станет уговаривать Джона остаться. И тот, соблазнившись привычной уже жизнью, согласится.       Не мог я это не учитывать. Они столько лет были близки. А мы… Кем мы приходились друг другу? Да и что у нас было-то по сути? Образцово-показательный минет? Смехотворная претензия на значимость. И ради чего копить эти мимолётные мгновения, словно крохи хлеба в пустыне? Ловить каждое слово, каждую эмоцию, надеясь, что хватит надолго? Ну, продержусь я пару дней, и то с натяжкой. А после вновь накроет пустота, сжимающая горло, и усталость от собственных иллюзий. Слишком редко мы виделись, слишком мало взаимодействовали.       Я усмехнулся; нагоревший пепел тяжело упал в пепельницу.       Кот, основательно вылизав себя, будто только что вылез из душа, встряхнулся, запрыгнул на барную стойку и, задрав хвост морковкой, гордо продефилировал передо мной. Не найдя отклика, он жалостно мяукнул и уселся в ожидании, искоса поглядывая то на меня, то в сторону места на полу, где стояла пустая миска, явно намекая, что не мешало бы его покормить.       Джон накрыл крышкой сотейник, выключил воду, обернулся и замер, держа салатницу с овощами и тарелку с сырной нарезкой.       — Я не услышал тебя, — растерянно пробормотал он, пристроил посуду на столешнице и подхватил недовольно дёрнувшегося кота. — Не позволяй животному лазить, где вздумается. Он привыкнет, и потом мы замучаемся с ним. — Я выгнул бровь и хмыкнул. Жалко мне, что ли. И да, я отметил эти «мы» и «потом». Но Джон не дал всерьёз поразмыслить над этой фразой. — Ещё несколько минут, и можно будет ужинать.       Он спустил кота на пол и подтолкнул к блюдцу с паштетом. А затем взялся замешивать салат. Я улыбнулся, глядя на Джона, настолько эти обыденные, привычные для него действия были уютны. И ощущение его нужности рядом только усилилось. Не по причине удобного партнёрства, а потому, что он вселял уверенность, некую безопасность, надёжность. Он словно с математической точностью вычислил все тайны бытия, выучил их наизусть, доведя это умение до совершенства. Он был фундаментален. И для моего беспутного, бестолкового существования стал бы хорошей опорой. Но это опять были только фантазии.       — Пахнет волшебно! — бодро сказал я. Джон промолчал, сосредоточенно нарезая соломкой авокадо. — Попробую угадать… — Я принюхался. — Это определённо мясо. М-м-м… Сливки? Пармезан? Сельдерей?       — Острый чеддер, — поправил меня Джон и наконец-то соизволил поднять глаза. В них сияли озорные искорки. Может, всему виной было освещение? — Надеюсь, ты не против цыплёнка в сырно-сливочном соусе с орегано, базиликом и чесноком.       Я что, походил на идиота? Кто же в здравом уме отказался бы от такого?       — Звучит впечатляюще! — Я в предвкушении сглотнул слюну. — Мне несказанно повезло с тобой, дорогуша!       Джон одарил меня смущённой ухмылкой, забрал сигарету, затянулся и тут же вернул. Я попытался стащить ломтик сыра, но получил по пальцам.       — Потерпи немного. Лучше нарежь хлеб. — Он вручил мне доску с багетом, на которые я с ужасом уставился. — У тебя шикарная кухня, — обронил он между делом и вернулся к плите, помешивая и пробуя на вкус содержимое сотейника.       — Жаль, что я ей почти не пользуюсь, — буркнул я, принявшись с осторожностью орудовать хлебным ножом. — Разве что кофе варю, когда просыпаюсь. Нажать нужные кнопки несложно.       — Совсем-совсем не пользуешься? — искренне удивился Джон.       — Увы! К быту я абсолютно не приспособлен. Предпочитаю прибегать к услугам профессионалов. Поверь, так безопаснее и для меня, и для окружающих. — Закончив и скептически глянув на горку неровных кусков, я отложил нож. Не всем дано быть виртуозами кулинарного искусства. И испытывать угрызения совести по этому поводу я не собирался. — Но раз тебе нравится моя кухня, она в твоём распоряжении, — шутливо предложил я, — в любое время.       Джон обернулся всем корпусом, вытер руки и, оперевшись задницей о край стола, скрестил их на груди.       — Предлагаешь готовить для тебя? Я правильно понял?       Я притворился, что задумался. Подобная перспектива меня полностью устраивала. Ведь в таком случае Джону пришлось бы переехать ко мне. И возможность постоянного, а не эпизодического общения радовала.       — В общем смысле — да, — воодушевлённо подтвердил я. И уже строже добавил: — Предлагаю почаще появляться.       Джон снял фартук, положил его рядом с раковиной и вздохнул, при этом выражение его лица потеряло всякую осмысленность. Между нами опять возникло какое-то напряжение, отчуждённость больше, как бывало всякий раз, когда я проявлял инициативу, а он трусил. Даже если эта инициатива имела шутливо-ироничную форму. Он собрался было что-то ответить, даже рот открыл, но передумал и захлопнул. Вместо этого нахмурился, обошёл барную стойку и приблизился вплотную, встав между моих разведённых бёдер. Он стоял так близко, что я чувствовал тепло его кожи, тонкий запах одеколона, табака и прожитого дня.       — Помнится, кто-то обещал не торопить события, — произнёс он, наконец.       Невероятно! Он так и будет после каждого маленького шажочка вперёд бить по тормозам и возводить между нами фантомные стены? Чёрт возьми, я скоро начну встречать его с реальной кувалдой, чтобы рушить эти бастионы и не позволять отгораживаться. Представленная картинка получилась настолько комичной, что я фыркнул. Сделав последнюю затяжку, я затушил окурок.       — Ты слишком серьёзен, — бросил я достаточно равнодушно, посмотрев на Джона снизу вверх. — Я никуда не тороплюсь. Брачная церемония не входит в мои ближайшие планы.       Мы сосредоточенно пялились один на другого. Он словно пытался выискать что-то во мне, а я видел на дне его расширенных чёрных зрачков усталость и тонул в этой бездне печали. Пальцы цепко впивались в мои плечи, будто служили ему опорой, щёки расцветали лихорадочным румянцем, рот был плотно сжат. Наверное, он нервничал, но стойко хранил молчание. Сама неприступность! В итоге я сдался первым.       — Что ж! — нарочито бодро воскликнул я и встал, потеснив его в сторону. — К такому шикарному ужину требуется вино. Как считаешь? У меня как раз завалялась бутылочка сотерна тысяча девятьсот какого-то там года. Или нет, сладкое в данном случае будет неуместно. Нужно что-то помягче. Как тебе «Павийон Блан дю Шато Марго»?       Ответом мне послужило сокрушительное безмолвие. Приняв его за согласие, я собрался было сходить до бара, но Джон вдруг сцапал меня за запястье и резко притянул к себе. От неожиданности я врезался в него, остановившись в дюйме от его лица. Он, как обычно, сначала замер на мгновение, словно обдумывая правильность своих действий, но потом расслабился и сдался. Я уже привык к этому минутному протесту, ведь за ним следовала такая желанная близость. Веки его чуть дрогнули, скрывая гипнотический блеск радужки, а губы, наоборот, приоткрылись в ожидании.       Поцелуй — не взрыв, скорее лёгкое касание, похожее на снятие пробы. Осторожное, медленное и тягуче-дразнящее. Возбуждение не накрывало волной — ощущалось его робкое зарождение где-то на краю восприятия, не готовое поглотить целиком. Но затем, подхлёстнутое осознанием уединения и отсутствия преград, внезапно хлынуло по венам, пробрало до костного мозга и скрутилось тягучим томлением внизу живота.       Удивительно, как у Джона получалось довести меня до такого состояния за считанные секунды?       Прошлые разы нас сковывали обстоятельства, но сейчас, стоило оказаться в объятиях друг друга, распробовать на вкус, всё стало простым и понятным. Джон почти впаивался в меня и телом, и душой, обманчиво поддавался натиску, но в действительности подчинял себе по-мужски сильно и властно. Он жадно, торопливо целовал мои скулы, подбородок, теснее притираясь бёдрами, шептал моё имя и ещё что-то неразборчивое, но, наверное, важное. Он как-то сразу отбросил сдержанность и перестал зажиматься, но больше старался казаться открытым, нежели был таковым на самом деле.       Может, страх толкал его вперёд? Может, он боялся передумать и поэтому делал, пока сомнения не укоренились в его мозгу? Или это был шаг навстречу? Хотелось бы верить, что второе. Тем более, руки его тоже осмелели, я это отчётливо почувствовал своей задницей, когда её собственнически смяли. Жаль, что она была обтянута джинсой, а не обнажена. Подобная тактильность полнее ощущалась без одежды.       Его ласки, поначалу неуверенные, становились жёстче, грубее. Но мне нравилась эта жёсткость. Джон, несмотря на свою неопытность в плане однополых отношений, был довольно напористым. Это в нём говорили пережитки гетеросексуальности или он по натуре был таким? Предпочитал доминировать? Впрочем, это мне тоже нравилось. Я бы даже сказал: это дико заводило. В его власть я отдал бы себя безоговорочно, с закрытыми глазами. Воображение вспыхнуло яркими образами, и горячая, колючая, но вместе с тем сладостная волна прокатилась от макушки до пяток.       Он целовал меня долго, с какой-то звериной ожесточённостью, а я чувствовал этот чёртов сливочный соус с базиликом и мечтал только об одном — чтобы это никогда не заканчивалось. А потом бездумно, поддавшись импульсу, развернул его, заставив опереться ладонями о столешницу, и задрал на нём футболку до подмышек. Он не остановил, не смутился, лишь ошалело мазнул по мне взглядом и шумно выдохнул.       Я оглаживал покрытую мурашками кожу, подушечками пальцев трогал, перекатывал заострившиеся соски, ласкал языком выступающие позвонки, ловил каждый вздох, каждый гулкий стук его сердца. Потянулся к ремню и одновременно к молнии на ширинке, торопясь ощутить то, что налилось уже впечатляющей упругостью. Медленно, всё ещё пробуя границы дозволенного, я приспустил с него джинсы вместе с бельём, всего на несколько дюймов, обнажая бледные подтянутые ягодицы. Джон стиснул кулаки и отстранился. Спина его окаменела, но частое сбивчивое дыхание и то, как напрягался горячий и влажный от смазки член, выдавали жажду плотского наслаждения. Джон глухо застонал и едва заметно прогнулся, подставляясь, вдавливаясь полуголым задом в мой пах, ища большего контакта.       Я видел тревогу и нетерпение, улавливал тщательно скрываемые за вожделением сомнения: жгучее желание обладать мужским телом — с одной стороны, и страх, отторжение себя и тех кощунственных мыслей, что завладели его разумом — с другой. Мне стало немного жаль его. Он так отчаянно метался между двумя состояниями: закоренелым натуралом и тем, кто стремился к познанию своей иной сущности — молодого сильного самца, ведомого старыми, как мир, инстинктами. Тем, кто хотел быть со мной во всех смыслах.       Как было бы классно вместо бессмысленного разговора, вместо ненужного теперь ужина оказаться там, где я смог бы забыть обо всём — рядом с Джоном, в постели. Слиться в объятиях, ощутить его нежность, чуткость, неутомимость, ненасытность, в конце концов. Чтобы между нами не осталось ни расстояния, ни слов — только это бездонное единение, в котором удалось бы потеряться нам обоим.       Главное не думать о собственном возбуждении, которое болезненно жалось к грубым швам джинсов. Иначе башку напрочь снесёт. Трахаться хотелось адски.       Резкий писк таймера привёл нас в чувство.       — Твою ж мать!       Джон вздрогнул, словно от удара током, и бросился к плите, на ходу натягивая штаны. Под крышкой грозно булькало мясо. Он схватился за ручку сотейника, но тут же отдёрнул ладонь и выдал сквозь зубы пару крепких словечек. Я прикусил губу, давясь беззвучным смехом. Жалость-то какая! Весь настрой к чёрту! А я только хотел встать на колени. Вместо этого закурил, пытаясь справиться с отголосками возбуждения: оно ещё гуляло по венам, но постепенно сходило на нет, растворяясь в сигаретном дыме. У нас всё всегда шло через задницу, но даже такие мгновения — яркие, обжигающие, мимолётные — были до обидного редкими в нашей рутинной реальности. Сделав ещё одну затяжку, я затушил окурок и буднично напомнил:       — Уже определился с вином?       — Что? — Джон бросил на меня непонимающий взгляд. — Каким ещё… Мне без разницы, если честно. — Он открыл один из навесных шкафов и достал тарелки. — Это не водка. А в остальном я мало что смыслю. И кстати, — тон его стал резче, — Брайан уезжает.       — Куда? — Я не сразу сообразил, о чём речь. — В смысле переезжает?       Он не ответил. Снял пробу, добавил ещё каких-то специй, перемешал и снова закрыл крышкой. И только потом удостоил меня вниманием.       — Ему предложили участие в исследованиях космоса или что-то типа того. Насколько я понял, он поедет в составе какой-то международной научной группы в одну из обсерваторий. Он же мечтал об этом с детства. Слышал бы ты его, — улыбнулся Джон, — радуется, как мальчишка. Будто на Марс полетит.       — Да, мы однажды говорили об этом, но… — Я был в замешательстве. Новость неприятно кольнула под рёбрами. — Так скоро… И надолго?       Он пожал плечами.       — Сказал, что при встрече всё объяснит. Пригласил нас в «Феникс» выпить пива.       — Но подожди… — Я растерялся. Мысли путались, вылетая обрывками: — Куда конкретно он едет? Когда обратно? А как же Родж?       — Без понятия. — Джон приложил пятерню к груди. — Для меня это такая же неожиданность. Ты же в курсе, что по части хранения секретов Брайан с лёгкостью переплюнет приходского священника. Так что не парься, завтра во всём разберёмся. — Я рассчитывал получить больше подробностей, но Джон осадил меня: — Давай ужинать, а? Зря я, что ли, у плиты стоял.       Что ж, завтра, так завтра.              Сдавшись, я направился в ванную. И пока отмывал пальцы, не переставал думать о Брайане. Говнюк кудрявый! Ни единого намёка! Разве мы не друзья? Я знал, что рано или поздно он уедет, но всё равно расстроился. Из зеркала на меня взирал угрюмый хрен с лихорадочным блеском в глазах, бледным следом от краски на скуле и торчащими в разные стороны лохмами.       «Чего ты вечно дёргаешься? — мысленно спросил я у него. — Ну, съездит наш астроном в эту обсерваторию. Повздыхает на луну, пересчитает звёзды, перецелует все телескопы от восторга, и что там ещё потребуется. Но вернётся же».       Отражение мрачно пялилось в ответ, кривило рот и явно не предвещало ничего хорошего. И Джон был подозрительно спокоен, будто скрывал что-то. Недоброе предчувствие скоблилось за грудиной. Мне это не нравилось. Я злился и даже достал телефон, чтобы… Стоп! А что, собственно, я намеревался сделать? Завалить упрёками? Обвинить в эгоизме? Пристыдить?       Но имел ли я на это право? Это была чужая жизнь, чужой выбор. Брайан был из тех романтиков, которым мало обычного неба, которым тесно в пространстве, где горизонт наглухо закрыт стоящими впритык домами. Его всегда притягивал космос. Вот только Роджер вряд ли был в курсе его грандиозных замыслов.       Наверное, я бы не смог вот так уехать, оставив дом, друзей, любовь… Я слишком привязывался к местам и людям. К счастью, наши с Джоном интересы укладывались в рамки границ Лондона, что избавляло от неприятных сюрпризов. Я не надеялся, что Брайан одумается и поменяет решение, но при первом удобном случае собирался вправить ему мозги.       Чертыхнувшись и пообещав не выпускать ситуацию из-под контроля, я вытер руки и поспешил на кухню, по дороге захватив из бара обещанную бутылку.       — Ничего себе, какой… натюрморт! — восхищённо воскликнул я, отдавая бутылку Джону. Сервировка блюд поражала своей торжественностью. За этим точно крылся какой-то подвох. — Добавить нас в обнимку — и будет идеальный кадр для «Инстаграма».       Джон смущённо ухмыльнулся и кивнул на стул. Я сел, облокотился на стол и подпёр подбородок.       — Так это что — свидание? — уточнил я. — Или ты всё-таки решил сделать мне предложение?       Игнорируя мою болтовню, с глубокомысленным хмыканьем Джон прочитал этикетку, а затем откупорил вино и разлил по бокалам.       — Зачем ты здесь? — не выдержал я.       Он непонимающе приподнял бровь. Разве моё любопытство не логично? Молчание затягивалось, а мне осточертело вещать в пустоту. Опять возникло это противное напряжение. Я ждал хоть чего-то: объяснений, смеха или сарказма. Но не дурацких игр в молчанку.       Скоро он снова исчезнет, на несколько дней, месяц или два… Возможно, всё же позвонит и по-дружески расспросит о делах. А может, не позвонит вовсе и неожиданно нагрянет вот так же, через целую вечность. И всё это время я снова буду загоняться, сожалеть о несказанных словах, о несовершённых поступках. И придёт одиночество — липкое, противное, как похмелье после дешёвого пойла.       — Прошло полторы недели, — подчеркнул я очевидное. — И вдруг ты заявляешься, как ни в чём не бывало, без предупреждения: улыбки, поцелуи, ужин… Даже свечи и салфетки где-то откопал! Серьёзно? — Джон принялся раскладывать еду на тарелки. — Что изменилось? Это ради меня или пришёл поделиться новостями о Брайане? К чему все эти старания? Чего ты добиваешься?       Он пропустил мою тираду мимо ушей. А затем посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом и, наконец, тихо ответил:       — Физическое притяжение.       — Веская причина, — фыркнул я. Радость-то какая! Был бы собакой — хвостиком бы повилял. — Выходит, ты здесь, чтобы… потрахаться?       — А ты хочешь? — не раздумывая, ляпнул он и отчаянно покраснел.       Я завис. Вот же гадёныш! Хотелось врезать ему побольнее. Или всё же поцеловать? Не придумав ничего толкового, я схватился за бокал и немного отпил. Вопрос был не просто неожиданным — из уст Джона это звучало фальшиво, будто он проверял меня или даже бросал вызов. Но с какой целью? Я понимал, что испуганный, растерянный натурал когда-нибудь исчезнет. Появится уверенный в себе мужчина, искушённый в удовольствии и знающий, как доставить его себе и партнёру. Это неизбежно случится, если мы будем вместе. Но не вот так, в нелепой лобовой атаке.       — Прямо сейчас я не собираюсь тащить тебя в койку, — прочистив горло, осторожно произнёс я.       Говорил, и самому было смешно. Лжец из меня вышел паршивый: ещё пять минут назад мои руки сами тянулись к его ширинке. Я хотел его. Не потому, что давно никого не было (хотя и поэтому тоже), а потому, что это был он! Тот, кто вызывал во мне настолько дикое желание, что любая мысль об этом провоцировала волну медленного, острого, болезненного возбуждения.       — Ладно, все эти увёртки бессмысленны, — сдался я. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я никогда не делал из этого тайны. Но это не значит, что я согласен быть твоей подстилкой.       — Не значит… — эхом повторил Джон и сосредоточенно нахмурился. Он безжалостно ткнул вилкой в огурец, будто тот был повинен во всех несчастьях. — Всё изменилось, Фредди. Я не хочу врать ни себе, ни тебе. Я ещё не привык к этим чувствам. Они новые, пугающие и такие живые. Я стараюсь, правда, но что-то внутри меня тормозит. Во мне словно борются два человека: один вопит, что это безумие, что мне надо держаться подальше от тебя, другой велит отпустить прошлое и позволить себе быть счастливым. Это причиняет боль. Это сводит с ума. Чёрт! — Он сжал кулаки. — Какое-то дурацкое состояние. Ты пробудил во мне то, о чём я даже не подозревал. И теперь мне всё труднее уходить, всё сложнее притворяться, что ты для меня только друг.       — Тогда кто же я?       — Бойфренд, любовник… Называй, как хочешь.       Это уже перебор! Он вздумал поиздеваться?       — Хватит морочить мне голову! — вспылил я.       — Я и не собирался. — Джон избегал моего взгляда, нервно перекладывая вилку с места на место. На щеках его проступило румянцем лёгкое волнение. — Можешь не верить, но то, что я испытываю — реально.       — Дики, — я глотнул вина, чтобы промочить пересохшее горло, — дело не в том, что я тебе не верю. Но наши отношения… Хотя какие, к чёрту, отношения? Мы похожи на два поезда, несущихся по параллельным путям. Иногда сталкиваемся лоб в лоб, но никогда не едем в одну сторону! — Он помрачнел и нахохлился, как растревоженный зверёк. А чего он ожидал? Покорности? Лучше сразу внести ясность. — Я постоянно чувствую себя подонком, который склоняет к греху наивное и трепетное создание. Я словно совращаю монаха во время Великого поста. Не сказал бы, что это приятное ощущение.       — Я не так наивен, как ты представляешь, — едко парировал он. — И уж тем более не похож на тех недотрог, что больше ломаются, чем действительно не хотят. Просто…       — Что просто? Для меня всё это выглядит, по меньшей мере, нелепо. Ты натурал! Но реагируешь слишком красноречиво. У тебя даже невеста есть! — Джон выгнул бровь и улыбнулся краешком губ. Меня это задело. Смешно ему! Очередная волна злости грозила вот-вот подкатить, и я глубоко вздохнул. Раза три. Дзен не словил, но немного успокоился. — Ты оказываешь мне непритворное внимание: целуешь, занимаешься сексом, не полноценным пока, но всё же. Даже ужин вон приготовил. И решился ради меня на разрыв с женщиной, с которой встречался несколько лет! И всё равно держишь дистанцию. Я запутался.       — Ну, во-первых, я не ради тебя расстался с Вероникой, а ради собственной свободы и права выбора, как мне жить. Она неплохой человек и не виновата, что у нас разные представления о будущем. А во-вторых, всё не так однозначно.       — В каком это смысле? — запальчиво полюбопытствовал я.       Он долго разглядывал бокал, а потом разом опрокинул в себя содержимое и уставился на дно, будто там крылся ответ на самый важный вопрос.       — Я никогда не рассматривал парней как сексуальных или романтических партнёров. Раньше, когда был подростком, конечно, задумывался… — Джон усмехнулся. Мне показалось, он смутился. — И до сих пор меня привлекали исключительно девушки. А ты…       — А я всё ещё не девушка! — развёл я руками. — И никогда ей не стану.       — Именно! Улавливаешь суть?       — Э-э-э… Нет, не улавливаю. — Я моргнул, как дурак. — Говори яснее, у меня нет желания разгадывать ребусы.       — Да что тут непонятного? — загорячился он и обвёл взглядом кухню. — Меня тянет к тебе, несмотря на то, что ты…       — Мужчина? — спросил я.       — Да! И ты нравишься мне, как…       — Мужчина? — снова уточнил я.       — В точку! И я хочу тебя, как…       — Мужчину? — Я откровенно веселился, хотя повода для этого как бы не было. — С членом, яйцами, плоской волосатой грудью и трёхдневный щетиной?       — Фредди! — укоризненно воскликнул Джон. — Прекрати!       — Как угодно. — Меня явно призывали к пониманию и терпению, но я был далёк от этого. — Но это, милый мой, и есть реальность. И тебе придётся с ней мириться. Потому что другого не будет.       Джон помолчал, переваривая информацию. Достал из кармана пачку сигарет, но, так и не прикурив, положил на край стола. На тарелках, живописно поблёскивая глянцевыми от масла ломтиками томатов и перца, дожидался салат. Вот только аппетита уже не было. Пламя свечей дрожало и едва слышно потрескивало, мерцая бликами на столовых приборах. Кот носился по гостиной, наверное, гоняя колпачки от красок. Только бы не подавился этой дрянью.       С настроением творилось что-то странное. Душевный подъём сменился апатией. Я молча ждал, что же будет дальше. И готов был спорить на сотню фунтов, что ни к чему хорошему эти разговоры не приведут. Очередная драматическая пауза затягивалась. Меня утомила эта извращённая пытка. Я терял выдержку. Френдзона, даже с нюансами в виде дружеского секса — не моя тема. А уповать на то, что он когда-нибудь наберётся смелости и позволит себе открыто любить — значило играть в лотерею. Где выигрыш в любом случае обошёлся бы слишком дорого.       Внутри накапливалось раздражение.       Понимал ли я его? Возможно. Но ничего не хотел решать. От меня уже ничего не зависело. Мы всё высказали друг другу, и заключительный акт этой муторной мелодрамы должен был отыграть Джон.       И как у Тейлора хватало выдержки с Брайаном? Никогда не воспринимая всерьёз эти кризисы ориентации, я воочию убеждался, насколько нудными и раздражающими могли быть чьи-то душевные метания. Я не какой-то чёртов мозгоправ, чтобы разбираться во всём этом дерьме. Неужели так сложно принять себя? Ещё один такой вечер, и я сбегу в монастырь. Хотя нет… Завтра же наведаюсь в «Комптонс» и сниму кого-нибудь на «леопардовой» вечеринке. Крепкие задницы в стрингах — то, что нужно для поднятия бодрости. А Джон пусть дуется хоть до посинения. В конце концов, я живой человек и не давал клятвы хранить целибат.       — Не думал, что на меня так повлияет знакомство с тобой, — пробормотал он, задумчиво пялясь в одну точку. — За эти дни я себя разве что на изнанку не вывернул. Любил, злился, ревновал… Какого чёрта я в принципе ревную мужика? — И криво усмехнулся. — Это же бред! Но как представлю, что тебя трогает кто-то другой, меня аж передёргивает. Скажи мне кто раньше, что я так вляпаюсь, от души бы посмеялся. А теперь…       — Что теперь?       Он смотрел пристально и очень серьёзно. Это нервировало. Но потом он протянул руку через стол и мягко обхватил мои пальцы.       — Когда ты рядом, я чувствую, будто наконец-то нашёл недостающую переменную в уравнении, которое не получалось решить долгие годы. Ты как плей-лист любимой группы — играет на повторе до бесконечности и не надоедает. Как самая интересная книга, от которой нет сил оторваться, хотя помнишь в ней каждую строчку. Ты — взрыв мозга! — Я не выдержал и порывисто рассмеялся. Джон был поразительно красноречив. Обычно он предпочитал отмалчиваться. Улыбался да смотрел так, что всё и без слов было понятно. Может, его покусал кто-то заразно-говорливый? — Поверь, такого вихря эмоций я никогда не испытывал. Но мне нравятся эти пугающие ощущения. Нравится, что могу трогать тебя без всей этой фигни: «не сейчас», «нет настроения» или «ой, у меня ноготь сломался». — Я фыркнул. — А сегодня, пока стоял у твоей двери и тупил: постучать — не постучать, вдруг понял: вот здесь я и должен быть. Вроде как домой вернулся после длительного отсутствия.       — Тогда почему так долго не появлялся? — не удержался я от упрёка.       Я дико истосковался по его улыбке, сдержанным разговорам, по этим жадным прикосновениям, от которых перехватывало дыхание. Но какое-то сучье упрямство не позволяло сдаться так быстро. Если бы меня спросили, зачем я его подначивал, зачем сознательно пытался уколоть, я бы честно ответил, что обижен его пренебрежением. Даже несмотря на то, что старательно гнал от себя эти ненужные эмоции. Но учитывая, что особым терпением я не отличался, обида быстро перерастала в злость, отбрасывая здравый смысл куда подальше.       Но меня никто не спрашивал. И, возможно, это к лучшему.       Джон медлил с ответом, разглядывая содержимое тарелки.       — Что ж… Не хочу показаться заевшей пластинкой, но давай на чистоту и без увёрток, — припечатал я прямо в лоб, наполняя бокалы. На расшаркивания уже не было сил. — Все эти блуждания вокруг да около порядком утомили. Подозреваю, что есть какая-то проблема. И эта проблема мешает нам… сблизиться. Я вправе узнать, почему меня задвигают на второй план.       — Нет, вовсе нет… — заторопился Джон, но я не желал выслушивать оправдания. — Скажи, наконец, что у тебя на уме, или я возненавижу вашу чёртову хвалёную английскую сдержанность. Если я для тебя не просто друг, как ты утверждаешь, то твоя скрытность показывает обратное. Это наталкивает на определённые выводы. Доверься мне! И в горе, и в радости. Так вроде говорится?       Я отправил в рот очередной кусочек цыплёнка. Потрясающе! Определённо, из Джона вышел бы отличный шеф-повар. Он медленно опустил вилку, словно она вдруг стала неподъёмной, и сделал глоток вина. Пальцы его слегка дрожали.       — У отца рак, — пробормотал он так тихо, что я едва разобрал. Я нахмурился и перестал жевать. Такого поворота я точно не ожидал. — Медицина исчерпала свои возможности, а в чудеса я не верю. Мать почти не отходит от него, даже взяла отпуск на работе. От Джулии толку нет. А Вероника… — Он осёкся. Опять Вероника? Признаться, я был сыт по горло этой женщиной. Она никогда не оставит его в покое. Будто считав моё недовольство, он извиняющимся голосом добавил: — Не думай, мы почти не видимся и за всё время перекинулись парой фраз. Но она очень помогает, хотя и не обязана. Мы же расстались. И я не могу ей запретить. Лекарства и уход требуют больших затрат, я постоянно на работе, а после даю частные уроки. И всё, что ты там себе напридумывал, далеко от истины. Не видимся мы исключительно по этой причине! Других нет!       Это был оглушительный нокаут. Из меня словно выбили весь воздух, в голове не осталось ни одной связной мысли. Вся моя взращённая и взлелеянная обида с глухим стуком осыпалась, словно шаткая башня из детских кубиков. Я повёл себя как эгоистичный мудак и за все высказанные упрёки испытал жуткий стыд. Если бы от раскаяния умирали, я бы уже корчился в предсмертной агонии.       — Прости, — сокрушённо промямлил я и неловким жестом взъерошил макушку. Сначала Брайан, теперь ещё это… — Я даже представить не мог… — И осёкся.       Нужно было утешить его и как-то разделить ту боль, что он испытывал. Забрать хоть немного его усталости и беспомощности. Но в такие моменты любые утешения почему-то казались банальными, избитыми. И я понятия не имел, что делать.       — Ты как вообще? — внезапно спросил Джон.       — Я? — недоуменно переспросил я и ошарашенно уставился на него. Какой странный вопрос. Наверное, выглядел я паршиво. — Да я-то, в отличие от твоего отца, в полном порядке. Только ощущаю себя сволочью. — Он закатил глаза и даже выдавил некое подобие улыбки. — Ты сам-то как?       — Нормально. — Он пожал плечами. — Это долгая история. Мы уже смирились. Отец тоже. Он устал и ждёт, когда… — Джон отвёл взгляд. — Когда всё кончится.       — Господи, Дики…       Я поднялся и рванул его на себя. Меня переполняло столько сострадания, столько невыразимой нежности, что всё это выплеснулось в немом, но сильном объятии. Он доверчиво прижался ко мне, а я молча гладил его по волосам. Всё равно ни на что другое не был способен.       — Ты невыносимый дурак! — вырвалось у меня на нервах. — Почему ты скрываешь такие важные вещи? Ведь я же помочь тебе…       — Нет, — резко остановил меня Джон и отстранился. Он был спокоен и даже отрешён. — Не хочу вмешивать тебя в это. Рядом с тобой я забываю о проблемах, но если мы оба будем в этом вариться, то свихнёмся. Понимаешь?       — Если бы я мог хоть как-то тебя утешить.       — Можешь. Не жалей меня, я справлюсь. Просто побудь в этот вечер со мной. Только ты и я, и никаких сложностей. Давай поужинаем, выпьем… Вино, кстати, вкусное! Поговорим о чём-нибудь отвлечённом. Любая тема на твой выбор. Но прошу, ни слова о моём отце. Это слишком тяжело.       Он взял меня за руку, и мы переплели пальцы. Я поцеловал тыльную сторону ладони и понимающе улыбнулся.       — Как скажешь, дорогуша. Как скажешь.

***

      В остальном ужин прошёл довольно мирно. Темы о музыке, просмотренных фильмах и каких-то повседневных делах хоть и были избиты и заезжены, но отлично отвлекали от ненужных мыслей. Кусочком багета я собирал по тарелке соус и рассказывал о выставке художников эпохи барокко в Национальной галерее. Джон рассеянно слушал, пока речь не зашла о школе. Тогда он оживился: новый учитель, пришедший на место Брайана, был забавной личностью и уже успел вляпаться в неловкую и комичную ситуацию.       Мы смеялись, и я видел, как Джона отпускало напряжение, как он расслаблялся под действием вина, как уходила настороженность из его взгляда. Он бодро расправился с остатками салата и принялся за цыплёнка. Ах да… Голодный же. А я загрузил его кучей заморочек. Ну не мудак ли? Хотя это мы уже тоже выяснили.       Город к тому времени затопили густые сумерки. С балкона потянуло холодным осенним воздухом. Накрапывал дождь, стуча по подоконнику, словно торопливый метроном. Пламя свечей колыхалось от сквозняка, рисуя на потолке танцующие тени. Даже кот угомонился и притих где-то в гостиной.       — Останешься? — без всякой надежды спросил я, сгружая посуду в посудомоечную машину.       Джон чиркнул зажигалкой. Огонёк завибрировал в его пальцах, пока он тянул время, прикуривая. Дым закрутился колечком, растворился где-то между нами. Эти паузы… Мне придётся к ним привыкнуть.       — Останусь. Если ты не против. — Он глубоко затянулся, и пепел осыпался, как невысказанные слова. — Не хочу возвращаться к родителям.       Уголки моего рта предательски дрогнули.       — Диван или… — Я запнулся, ловя его взгляд. Глаза Джона потемнели. — Или можешь лечь со мной. Обещаю не домогаться.       Он хмыкнул, будто хотел сказать: «Это мы ещё посмотрим».       Из ванной он вышел в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер, которое тут же отбросил в сторону. От босых ступней по паркету тянулась цепочка мокрых следов. Я застыл, впитывая каждое его движение. Неторопливое, непринуждённое, лишённое стеснения. Его нагота завораживала. Он был прекрасен, немного скрытен из-за сумрака комнаты, но в то же время ошеломляюще открыт. Громко сглотнув, я содрал с себя майку, запутавшись и чуть не порвав ворот, а потом минут пять воевал с заевшей вдруг застёжкой на ширинке.       Пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы не сорваться и не разрушить то хрупкое доверие, что установилось между нами. Осторожно, боясь спугнуть, я приблизился к нему и обнял, прижимаясь к мокрой спине. Он напрягся. Но его рука тут же легла поверх моей, ведя вниз, к животу. Я нежно целовал его плечи, вдыхая цветочную отдушку мыла и слизывая языком россыпь капель; прихватывал прохладную от влаги кожу зубами, заставляя вздрагивать и покрываться мурашками.       Скользнув пальцами на промежность, я погладил мошонку, чувствуя, как поджимаются яички — инстинкт, который он не мог контролировать, а затем обхватил его полувозбуждённый член. Джон откинул голову на моё плечо и хрипло выдохнул мне в шею. Наши губы встретились — неудобно, но жадно. Его дыхание опалило вином, — горячее, чуть сладковатое. Я двигал кистью, лениво лаская, пока он не начал стонать и отчаянно толкаться навстречу. Ему было мало.       Но когда моя другая ладонь втиснулась между его ягодиц, он словно окаменел за секунду до того, как оттолкнул меня. Его реакция была тревожной и точной; никакой хмельной неуверенности, только обжигающая ясность в расширенных от возбуждения зрачках. Сжатый до побелевших костяшек кулак упёрся мне в грудь.       — Фред… Подожди… — прозвучало беспомощно, умоляюще.       В Джоне ощущался животный страх — тело жаждало, но разум всеми силами сопротивлялся. Я мог бы поклясться, что в этот момент он уговаривал себя отпустить, сбросить груз сомнений и просто принять свою сущность. Сущность самца, которого сжигала самая настоящая похоть.       — Тише, тише, не бойся, — прошептал я и погладил его по щеке. — Я не собираюсь делать с тобой того, чего ты сам с собой не делал.       Он недоверчиво глянул исподлобья, стараясь вникнуть в смысл слов. Но у него плохо получалось. Да уж, трахать женщину совсем не то же самое, что трахаться с мужиком. Я мягко подтолкнул его к кровати. Упав на простыни, он тут же привстал на локтях, ошалело шаря глазами по углам спальни. Будто искал место, в какую бы дыру залезть, чтобы спрятаться. Я усмехнулся и навалился сверху, лишая его последнего шанса на отступление. Куда он теперь от меня денется? Мы лежали лицом к лицу, абсолютно голые и возбуждённые. Вот только я был готов идти до конца, он — ещё нет.       Я обхватил оба наших члена и медленно провёл вверх и вниз, а потом ещё и ещё, всё больше наращивая темп и с интересом следя за Джоном. Он вдруг выгнулся и с отчаянием закусил тыльную сторону ладони. Его тело неудержимо поддавалось ласкам, но в глубине мутных зрачков всё ещё тлели угли сопротивления. Я понял это по тому, как его веки дрожали, а губы непроизвольно сжимались после очередного толчка. Но с каждым моим отточенным движением он смелел и раскрепощался. Так-то лучше.       Когда я ускорился, его стоны стали громче, ногти до жжения царапали и впивались мне в лопатки. Я плыл, дурея от его аромата, горячности, довольствуясь трением плоти о плоть и поступающим к краю тупым удовлетворением. Это нельзя было назвать сексом, лишь банальным сбросом напряжения. Но именно это нам сейчас и нужно было.       Я чувствовал приближение кульминации; он напрягся, вцепившись в меня мёртвой хваткой, дыхание его стало прерывистым и тяжёлым. В последний момент он попытался отстраниться, но я впился в его рот жёстким поцелуем, сражаясь за душу, отвоёвывая у трусости. Он взвыл, словно раненый зверь, и кончил мне в руку. Почти вместе, с разницей в три удара сердца, вдавливаясь в меня до боли.       Идиоты! Как можно было забыть о смазке?       Он лежал, пытаясь отдышаться, глаза были закрыты. В воздухе витал густой запах пота, мускуса и тонкий, едва уловимый — парфюма. Я пристроился рядом, не в силах оторваться, и бездумно водил пальцем по животу Джона, размазывая наше семя и наблюдая, как его член ещё подрагивал в послесладостной истоме.       — Ты всегда ведёшь в постели? — ехидно спросил Джон.       Раскрасневшийся, потный и сытый как кот, объевшийся сливок.       — Нет, это был пробный заезд. Показательное выступление. В следующий раз ты главный.       Он выгнул бровь и усмехнулся. Я чертил на его груди путанные линии, будто составлял карту территорий, которые нам ещё предстояло разведать. Теперь молчать было уютно, безопасно, да и портить это мгновение какой-нибудь дурацкой фразой не хотелось. Но один вопрос всё же не давал покоя.       — Кто такая Джулия?       — Что?       — Ты сказал, что от Джулии нет толку, когда… В общем, когда я на тебя наезжал, а ты оправдывался.       Я перелез через Джона, поднял с пола влажное полотенце и принялся оттирать нас.       — Это моя сестра.       — У тебя есть сестра? — Удивительно, как же мало я знал о человеке, с которым собирался провести остаток жизни. — Ты никогда не говорил о ней.       Полотенце полетело обратно. Завтра закину его в стирку.       — Да нечего особо рассказывать, — немного помолчав, ответил Джон и лицо его при этом приобрело странное пустое выражение. — Она немного младше. У нас нет ничего общего, мы почти не общаемся. Да и ладим не очень. Вот поэтому и не говорил. Ещё был старший брат Роберт, но он умер, когда ему было шесть лет. Я не помню его. В нашей семье это запретная тема.       Я притянул его к себе и накрыл нас одеялом. На кровать запрыгнул кот, потоптался в ногах, пролез между нами, принюхался и лизнул меня в нос.       — Не решил ещё, как назовёшь этого разбойника?       Джон переложил его на подушку. «Разбойник» нагло пристроил свой мохнатый зад между наших голов.       — Оскар.       Джон призадумался, с его губ уже готов был сорваться вопрос, но он просто согласился:       — Оскар… Круто!       — Тебе нравится?       — Вполне.       Так и знал, что он оценит!       Усталость брала своё. Джон душераздирающе зевнул и уже через минуту крепко спал. Я полежал немного, впитывая его тепло и наблюдая, как постепенно расслабляется каждая чёрточка, разглаживается каждая морщинка. Такой красивый, такой умиротворённый.       И вдруг понял: если он снова испугается и натянет личину гомофобной гетеросексуальной сволочи, я не отступлюсь. У меня не было выбора. У него тоже. Мы уже отравили друг друга горечью взаимной страсти. Мы были обречены. И пусть все существующие божества станут мне свидетелями, я по-настоящему нуждался в нём. Плевать, что будет завтра или через месяц, какой бы сложной ни была эта игра, но она стоила того! И проигрывать я не намерен. Даже при условии, что придётся пройти через тысячи мучений. Я пойду до конца. Я разгадаю эту загадку под названием Джон Дикон.