More than love

      Осень уверенно подступала к Лондону.       Жмурясь от летнего солнца, кокетливо выглядывала из-за фасадов, словно стыдливая любовница, не желающая обнажаться, куталась в поблёкшую зелень, чуть тронутую рыжими и багряными оттенками увядания, и шептала что-то ветру. А потом в миг сорвала покровы. Вспыхнула охрой и пурпуром, умылась короткими дождями и засияла алмазной россыпью, чуть припорошённая утренними туманами.       В этой пламенеющей палитре передо мной раскинулся Лондон — пульсирующий огнями, пропитанный смогом и множеством запахов: прелой листвы, стритфудов, рынков, сладковатым дымком кальянов из арабских кофеен, цветочных лавок и люксовой парфюмерии. По широким проспектам, многолюдным улочкам и набережным, как кровь по венам, струилась торопливая жизнь. И где-то в его глубинах ухало большое каменное сердце, вибрируя на асфальте, на стенах зданий, в ритме клубных битов. Он походил на гигантское живое существо — величественное, гордое и несокрушимое. А люди в нём казались ничтожными песчинками. Одинокими, никому не нужными.       Вид ночного мегаполиса — зрелище, которым невозможно пресытиться. Неважно, в первый раз или в тысячный, но эта гипнотическая суета всегда оставляла привкус восторга. И причина была не в том, что простиралось передо мной, будь то роскошные особняки, престижные отели или известные рестораны, усыпанные мишленовскими звёздами, парки, аллеи или маленькие узкие улочки. Дело было в ни с чем несравнимом ощущении величия! Будто находясь на вершине мира, я чувствовал себя королём, владеющим всем этим великолепием, полностью свободным, опьянённым от осознания, что мне доступно подобное созерцание.       С высоты двадцать седьмого этажа всё выглядело девственно чистым, понятным, радующим глаз плавными формами и приятными цветами — лживо-идеальным, как рекламный буклет. Но внизу, под лёгким флёром праздности и роскоши скрывались грязь и порок. Чей-то безжалостно оборванный смех и разбитое в дребезги счастье; чья-то боль, продажная страсть, ненависть и смерть.       Это был город контрастов: эффектный, шумный, пребывающий в нескончаемом празднике. И в то же время мрачный, замерший в равнодушном безмолвии, слепой и глухой к чужим слабостям. Он обладал магической атмосферой древности, впитавшей вековую историю, смесь наций, культур и языков. Роскошные старинные дворцы и церкви — барокко, неоклассицизм, неоготика — соседствовали с ультрасовременными высотками. Рядом с дорогущими бутиками и галереями ютились воняющие нищетой сквоты. А в подворотнях… Там торговали хот-догами, трахались и выпускали кишки.       Где-то в укромном уголке души я всё ещё хранил частичку того босоногого мальчишки, что собирал ракушки на белых пляжах Африки и доверял секреты прибою. Но с каждым годом этот обманчиво блистательный, скрывающий гниющее нутро город стирал из памяти последние крупицы далёкого прошлого. Я восхищался им. И презирал. Здесь я испытал всепоглощающую любовь, здесь же познал самую горькую потерю.       Солнце почти скрылось за горизонт, мазнув на прощание золотом по зеркальным поверхностям небоскрёбов. Вспыхнуло тусклыми лучами, высвечивая причудливые облака, и ушло на покой, погружая улицы и дома в мягкие сумерки. Вдалеке змеилась Темза, перехваченная ожерельем светящихся мостов; свинцовые воды медленно взрезала одинокая баржа и тянула за собой краснобокую посудину, набитую контейнерами.       Мне нравился этот переходный момент. Когда город, словно наигравшийся за день ребёнок, успокаивался. Когда свет поглощала тьма, едва вступающая в свои права, а на небе появлялась жемчужная россыпь звёзд. Наступало хрупкое затишье, воздух становился густым от тайны, и лишь изредка вой сирен вспарывал сонное оцепенение. Затем приходила ночь — моя муза и соучастница. Пора удивительных открытий, безумных свершений и нескончаемого вдохновения. Вот тогда я и начинал жить: творить в одиночестве или придаваться порокам.       Зажатая между пальцами сигарета медленно истлевала — я так и не научился курить, как все нормальные люди, и больше наслаждался процессом, делая редкие затяжки. В другой руке я держал бокал с вином. На деревянной подставке курилась ароматическая палочка. Мне не особо нравились благовония, они напоминали храмы, куда отец водил меня молиться Ахура-Мазде, приговаривая: «Огонь не прощает нечистых помыслов». Будто знал уже тогда, что я вырасту нечестивцем. Но Кашмира всегда их зажигала, когда заезжала в гости. Ещё одна уловка, чтобы напомнить, кто я есть — мигрант из Занзибара. Забывший о наставлениях предков, предавший веру. Опять умоляла навестить родителей, опять надеялась, что я сдамся.       Но я не хотел встречаться с отцом и выслушивать одни и те же упрёки. Как и смотреть в покрасневшее от слёз лицо матери, чувствуя себя при этом убожеством, не оправдавшим её надежд. Они так и не приняли мой образ жизни. Я так и не простил им этого непринятия.       Поэтому однажды собрал вещички и свалил.       Эту квартиру я нашёл случайно, через знакомого владельца риелторского агентства, и сразу влюбился. Просторный лофт с огромным французским окном, из которого открывалась потрясающая панорама Лондона, и удобным балконом-террасой. Ничего лишнего: высокие потолки, голые кирпичные стены в стиле промышленного дизайна, на которых будут стильно смотреться карандашные скетчи, кухня-гостиная, разделённая барной стойкой и антресольный этаж, где можно устроить комфортную спальню. Я тогда стоял посередине будущей собственности, вдыхая запах свежего ремонта, и самозабвенно мечтал: это всё — моё!       А потом узнал стоимость. Это отрезвило и несколько поумерило пыл. Южный Кенсингтон оказался мне не по карману. Владелец — старый маразматик, похожий скорее на бездушный банкомат, чем на разумное существо, был неумолим: наличка и вся целиком! Неслыханно для такой суммы! Он, видите ли, не верил в банковскую систему кредитования. И какой оставался выбор? Отказаться? Идти к родителям на поклон? Смешно. Поэтому я набрал номер единственного человека, который, не задумываясь, отдал бы мне последний пенни.       Я затушил сигарету и сделал глоток, наблюдая, как крыши слизывает тьма. Где-то внизу вспыхивали огни: то сворачивались в дрожащие спирали, то вытягивались в тонкие нити, растекаясь щупальцами гигантского морского чудовища. Сквозь лёгкие облака подмигнула первая робкая звезда; зацепившись за шпиль телебашни, застыл бледный диск луны. Долгий сентябрьский день наконец сдавался.       Сияющий «Лондонский глаз» по-прежнему вращался над рекой — точь-в-точь как в тот вечер, когда мы с Роджером хлестали пиво в «Шерлоке», празднуя его долгожданную свободу от пансиона. Радость встречи, три пинты Хейнекена — и предложение поглазеть на город с высоты четырёхсот футов показалось мне гениальной идеей.       Но уже стоя в очереди и с сомнением глядя на металлическую махину, я почувствовал предательскую дрожь в коленях. Роджер же болтал без умолку и не мог устоять на месте от нетерпения. Когда на подходе я откровенно струсил и хотел отступить, его горячие пальцы вцепились в моё запястье, и он с хохотом заорал: «Давай, Булсара! Не будь ссыкливой девчонкой!» Краснея от смущения и борясь с подступающей тошнотой, я всё же полез в эту стеклянную ловушку. Но там, наверху, его бездонный, как небо, взгляд светился таким отчаянным счастьем, что я невольно и сам заразился этим восторгом. Сердце гулко металось за грудиной то ли от головокружительного подъёма, то ли от поцелуев, что жадно срывали с губ.       Так же и мысли мои, как кабинки этого колеса, тяжёлой круговертью карабкались вверх, замирали на мгновение и по накатанной ползли дальше, вытаскивая наружу целый ворох воспоминаний. О маленьком светловолосом мальчишке с наивными голубыми глазами, о подростке, бунтующем из-за каждого запрета, о мужчине, чья красота стала острее, характер сложнее, а цинизм, как ледяная водка, обжигал, но заставлял тянуться за следующей порцией.       Таков был Роджер.       С виду милый и безобидный, как ручная граната. Но стоило сорвать чеку, и взрывная волна сметала всех на своём пути. Это было его сутью, его инстинктами, его игрой. Он не задумывался о последствиях и вряд ли когда-нибудь всерьёз размышлял о собственных чувствах. Разве что дело касалось Брайана.       Со мной было проще. Я был его отражением: таким же безбашенным, таким же доступным. Шлюхой! Для нас секс являлся простым физиологическим актом: получили удовольствие — двинулись дальше. Новый объект, новая кровать, новые впечатления. Только у него получалось выходить из этих игрищ без потерь, я же с каждым следующим партнёром становился всё более надкусанными, опустошённым. И все отчётливее понимал: моя показная лёгкость — всего лишь маска, под которой скрывалась невыносимая, унизительная правда.       Он и в мою жизнь врывался ураганом, окутывая своим запахом до раздражающей нежности, оставляя отпечатки пальцев на моей коже, пока эта близость не превращалась в невыносимую муку и в потребность одновременно. Он метил меня с эгоистичной тщательностью, будто заявлял права на собственность, чтобы затем исчезнуть, оставив после себя оглушающую пустоту. Он не догадывался (или притворялся?), насколько опасной была моя страсть, как глубоко въелась эта привязанность.       И всё же я знал иного Роджера.       Он не был бесчувственным — в этом заключался весь парадокс. За показным цинизмом вдруг проступало странное благородство и милосердие. Люто презирая светскую благотворительность, он, тем не менее, исправно финансировал хосписы и клиники через фонды своей матери. Судьба одарила его с избытком: деньгами, внешностью, удачей. Так почему бы не помочь тем, кто всего этого был лишён? Его доброта не требовала зрителей, он прятал её так же старательно, как и строил из себя бессердечную сволочь.       А для меня он был братом по крови, которую мы не делили. Родственной душой, сообщником, любовником. Мы проводили так много времени вместе, что я забыл, каково это — дышать без него. Общие победы и поражения, драки, пьянки, шмотки. Да что там! Мы и партнёрами обменивались так же беззаботно, как предавались плотским утехам. Я мог упасть в пропасть, не сомневаясь, что он тут же протянет руку. Он не предаст, поддержит и всегда будет рядом. Разве это не больше, чем любовь?       Как беглец, вырвавшийся из душного пыльного мегаполиса ради глотка живительного горного воздуха. Как умирающий от жажды, припавший к роднику. Как наркоман, знающий, что этот кайф будет стоить ломки, но не способный отказаться. Так и я жадно впитывал каждый миг с ним, запасая эти ощущения впрок и прекрасно осознавая, чем придётся расплачиваться. Но я шёл на это сознательно. Горел, возрождался и снова бросался в пекло. Потому что даже эти обугленные осколки наслаждения были дороже целого мира без него. Я бережно хранил их — мою тайную коллекцию украденных моментов. Единственное богатство, которое никто не сможет отнять.       И будь проклят этот чёртов уговор! Да, он избавлял нас от ненужных осложнений, но как же я ненавидел ту невидимую стену, что вырастала между нами всякий раз, когда сильнее всего хотелось близости. Правила оставались нерушимы — дружба превыше секса! И потому те редкие ночи в «Пэшн», где царившая вседозволенность стирала любые границы, становились для меня подарком небес.       Он никогда не будет моим. Даже если бы Брайана не существовало вовсе. Но он был! Владел им безраздельно, не подозревая всей иронии: Роджер — этот циничный сердцеед покорно склонил голову именно перед ним. А мне приходилось стискивать зубы в улыбке, топить ревность в водке и притворяться, что их счастье не режет грудь. И что самое мерзкое — я действительно радовался за них. И эта радость жгла хуже, чем любая ненависть.       Пришла пора посмотреть правде в глаза: не всем мечтам суждено сбыться. Я устал от бессмысленной надежды, от этой занозы в сердце. Устал от одиночества. Нужно утешать себя тем, что подарила жизнь, и быть счастливым без метаний, без иллюзий. Я должен отпустить. Другого выхода не было.       Прошлое не изменить. Нельзя вернуть тот день, когда я впервые увидел его на заснеженной тропинке за дальними корпусами пансиона — настороженного, замёрзшего, в глупой синей шапке. И заорать ему в лицо, чтобы убирался к чёрту и никогда не попадался на моём пути. Чтобы избавил меня от стольких лет боли.       Мысль была настолько чудовищной, что меня бросило в жар, и пальцы, сжимающие истлевшую сигарету, задрожали. Я сделал последнюю затяжку и затушил окурок. Хватит! Хватит об этом думать.       Вино нагрелось в ладонях и стало как будто приятнее. Залпом выпив остатки, я вернулся в комнату.       На диване, застыв в какой-то немыслимой позе, спал Джон. Его напряжённая спина почти не двигалась, будто придавленная тяжестью забот. Или, может, Оскара боялся потревожить: тот нагло распластался между лопаток, зарывшись носом в лапы, и тихо посапывал. Рука безвольно свисала, касаясь клавиатуры ноутбука. Синий свет экрана придавал лицу Джона мертвенную бледность, от чего становились заметнее следы усталости. «Господи, да ты же вконец…» Что-то ёкнуло под рёбрами, когда я прикрыл ноутбук, и уютный сумрак мягко заполнил пространство.       Джон резко вздохнул и вскинул голову. Глаза мутные, не в фокусе, скользнули по мне, и он застонал, выгибаясь до хруста в позвонках. Кот кувырком слетел куда-то вбок, вынырнул уже из-за плеча и ошарашенно огляделся. Я едва сдержал смех, пристраивая бокал на стол для рисования.       — Я, похоже, уснул… — Голос тёплый, с лёгкой хрипотцой ото сна. Джон зевнул и потянулся; футболка задралась, обнажая полоску живота. — Тебя долго не было.       Оскар ткнулся мордой в его ладонь, требуя ласки. Джон на автомате притянул его к груди, и тут же послышалось урчание — такое громкое, что казалось, прямо над нами летал маленький вертолёт.       — Курить ходил, — небрежно обронил я, — и задумался.       — О Брайане? — размеренно поглаживая Оскара по загривку, равнодушно спросил Джон. Но что-то в его тоне заставило насторожиться. Он поднял на меня пустой, ничего не выражающий взгляд. — Или… о Роджере?       Я почувствовал, как под ложечкой похолодело. Какая неудобная проницательность.       — О Брайане, — соврал я, ощущая, как по коже пробежали мурашки. — Разве это не странно? Он так поспешно уехал. Сбежал, что ли, от…       Джон бесцеремонно ссадил кота на пол и, перевернувшись на бок, подпёр щёку ладонью.       — От кого? — Я не ответил, и так всё было очевидно. Джон тоже молчал, рассматривая меня с насмешкой. А потом вздохнул и сказал: — Всё никак не успокоишься? Может, хватит? Они не дети и сами разберутся во всём. Иди лучше ко мне.       Я опустился рядом с диваном и вытянул ноги. Прохладные пальцы скользнули в мои волосы, разминая закаменевший затылок. Я зажмурился от удовольствия. Все пережитые волнения начали таять, как дымка, уступая место более приятым ощущениям.       — Ты отвлекаешь меня. — Моя попытка увернуться была вялой, больше для вида. Его руки обладали невероятной властью — ласкали умело, настойчиво, вызывая против воли совсем другие мысли. С трудом собравшись, я всё же отстранился. — Послушай…       — Нет, это ты послушай! — Он резко откинулся на подушку, и сразу стало неуютно. Будто снова возвёл между нами невидимую стену. — Представь, что тебе предложили несколько выставок в известных галереях Нью-Йорка, Токио, Парижа, Лондона…       — Это называется арт-тур, — буркнул я.       — Неважно. Представь только, что на неопределённое время ты уезжаешь в этот арт-тур. Другие страны, новые места, люди… А главное — о тебе наконец-то узнают! Ты станешь знаменитым! Потому что иначе и быть не может. Ведь ты достоин этого! — Он наклонился близко-близко к моему лицу и погладил по щеке. — Неужели откажешься?       Я фыркнул, но за рёбрами уже зарождалось знакомое волнение. Любой художник продал бы душу за такой шанс — выставляться у Сильверстайна или Темплона! Не говоря уже о «Тейт» или «Музее Гуггенхайма». Это как поймать удачу за хвост! В памяти тут же всплыла единственная выставка, прошедшая в «Галерее Саатчи» почти незаметно. Невнятный обзор, от которого до сих пор сводило скулы, и один проданный холст! Джон, не отрываясь, разглядывал меня и ждал ответа.       — Конечно же, нет! — раздражённо воскликнул я.       — Даже если потребуется оставить меня?       Фраза повисла в воздухе, прежде чем достигла моего сознания. Это был удар ниже пояса.       — Так нечестно! — прошипел я.       Джон криво усмехнулся. Он знал, куда бить. Загнал в ловушку, как наивного ребёнка, неспособного защититься. Вот только мне пришлось слишком многим пожертвовать ради счастья близких людей! Чёрт возьми, я даже свёл их, осознавая, какие мучения придётся испытать. И всё это вот так по-дурацки будет разрушено? Ради чего? Но Джону этого не понять. Да и не нужно.       — Каждая картина — это отражение художника, — тихо сказал я, глядя в темноту, где гибкой тенью крался кот. — Его мыслей, его эмоций, его настроения. Не просто механическое движение кисти, а сложный, многогранный процесс созидания. Это иное измерение, которое целиком поглощает. Я хочу, чтобы люди увидели мир моими глазами, почувствовали то же, что и я. И если есть шанс оставить после себя что-то поистине великое, то, на что будут смотреть даже через сотни лет и восхищаться… Разве можно отказаться от такого?       — Тогда почему Брайан должен? — Джон выдержал торжествующую паузу. — А как же его мечта? Разве она его не поглощает? А ведь ты ещё в «Фениксе» повёл себя с ним не лучшим образом! И сегодня всю дорогу до аэропорта куксился, будто он предал тебя. Зачем? Думаешь, ему легко далось это решение? Он не развлекаться поехал, а писать диссертацию! Это его будущее! — горячо напирал он, а потом добавил чуть тише: — К тому же никто не обязан отчитываться за свои поступки.       Крыть было нечем. И хотелось бы возразить, да какой смысл. Внезапно я ощутил всю тяжесть последних дней. Усталость от себя, от собственной рефлексии. Я с сожалением посмотрел на пустой бокал на столе. Напиться бы трусливо, до беспамятства, до состояния, когда терялась связь с реальностью. Виски или водка? Интересно, что быстрее вырубит? Я забрался на диван к Джону, прижавшись щекой к его плечу. И он — без протестов — обхватил меня так крепко, что на секунду показалось: ещё чуть-чуть и кости затрещат. Но этого мне как раз и не хватало.       — Ладно… Ладно, — выдохнул я. Напряжение постепенно отпускало. — Я вёл себя как эгоистичная скотина и теперь мне стыдно. После такого разноса остаётся забиться в угол и не…       Джон не дал договорить. Внезапно навалился сверху и поднял моё лицо за подбородок.       — Давай-ка… — раздался рядом с ухом его обволакивающий шёпот, — займёмся чем-нибудь приятным.       Его большой палец намеренно медленно провёл по моим губам, заставляя сглотнуть. Он будто стирал все упрёки, весь сочившийся яд, выплеснутый в порыве злости. Язык дразняще лизнул, проникая за преграду зубов, и тут же исчез. Я подался навстречу, ловя этот призрачный поцелуй, требовательно, ненасытно, словно утоляя жажду. Я застонал, цепляясь за плечи, и с трудом осознавая происходящее.       В голове пульсировало: как так вышло? Почему из нескольких миллиардов людей именно он оказался настолько необходим? Почему именно он пробудил эти новые сильные эмоции? Обычный человек, с виду ничем не примечательный. Но когда он так смотрел, гипнотизируя зеленью радужки, когда улыбался так искренне, по-мальчишески, когда сжимал бёдрами и трогал, отравляя своей нежностью, мы становились едины, как два творца, писавших своими телами очередной шедевр!       Его дыхание смешалось с моим — горячее, неровное — и в этот миг я понял всю нелепость своих метаний. Как можно сомневаться, когда его сердце стучало в унисон? Когда каждый его вдох становился моим вдохом? О нет, Джон не был актом протеста. Я никому и ничего не пытался доказать. Он был моим спасением, моим счастливым билетом, моим мятежным покоем и тихим счастьем.       Наша близость стирала болезненные воспоминания. И стало проще игнорировать ту глубинную боль, что поселилась в душе много лет назад. Она съёживалась до размеров крошечной точки, всё реже давала о себе знать и почти не мучила. Иногда мне удавалось не думать вовсе. Но в моменты одиночества, когда в квартире стояла тишина, а телефон молчал — она возвращалась. Эта глухая, ноющая пустота под рёбрами, знакомая до тошноты. Две раны в сердце — невыносимое мучение. Но, чёрт возьми, как же прекрасно любить вдвойне!       Говорят, мы сами выбираем свою судьбу. Я интуитивно закрывался ото всех, позволив лишь одному человеку тронуть мою душу. Не верил в полумеры, не умел любить вполовину, поэтому отдавал себя всего. Такой уж у меня характер. Безнадёжный романтик, влюблённый в саму любовь, готовый на всё, чтобы это состояние длилось вечно.       Но Роджер предпочёл дружбу.       Возможно, Джон выберет иное?       Мы с упоением срывали друг с друга одежду, когда раздался звонок. Джон, ругаясь сквозь зубы, вытащил телефон из бокового кармана джинсов и принял вызов. Женский голос в трубке захлёбывался между рыданиями и кашлем: «Артур… Реанимация…» Мы замерли — его ладонь всё ещё лежала на моём животе, но в глазах уже читалась холодная ясность.       — В какую больницу? — отчуждённо, почти равнодушно спросил Джон.       Он сел на край дивана, спина сгорбилась напряжённой дугой. Я больше ничего не слышал, но по бледному лицу догадался, что дело — дрянь. Когда он начал метаться по комнате, собирая вещи, я молча вызвал такси. Предлагать себя в качестве водителя было бы бестактно. Его горе теперь имело чёткие границы, и я в них не входил.       Дверь захлопнулась. Я стоял, прислонившись к косяку, и тупо слушал эхо торопливых шагов в подъезде. Очнулся, когда кот потёрся о штанину, на автомате добрёл до холодильника и достал бутылку водки.

***

      Мне опять приснился этот сон.              Я стоял посреди Оксфорд-стрит, прижатый людским потоком к витринам универмага «Селфриджес». Ослепительный свет резал глаза, превращая прохожих в размытые тени. Среди них мелькали знакомые лица: родных, друзей, случайных любовников… Они бросали на меня полные сожаления взгляды и спешили прочь. Брайан виновато улыбнулся и ловко запрыгнул на подножку уходящего автобуса. Не оглянулся даже — только небрежно отмахнулся, будто отгоняя назойливую муху. Роджер, всегда такой надёжный, в этот раз сделал то, чего я никак не ожидал: демонстративно поднял воротник куртки и торопливо скрылся в толпе, претворяясь, что мы незнакомы. И только Джон замедлил шаг. Его губы равнодушно прошептали: «Прости, но я не могу быть с тобой». И он тоже оставил меня. В растерянности я смотрел им вслед, не представляя, в какую сторону бежать, чтобы найти хоть каплю человеческого тепла.       Внезапно мир разлетелся на осколки, я падал сквозь асфальт, сквозь толщу земли, сквозь само время. Очнулся уже на огромной кровати в своей роскошной спальне, ставшей вдруг чужой и пугающей. Потому что я умирал. Всё те же люди молча подходили к постели, с грустью наблюдая за моей агонией. Они не прощались, они отпускали меня. Из-за их спин медленно наступал плотный ледяной мрак. Я пытался отползти, но не мог пошевелиться. Он поглощал меня дюйм за дюймом, сковывая движения, парализуя дыхание. Даже кричать пробовал, но звук застревал в горле, и меня никто не слышал. Последнее, что я видел, были их слезы — не сочувствующие капли, а яркие звёзды, чьё сияние обещало призрачное спасение. И я тянулся к ним изо всех сил, но только глубже проваливался в пустоту.       Проснулся рывком, балансируя на грани реальности и всё ещё ощущая цепкую хватку морока. Во рту пересохло, сердце колотилось, как загнанное, а тело пробирал озноб, хотя верблюжье одеяло отлично согревало, и в комнате было душно. Оскар фыркнул, выразив недовольство, что его потревожили, потянулся и грациозно спрыгнул на пол. Человеческие кошмары его не впечатляли.       Четыре утра. И поспал-то всего час, а словно прожил целую безрадостную жизнь. Опять весь день буду сам не свой: вяло слоняться из угла в угол, раздражаться по пустякам и пить чай. Или водку. Опять буду гонять мысли по кругу. Покурить бы и выпить чего погорячей. Я спустился на кухню, налил воды в чайник и включил. Долго и бестолково искал пачку сигарет, лежавшую прямо перед носом. Раздвинув створки балкона, я поёжился от промозглого воздуха и с наслаждением затянулся. Дым невесомой струйкой поплыл в чёрное небо. Чёрт, как же холодно! Надо было кардиган накинуть, но возвращаться в спальню не тянуло.       Октябрь подходил к концу, методично вытравливая поблёкшие краски и превращая Лондон в безликое месиво. Тяжёлые сизые тучи цеплялись за крыши, нависая над городом. Мокрый ветер с залива скрёбся в окна; монотонные дожди размывали высотки Сити, застывшие вдали. Зима приближалась… А хотелось лета, свалить куда-нибудь на острова поближе к солнцу и морю. Хоть к чёрту на рога, только бы подальше отсюда. И обязательно с Джоном.       Но его не было. Интересно, как он справлялся после всего, что случилось?       О ногу потёрся Оскар, встал на задние лапы и потянулся ко мне.       — Привет, дружок. — Я затушил сигарету и подхватил его на руки. — Соскучился? Или просто манипулируешь, чтобы получить еду?       Протяжное мяуканье не давало ответа на вопрос. Пронзительные зелёные глаза, точь-в-точь как у Джона, смотрели внимательно и чуть укоризненно. Пискнул чайник. Я наполнил кошачью миску паштетом, а себе заварил пакетик травяного чая — единственное доказательство, что Джон когда-то бывал здесь.       Он не оставлял после себя вещей, даже случайно забытой мелочи, зубную щётку и ту брал из моих запасов. Редкий гость, появляющийся ровно настолько, чтобы поддерживать во мне эту глупую надежду: однажды ожидание закончится. Но пока только ускользал, как и в тот вечер, когда мы проводили Брайана. Когда отец его попал в больницу. С тех пор прошёл почти месяц, а я получил одно сообщение: «Занят похоронами. Не скучай». Два предложения — и целая пропасть невысказанного.       Что означало это «не скучай»? Запрет? Напутствие? Или он действительно думал, что я мог просто взять и перестать? Я знал, что он вернётся. И это знание не мешало мне изводиться от тоски и неизвестности. Клялся же себе, что не стану так загоняться. Но слишком часто хватался за телефон, снова перечитывал эти строки, выискивая скрытый смысл. Порывался позвонить, чтобы услышать голос… И сдавался.       Стоило бы научиться терпению.       Тишина в квартире давила на нервы. Даже привычное копошение Оскара не приносило покой. Днём я хоть как-то справлялся, особенно когда приходи Питер и развлекал своей болтовнёй, но ночью, ложась в холодную, неуютную постель, одиночество становилось невыносимым. Ворочался часами в темноте, не в силах уснуть, запертый в кругу одних и тех же мыслей. Что самое страшное — не воображаемые монстры, прячущиеся в шкафах или под кроватью, а гнетущее ощущение собственной ненужности. Вот почему я с головой бросился в работу, вкалывая до изнеможения, пока мозг не отключался. И что странно, проваливаясь в забытьё, я испытывал почти облегчение.       С чего вдруг я решил отказаться от прошлого и сковать себя крепкими узами мнимого супружества?       Раньше мой день начинался не только с кофе или чистки зубов, я задавался одними и теми же вопросами: какую вечеринку выбрать? Какие шмотки надеть? Кого бы сегодня трахнуть? Всё подчинялось этому примитивному плану. Клубы, алкоголь, наркотики, нескончаемая череда порочных связей — словно переспав со всем гей-сообществом Лондона, я смог бы заткнуть эту дыру внутри. Мой мир крутился вокруг двух интересов: тусовок и искусства. Необходимость зарабатывать деньги и редкие перерывы на сон едва вклинивались между ними. Остальное меня мало трогало.       Был ли я при этом счастлив? Такой вопрос не возникал.       Сейчас, даже в «терапевтических» целях, секс перестал себя оправдывать. Страсть, в те краткие мгновения физического удовольствия, лишь порождала иллюзию близости. Чтобы потом оставить более горькое послевкусие. Чужие тела не приносили радости. И все эти имена, все эти лица были напоминанием о том, что, в сущности, я оставался бесконечно одинок. Я превращался в того, кем никогда не хотел быть: в потасканного стареющего гедониста, которому не было ещё и тридцати.       Тридцать… Какая-то магическая черта, своеобразный Рубикон для мужчин, где начиналась та самая «переоценка ценностей». Так писали в модных журналах. А знакомый психотерапевт (был и такой опыт) называл это «кризисом взросления». Я ещё цеплялся за последние островки беззаботной молодости, когда можно было не думать о завтрашнем дне и плыть по течению вечного праздника. Но перемены уже витали в воздухе. Я ощущал нутром их неотвратимость. И жизнь — привычная, как дыхание — всё стремительнее ускользала сквозь пальцы, песчинка за песчинкой.       Что я вообще знал о жизни? Что за победы приходилось платить поражениями. Что любовь — такой же мираж, как свобода. Что потерь неизмеримо больше. А старость и смерть не заключали сделок. «Таков закон бытия», — вздохнул бы Брайан. «Не кисни, дорогуша!» — передразнил бы меня Роджер. А Джон… Как мне казалось, он был от всего этого далёк.       Я же вертелся перед зеркалом, впиваясь взглядом в своё отражение — не выискивая счастливого человека, скорее страшась обнаружить первые признаки увядания. Хотя пока для этого не было причин. Природа дала мне необычную, но привлекательную внешность. Даже крупные, чуть выступающие зубы — моя неизменная неловкость, не портили, а добавляли шарма. Я никогда не истязал себя диетами или изнуряющими тренировками. Зачем, если существовали спа-салоны? Или мне просто повезло.       Нет ничего хуже мужчин-геев, одержимых молодостью и красотой!       В этом мы переплюнули даже женщин. Косметическая индустрия ловко жонглировала нашими комплексами и тщеславием, чтобы потом продавать «волшебное спасение». Агрессивный маркетинг, цель которого — банальное обогащение. И мы с лёгкостью велись, становясь заложниками стереотипов, и радостно скупали очередное «чудо-лекарство». Будто старость была болезнью, а не естественным ходом вещей.       Жаль, в каталогах не было раздела «Любовь».       Не той, что торговали на развес в клубах и подворотнях по цене хорошего куска мяса. А той единственной, ради которой хотелось отдать себя целиком, без сомнений, без выгоды. Как в детстве, когда чувства свободно струились по венам, вскипали в крови, переполняя до краёв. Мы не задумывались о последствиях, а просто жили этим — горячим, необузданным, настоящим.       Психологи, нейробиологи и вся эта научная братия сказали бы, что это всего лишь гормоны и химические реакции. Поэты, витая в иных реальностях, назвали бы это полётом души. Но я-то знал, насколько сладострастной и разрушительной бывала эта стихия. Я — Фаррух Булсара, и где-то внутри всегда оставался тем мальчишкой, который когда-то без памяти влюбился в своего маленького друга. Пронёс это светлое и тяжёлое чувство через годы. И всё ещё любил. Даже если старался убедить себя в обратном.       Но детство, когда ещё жила вера в чудеса, давно закончилось, оставив горечь несбывшейся мечты. Как бы я хотел увлечься кем-то ещё. Не получилось. Я проиграл. Роджер стал моим самым сокрушительным поражением. И хотя он пробил в моём сердце огромную дыру, там осталось ещё место для надежды. Достаточно места, чтобы втиснуть мою привязанность к Джону.

***

      Чай давно остыл, а панкейки, заботливо приготовленные моим помощником, превратились в отвратительное месиво. Если бы не Питер, я бы подох с голоду. Но сейчас его старания одним своим видом вызывали лёгкую дурноту.       Я всё сидел и смотрел, как постепенно светлело небо. Как косые струи дождя срывали клочья тумана с крыш. Рядом на стуле, подвернув под себя лапы, дремал кот. Начался ещё один день ожидания. Я сполоснул посуду, налил коту чистой воды и всё это время раздумывал, чем бы заняться. Вариантов было немного. Вернуться в постель, прихватив с собой мохнатого компаньона, завернуться по уши в одеяло и попытаться всё же поспать. Или включить «Кабаре» и вволю пострадать — причину-то найти несложно. Или… Сделать, наконец, то, что давно откладывал.       Я потянулся, разминая затёкшие мышцы, и направился в мастерскую. Дверь открылась с тихим скрипом. Задёрнутые жалюзи на узком окне под потолком создавали плотный сумрак. В нос ударили знакомые волнующие запахи краски, растворителя, тёплого дерева. Это было особенное место — мой магический мир, где воспоминания обретали форму, а запечатлённые образы и мгновения продолжали жить своей тихой жизнью. Где мне не нужно было притворяться. Здесь я был собой.       Щёлкнул выключателем. Яркий свет залил пространство: стеллажи в углу, заполненные книгами по искусству, разбросанные на столе альбомы и карандашные скетчи, картины на этюдниках и на подрамниках у стен. «Надо бы навести порядок и определиться с работами для выставки», — мелькнула мысль, но я отложил её на потом. Для начала собрал с пола обрывки, скомканные листы, обломанные грифели, пустые тюбики и баночки, отправив всё в мусорное ведро. Кисти рассортировал и поместил в органайзер. Убрал в ящик мастихины и баллончики с фиксативом. Карандаши разложил по коробкам. Взгляд зацепился за папку с рисунками, я открыл её и сам не заметил, как увлёкся разглядыванием.       Десятки набросков в разных техниках: уголь, сангина, акварель… Одни и те же изящные запястья, одни и те же тонкие пальцы. Едва касаясь, я погладил шероховатую бумагу, будто мог почувствовать их тепло. Руки Джона такие красивые, почти живые. Я прикрыл веки, на миг погружаясь в незабытые ещё ощущения: как они ласкали меня, скользили по моей коже, то нежные, то страстные. Как дарили столько удовольствия… С гулко бьющимся сердцем я собрал эти листы в отдельную стопку — только для себя, ничьих посторонних глаз это не касалось.       Я вздрогнул, когда на стол бесшумно запрыгнул Оскар. Настороженно прижав уши, принюхался и уставился на меня, будто спрашивая: «Можно мне тоже поучаствовать?» Не встретив возражений, он важно прошёлся передо мной, поиграл ластиком, пока не смахнул его на пол, и устроился прямо посередине, всем видом показывая, кто здесь главный.       Решив потерпеть с приятными мыслями о Джоне до вечера, я принялся разбирать скетчи: идеи будущих картин, ворох зарисовок, которые, возможно, никто и никогда не увидит, и откровенный хлам. Потом взялся за альбомы. Так много тех, кого я любил, кем восхищался. Хендрикс с его неистовством, Леннон в круглых очках, Джаггер с вызывающей ухмылкой, Меркьюри в короне — их карандашные портреты теперь висели в гостиной. Сестра, совсем мелкая, со смешными бантами. Мама — такая счастливая. Мери? Чёрт меня дери, она-то здесь откуда? Брайан. Снова он — полуобнажённый, с мягкой улыбкой и умным взглядом. И кудри эти, которые я мог рисовать часами…       Мы вроде помирились. Он даже прислал в честь дня рождения (хоть и с запозданием) голландскую пастель! Вот только поблагодарить я его так и не смог: он уже который день не выходил на связь. Но об этом я тоже не хотел сейчас думать.       Следующие несколько альбомов с этюдами времён Илинга и более поздними пейзажами я лишь бегло просмотрел. Многое перенесено на полотна — уже неинтересно. Остался последний, тот, что облюбовал Оскар, свернувшись на нём клубочком. С пожелтевшей и потрёпанной обложкой, где хранились самые ранние рисунки. Скорее, неуклюжие попытки запечатлеть счастливые эпизоды детства: Каменный город с его ветвистыми узкими улочками, пропахшими рыбой и солью, выбеленные жарким солнцем ракушечные пляжи, моряки с обветренными суровыми лицами, уходящие на промысел, друзья, с кем делил одну комнату в пансионе. И Роджер…       Вот уж кого было действительно много! Будто я пытался ухватить каждый этап его взросления. Вот он — вечно взъерошенный, с широкой улыбкой или с высунутым языком, жующий что-то с надутыми щеками, сосредоточенный, хмурый, задумчивый… Такой разный, но всё тот же раздолбай. Люди вроде Роджера редко взрослели до конца, словно нарочно сохраняя в душе частичку непоседливого ребёнка. Это придавало им странное очарование. И уж точно не оставляло равнодушным.       Столько лет прошло, а я до сих пор помнил, как впервые нарисовал его. Это было наше тайное место: тёмный переход, ведущий к одной из башен, высокое стрельчатое окно с обшарпанным подоконником, скрипучая лестница на чердак. Именно там был наш первый поцелуй. Там же мы поклялись друг другу в вечной дружбе.       Я резко захлопнул альбом, сложил его вместе с остальными и убрал в стеллаж. Не хотелось снова погружаться в эти эмоциональные дебри. Разбуженный Оскар потянулся, зевнул во всю пасть, обнажая клыки, и воззрился на меня с немым вопросом. Проголодался, похоже. Да и мне не мешало бы выпить кофе. Но осталось совсем немного: выбрать картины и принять, наконец, решение насчёт выставки.       Чего я ждал? Напутственного пинка от судьбы? Или боялся очередного провала? Сейчас, глядя на свои творения и зная, сколько сил вложено в них, я понимал: шанс упускать нельзя. Время так быстротечно. Его не перемотаешь назад, не отложишь про запас. Нужно пользоваться всеми возможностями, которые подкидывала жизнь, чтобы потом не пришлось корить себя за трусость.       Джон подбодрил бы меня, мягко похлопал по плечу и сказал бы что-нибудь до жути правильное. Но в голове чётко звучал голос Роджера: «Не будь ссыкливой девчонкой, Булсара!» Вот кто заражал меня своей уверенностью, вот кто вдохновлял меня ещё с детства. Ему всегда было плевать на мнение окружающих. Этому он учил и меня. Но я всё равно чутко прислушивался к тому, что говорили обо мне люди. Пожалуй, самым страшным было выглядеть смешным или скучным в их глазах. К счастью, эта планида обошла меня стороной.       Я выбрал несколько работ: урбанистический стиль, мрачная безысходность с проблесками человечности. За каждой — чья-то трагедия. И тот Лондон, который не показывали на рекламных буклетах. Который предпочитали не замечать.       Девочка под ветхим зонтом, отдающая бродячей собаке последний кусок. Дитя сквотов и социальной деградации. Как сложится её судьба? Бездомный старик, сидящий на тротуаре с табличкой: «Пожертвуйте на билет до рая». Ветеран Войны в Персидском заливе, ставший тенью этого города. Маргарет — очаровательная старушка в поношенных шляпке и пальто, окружённая пятью бульдогами. Некогда известная актриса театра, теперь выгуливала чужих собак. Она с удовольствием «позировала» за пару фунтов, поскольку остро нуждалась в деньгах, но с достоинством леди отказывалась, если я предлагал больше.       И на других холстах проступал тот же упадок, лишь прикрытый лаком и обрамлённый стильной рамой. Но сильнее всего во мне отозвались именно эти три. Особенно «Маргарет», за её честность и неистребимый оптимизм. Неудивительно, что они приглянулись одному японскому коллекционеру. Он называл их «тёмной поэзией лондонских улиц». Из галереи они отправятся в Осаку.       Пейзаж, написанный в подарок Джону и его матери, я отставил в сторону — слишком уж он выделялся идиллистичностью и романтической наивностью пасторали. Чёрт, надо, наконец, вызвать курьера. Кот спрыгнул со стола и принялся тереться о мои ноги, громко мурлыча. Что ж, намёк был понятен.       «Ладно, ладно…» — мысленно сдался я, чувствуя, как желудок скрутило от голода. Разве что ещё одно дело требовало внимания. Я достал из кармана телефон, разблокировал и написал куратору выставки — он ждал моего ответа уже неделю: «Я согласен». И тут же под звуки «Love Me Like There's No Tomorrow» на экране высветилось имя Роджера. Я принял звонок.       — Ну, привет, дорогуша, — улыбаясь, пропел я и выключил свет в комнате.       Дверь за мной с тихим стуком закрылась.

***

      Оскар уже десять минут сидел неподвижно на полу и гипнотизировал шкаф-купе. Ждал, когда откроется проход в Нарнию? Походил туда-сюда, поскрёбся лапой о створку, помяукал. С той стороны молчали. Видимо, поняв, что Нарния сегодня закрыта, он лениво запрыгнул ко мне на постель и устроился в ногах.       Я усмехнулся и вернулся к просмотру неожиданного сюрприза, обнаруженного под подушкой. Это была потрясающая книга — творения великих мастеров эпохи Ренессанса. Рафаэль с его плавностью форм и буйством красок. Тициан — гений игры света и тени, на чьих картинах мрачная скорбь переплеталась с откровенной чувственностью. Дюрер с его одержимостью деталями. Босх, чьи миры пугали и завораживали одновременно.       Недавно я видел это издание на «Ибее» и собирался купить в будущем. Но Джон опередил меня. Если бы не карточка с поздравлениями, вложенная между страниц, вряд ли я догадался бы, кого благодарить за такой великолепный подарок. И главное — когда успел-то?       Тишину прорезал писк интеркома. Я вздрогнул и посмотрел на часы: половина одиннадцатого ночи! Кто бы это мог быть? Если бы не уверенность, что Роджер находился в Америке, я бы поставил на него. Хотя он обычно звонил… Тут же пришло сообщение: «Пустишь?» Едва сдерживая счастливую улыбку, я подскочил с кровати и ринулся вниз. На экране маячила знакомая рыжая макушка; палец на автомате нажал кнопку входа на панели. Не успел я опомниться, как раздался лёгкий, но настойчивый стук.       Джон изменился. Короткая стрижка, в глазах настороженность и радость, и ещё столько всего — уму непостижимо! Обезоруживающая ухмылка, по которой я дико истосковался. Но в то же время казалось, будто весь этот месяц он добирался до меня пешком через вересковые пустоши Шотландии. Осунувшийся, болезненно помятый, как с жуткого перепоя, мокрый, хотя одной рукой прижимал к груди зонт. В другой болталась большая спортивная сумка.       — Ты чего так поздно? — вырвалось у меня, когда я закончил его рассматривать.       — Пробки, мать их, на многие мили вокруг. Отбивают всякое желание покупать машину. На метро быстрее, но со всем этим добром пришлось вызывать такси. Ещё дождь зарядил.       Джон передёрнул плечами. Замёрз. Чёрт, где мои манеры? Шире распахнув дверь, я втянул его в квартиру. Он опустил сумку на пол и устало привалился к косяку.       — Выглядишь дерьмово. — Джон кивнул, смущённо улыбаясь. — Может, чаю? Или водки? Ты голоден? Хочешь чего-нибудь?       — Я так соскучился и хочу… — Он споткнулся и глянул на меня исподлобья. — Я всего хочу. Но боюсь, у меня не хватит сил ни на что. Я столько времени толком не спал. Дома невыносимо, мама постоянно плачет, Джулия истерит по каждому поводу. Столько уныния, хоть на улице ночуй.       — Мне жаль твоего отца, Дики… — начал было я, но под его тяжёлым взглядом заткнулся.       — Не надо… — Он прикрыл веки. — Всё закончилось. Его больше нет. — И, вздохнув, хрипло пробормотал: — Не против, если я останусь у тебя? То есть… с тобой. Если твоё предложение ещё в силе? — Увидев, как я удивлённо вздёрнул бровь, он пояснил: — Насчёт безраздельного владения твоей кухней.       — Ах, вот о чём речь! — засмеялся я. — Конечно, не против. Моя кухня в твоём полном распоряжении. Как и всё остальное.       Джон пропустил мой намёк мимо ушей и вообще всем своим видом напоминал человека, готового отключиться прямо на месте. А я, несмотря на сидевшие глубоко сомнения, был бессовестно счастлив. Наконец-то он решился.       — Тебе нужно выспаться.       — Да и в душ сходить. Но сначала вот… — Джон вытащил из-за пазухи взъерошенного пятнистого котёнка. — Это тебе!       Я опешил, не веря своим глазам. А потом огляделся в поисках Оскара. Ага! Тот уже сидел в засаде под журнальным столиком и внимательно следил за происходящим.       — Это ещё что за зверь? В ближайшей подворотне поймал? У него вон ухо разорвано. А вдруг он заразный?       — Почему сразу в подворотне? — возмутился Джон. — Это Ромео! Посмотри на его глазки. Ну вылитый же! И мордашка такая романтичная. А ещё он обработан и привит — так мне сказали в приюте. Не переживай, они подружатся.       Я недоверчиво хмыкнул. Но Джон не разделял моих сомнений. Сунул мне обалдевшего спросонья кота и стал раздеваться. Я поднял Ромео за шкирку, отчего тот протестующе мявкнул. Задёргался, подтянул задние лапы и принялся царапаться и вырываться. Боевой какой! Оскар, видимо, учуяв собрата, тихо подкрался и вытянул шею, принюхиваясь к новым запахам.       — Сколько ему? — спросил я, укладывая зверёныша поудобнее.       Тот как-то сразу угомонился, свернулся клубком и затарахтел жмурясь.       — Месяцев пять или шесть. — Джон пожал плечами. — Так что это первый, точнее, уже второй взнос за аренду. В общем, разбирайся пока с живностью, а я…       Он махнул в сторону спальни, подхватил сумку и направился к лестнице. Ситуация приняла неожиданный поворот. Я остался с двумя котами, не имея ни малейшего представления, как всё уладить без потерь.       «Разобраться» удалось только к часу ночи. Эти мелкие диверсанты упрямо не хотели идти на контакт: шарахались друг от друга, сносили всё на своём пути, прятались по углам и угрожающе шипели. И на меня за компанию, когда я пытался их вытащить из самых немыслимых мест. Правда, после двойной порции паштета атаки немного поутихли, и противники разошлись с неким подобием приличия. Оскар униженным аристократом воцарился в любимом кресле и принялся вылизываться. Ромео же забился за диванные подушки, откуда продолжил вести тайное наблюдение. Надеясь, что шаткое перемирие продержится до утра, я погасил свет и, поднимаясь в спальню, подумал: «Не приведи Создатель исчезнуть Джону ещё на месяц. Он тогда целый выводок притащит. С него станется».       Джон дрых поперёк кровати, даже не удосужившись её расправить. Его голый зад, едва прикрытый полотенцем, призывно белел в темноте. Руки так и чесались стиснуть, зацеловать, укусить, чёрт возьми! Разбудить обладателя этих упругих соблазнительных ягодиц и заняться чем-нибудь очень развратным. Почувствовать его внутри, наконец!       Я тоже соскучился, между прочим! И секса у меня не было с прошлой жизни!       Но как примерный хозяин, я достал из шкафа плед и осторожно накрыл Джона, а сам прилёг рядом, стараясь избегать лишних прикосновений. Его сон был беспокойным: ресницы подрагивали, губы то сжимались, то шептали что-то неразборчивое. Я зажмурился, вдыхая знакомый запах. «Завтра. Всё завтра», — улыбнулся я, закрывая глаза. Сегодня достаточно того, что он здесь.       Проснулся, казалось, через минуту от звенящей в ушах тишины. В комнате было сумрачно — непонятно, ночь ещё длилась или уже наступило утро. Джон лежал рядом, уставившись в потолок, и молчал. Лицо его ничего не выражало, только сведённые к переносице брови выдавали напряжённый умственный процесс.       — О чём это ты так старательно хмуришься? — спросил я и лизнул его в плечо, ощутив тепло солоноватой кожи.       — Да вот думаю: завтрак или секс?       И посмотрел на меня так, будто не он, а я должен принять решение. Голос его звучал спокойно, но, судя по взгляду, в котором читалось что-то знакомо-ненасытное, почти звериное и от чего у меня перехватило дыхание, выбор Джон уже сделал. И церемониться со мной не станет, а отдерёт по полной программе. Бескомпромиссно, безжалостно. От этих мыслей приятно потеплело внизу живота.       — Определённо, секс! — не раздумывая, согласился я, и Джон хищно усмехнулся. — Только сначала схожу в душ.       Он дотронулся до моей щеки, провёл большим пальцем по губам, приподнял подбородок и коснулся поцелуем. Легко, почти незаметно. Но меня пробрала колкая дрожь предвкушения.       — А я тогда сварю кофе. — В гостиной что-то грохнуло. Следом раздался боевой клич одного из котов. — И покормлю этих разбойников.       Когда я вышел из ванной, Джон уже ждал меня на кровати — голый, возбуждённый, лениво ласкающий себя. На прикроватной тумбочке стояли две чашки; пар невесомыми спиралями закручивался и расползался по комнате горьковатым ароматом с нотками пряностей. Это был такой тонкий ход: отвлечь, выждать и оценить… противника? Забавно, но я больше не опасался его спугнуть. Напротив, нарочито медленно откинув полотенце, я позволил рассмотреть себя во всех подробностях. Пусть запомнит каждый изгиб, каждый мускул, каждый дюйм разгорячённой плоти, дрогнувшей под этим оценивающим, голодным взглядом. Я хотел ощутить исходившее от него вожделение. Увидеть вспыхнувшую на дне его потемневших зрачков страсть.       — Кофе подождёт, — хрипло бросил он. — В прошлый раз мы остановились на самом интересном. И сегодня я намерен довести дело до конца. Иди ко мне…       Я скользнул между его разведённых ног, слыша, как собственное сердце бешено колотилось за рёбрами. Потёрся щекой о внутреннюю сторону бедра, вдыхая знакомый терпкий запах. И когда широко провёл языком от основания до налитой кровью головки, нежно пощекотал уздечку, слизнув выступившую каплю смазки, Джон шумно втянул носом воздух и вцепился в мои волосы.       — Фредди… — его голос сорвался до хрипоты.       Чуткие пальцы направляли, удерживали, заставляли подчиняться ритму. Движения были плавными и дразнящими. Я ощущал под ладонями напряжение мышц, когда он пытался сохранить контроль. И сходил с ума от этой медлительности. И вдруг он замер, насадив меня до основания, до брызнувших из глаз слёз.       — Хватит! — простонал он, отстранившись. Но тут же впился в мои губы яростным и влажным поцелуем. — Где…       — Там… — Я сразу понял его, но от нехватки кислорода едва мог выдавить хоть слово. — В ящике…       Оттолкнув меня почти пренебрежительно, но скорее от нетерпения и желания обладать, Джон безошибочно нашёл всё, что нужно. Торопливо надорвал зубами пакетик, сплюнул кусок фольги на пол и подрагивающими пальцами раскатал презерватив по члену.       — Тебе будет больно, — предупредил он. — Я же новичок в этом.       — Не бойся, всё получится. Просто используй побольше лубриканта. И отпусти уже себя, наконец.       — Уверен? — В его тоне промелькнула насмешка.       — Абсолютно! Я доверяю тебе, — просто ответил я, и этого хватило, чтобы в глазах его вспыхнуло что-то хищное.       Поначалу он был осторожен, сосредоточенно и невыносимо медленно изучая возможности моей задницы. Будто не трахать меня собирался, а исследовательский зонд запихивал. Эта неуклюжая, почти садистская попытка протиснуться внутрь порядком измучила, хотя было в этом что-то извращённо-сладостное. Но когда он достиг цели, проявилась его властная натура и взяла верх над робостью.       Он подхватил меня под колени и стремительно набрал темп, без устали работая бёдрами. На лице его расцвело блаженное превосходство. Ему до безумия нравилось вторгаться в моё тело. Нравилось видеть, как его упругий толстый член погружался в меня. Как с каждым толчком нас всё сильнее затягивало в бездну острого наслаждения. Туда, где рушились бастионы, которые он так старательно возводил между нами.       И вдруг резко вышел, навис надо мной, оставив внутри пульсирующее опустошение. Грудь его часто вздымалась, от шеи к соскам стекала струйка пота. Взгляд блуждал где-то в ином измерении. Сбитый с толку этой странной заминкой, я окликнул его:       — Дики…       Он будто опомнился, возвращаясь в реальность, становясь собой. Тем, кто завораживал своей нежностью и безжалостностью.       — Перевернись. На живот.       Его тон не оставлял возможности к неповиновению. И я подчинился. Распухший анус охладила смазка. Джон вздёрнул меня за бёдра, раздвинул ягодицы, собственнически смяв их, и решительно вошёл до упора.       — О да…       Ощущения стали совсем запредельными. Он двигался в равномерном жёстком темпе, как отлаженный механизм. На грани боли и удовольствия. Каждый толчок выбивал из меня стон, каждый рывок заставлял цепляться за простыни. Джон тяжело дышал в спину, его жар обжигал, движения становились всё жёстче и требовательнее. А я лежал под ним, почти размазанный по кровати, судорожно мычал в подушку и думал между фрикциями, что его бывшая потеряла потрясающего самца.       — Вот же… рыжая сучка! — с трудом смог выдавить я. — Где ты… научился…       — Ты не единственная брюнетка… которую… я трахал.       Джон наподдал, положив конец дурацким вопросам. Уловив знакомые импульсы подступающего оргазма, я обхватил рукой свой член. И уже через мгновение дрогнул, выгнулся, сквозь зубы выпуская рваный выдох. Джон схватил меня за плечо и грубо натянул, что есть силы, навалился всем весом, замирая, до саднящего ощущения впаиваясь пахом в мой зад.       — Твою ж мать…       Это было… невероятно! Казалось, каждая клеточка моего тела вибрировала, порождая всё новые волны наслаждения. Его ладонь, ещё минуту назад так властно подчиняющая меня, теперь нежно гладила ягодицы, вызывая ворох щекочущих мурашек. Если так будет всегда, о большем и мечтать не нужно.       — Какой же это кайф — не сдерживаться в сексе. Не бояться запретов. Не ограничивать себя в фантазиях, — мечтательно протянул Джон, медленно покидая моё тело.       «Да уж, — поморщился я, — с такой-то здоровенной штуковиной! Отрастил же…» Но боль уже утихла, растворилась в захлестнувшем меня экстазе. Приятная тянущая слабость расползлась под кожей. Чувствовалась лёгкая сытость и нега. Даже шевелиться не хотелось. И в это мгновение я был как никогда счастлив. И совсем не отказался бы повторить.       — Фред, ты там живой? — раздался над ухом озабоченный шёпот.       — Угу, — промычал я. — Вроде живой. — Я перевернулся на спину, раскинувшись, и простонал: — Боже… Как же это классно!       И словно подслушав мои мысли, Джон помахал у меня перед носом конвертиком с презервативом и нагло ухмыльнулся:       — Хочу ещё…

***

      Из постели мы выползли только к обеду. Долго тискались в душе, после чего меня самым коварным образом отымели. А потом всё же спустились на кухню, где нас встретили две пары голодных кошачьих глаз. Оболтусы снесли со столика стопку журналов, ноутбук и устроили на полу из подушек и пледов гнездо. Но, похоже, примирились с присутствием друг друга и при нашем появлении принялись в унисон клянчить еду.       Я, как обычно, уселся за барной стойкой и закурил. А Джон с пристальным вниманием осмотрел внутренности холодильника, будто там можно было найти нечто съедобное. Под моим изумлённым взглядом вытащил яйца, коробку молока, какую-то нарезку и даже в морозильной камере что-то откопал. Надо же. На моё предложение не мучиться и заказать доставку, он только отмахнулся.       — Вижу, кто-то сходил в магазин, — пробормотал он, открывая банку с паштетом. — На обед хватит, а ужин, так и быть, можешь заказать.       Накормив котов, он включил какой-то музыкальный канал и занялся готовкой. А я любовался им: голой гибкой спиной, упругой задницей в обтягивающих боксерах, дёргавшейся в такт песне, и мечтал, что когда-нибудь… Когда-нибудь и это препятствие будет преодолено.       — О, это, наверное, Фиби, — бросил я, выдувая в потолок сигаретный дым. — Знаешь ведь, что я не способен на такое. Продуктовые супермаркеты приводят меня в ужас! Пока тебя не было, он иногда баловал меня чем-нибудь вкусненьким. Мне было так тоскливо, а он… Он потрясающе готовит сырные панкейки! А ещё эти шведские фрикадельки в белом соусе.       — Значит, Фиби? — хмыкнул Джон.       — Вообще-то его зовут Питер. Но мне больше нравится Фиби. Это так… — взмахнул я рукой, — по-театральному. Недели три назад меня пригласили в «Лондонскую Королевскую оперу». Помнится, там шёл «Игрок». Очень эмоциональное действо. Там я и встретил Питера. Он был кем-то вроде костюмера или ассистента. Но это неважно. После представления мы выпили по чашечке чая, там же, в кафе, и разговорились. Мне он показался приятным и немного наивным. Он искал работу, а я остро нуждался в помощнике.       — Так он… домработница? — усмехнулся Джон и взялся яростно взбивать яйца с молоком. — Я думал, этим только женщины занимаются.       — Это сексизм, дорогуша, — фыркнул я, затушив сигарету. — Он зарабатывает, как умеет. Ты же нянчишься с малолетками.       — Я их учу!       — А есть разница? — Джон кашлянул и покачал головой. — Как бы там ни было, за это время мы неплохо поладили. Он буквально взял на себя все бытовые проблемы. Я и не представлял, как раньше мог обходиться без него.       Джон медленно опустил вилку и обернулся. Мы молчали, глядя друг на друга. На экране эффектная блондинка завывала в микрофон и выделывала невероятные телодвижения. Будь я певцом, никогда бы не смог изобразить подобное. Лицо Джона с каждой секундой темнело, словно на него набежала туча.       — Что? О нет, только не говори, что ревнуешь! — рассмеялся я, желая разрядить напряжённую обстановку. Но, судя по сведённым к переносице бровям и плотно сжатому рту, соседство с ещё одним мужиком не вызывало у Джона восторга. — Это же ребячество! Дики, дорогуша, мне не нужен никто кроме тебя. Слышишь? Не смей меня ревновать.       Я не выдержал и подошёл к нему; обнял, положив ладони ему на плечи. Провёл губами по шее, потёрся о короткие волосы за ухом, вдыхая запах шампуня.       — И не собирался… — начал было возмущаться он, но я заткнул его поцелуем. — Фредди… Ты мне мешаешь. — Джон отстранился, но в голосе его уже слышалась лёгкость. Он смеялся. — Достань лучше тарелки.       Ещё раз коротко чмокнув его, я накрыл на стол и включил кофемашину. Она зашумела, перемалывая зёрна.       Ели молча. Будто и вправду поссорились. Но, достаточно узнав Джона, я уже не придавал значения этой молчаливости. Всё изменилось между нами: он здесь, со своими пожитками и котом. И я чувствовал себя безмерно влюблённым. Но где-то в глубине души таилось странное ощущение потерянности. Словно значимая часть моей жизни уже не имела права на существование. Словно я должен был отречься от неё и забыть.       Наверное, это и называлось: отпустить прошлое. Даже если оно проросло корнями, оплело и сдавливало душными тисками. Потому что прямо передо мной было моё будущее. То, о чём я так долго мечтал: любимый мужчина, совместные завтраки или ужины, ленивые разговоры о простых, но важных вещах. Улыбки, порывистые касания, долгие затуманенные взгляды, одуряющие ласки… Всё это, такое притягательное, уютное будет теперь рядом.       — Почему ты так смотришь на меня? — вдруг спросил Джон и щёлкнул у меня перед носом пальцами.       Я вздрогнул и поспешно сунул в рот вилку с омлетом. Надо же, как меня затянуло! Я уже несколько минут пялился на Джона, забыв про еду.       — Ну… — Я лихорадочно соображал, как бы вывернуться и избежать ненужных объяснений. Ничего вразумительного на ум не приходило. И когда молчание исчерпало себя, ляпнул первое, что пришло в голову: — Непривычно. Мне никогда никто не готовил.       — Даже родители? Или этот… — Джон нахмурился, делая вид, что задумался, — Питер?       Я вздохнул и закатил глаза. Глупая ревность так и не отпускала его.       — Дики, это ведь совсем не то. Речь идёт о ком-то близком, к кому испытываешь отнюдь не родственные или дружеские чувства.       — Но тогда… любовники?       Забавно было наблюдать, как он пытался выведать подробности моей личной жизни. Прятал смущение за показным равнодушием, когда спрашивал, и напрягался, когда ждал ответов. Я был осторожен в словах, стараясь не ранить, но и лгать не собирался.       — Секс вовсе не подразумевает близость. Партнёр на одну ночь, — да что там, на пару часов! — не тот человек, к которому возникают какие-то сильные эмоции. Достаточно симпатии и вожделения. Всё остальное — дело техники. К тому же я предпочитал сваливать до того, как наступало время задушевных бесед, тостов с кофе и слезливых притязаний.       Джон хмыкнул. Помолчал. А я прямо-таки улавливал исходившие от него ревнивые вибрации.       — И когда в последний раз ты вот так сваливал от кого-то?       — Давно. — О, а вот и вопрос с подвохом! Я накрыл руку Джона своей, ощутив лёгкое взаимное подрагивание. — Сейчас мне точно не хочется сбегать. Скорее наоборот. — Я стиснул его пальцы и заговорщицким тоном добавил: — Прилип бы к тебе намертво, как подгоревшая яичница к сковородке, и не отлипал.       — Эй! — возмутился он и чуть не запустил в меня солонкой. В шутку, конечно. — Это скрэмбл с ветчиной и сыром! И он ничуть не подгорел.       Эта игривая перебранка успокоила его, и мы вернулись к еде. Я поблагодарил за подарок, за заботу и вкусный завтрак. И как я раньше без этого обходился? Похвалил его новую причёску, заметив, что с ней он стал взрослее и ещё красивее. Джон покраснел от смущения, что-то пробормотал и принялся с преувеличенным вниманием ковыряться в тарелке. Я тоже расслабился. Буря, не успев разразиться, обошла нас стороной. И уже собрался предложить вернуться после кофе в спальню, посмотреть какой-нибудь фильм или заняться чем-то более интересным, как был буквально огорошен.       — Давай попробуем, — неожиданно выдал Джон.       Я в замешательстве уставился на него.       — Что попробуем?       — Быть вместе, — непринуждённо ответил он. — Мне пока сложно себе это представить: родительский дом — это другое. Что-то вроде совместной аренды, да? Ну, не совсем так, это же твоя квартира, но… Мне так проще. Правда, понятия не имею, сколько всё это стоит. — Он оглядел пространство, сопровождая это неопределёнными жестами. — Но половину расходов готов взять на себя.       — Дики…       — Нет, подожди. — Он выставил ладонь и как-то затравлено посмотрел. — Для меня это большой шаг. Делить жильё с парнем, не просто со знакомым, а с тем, в кого, кажется, влюблён — почти подвиг! — Я удивлённо вскинул брови. Кажется ему, посмотрите-ка на него! — И если у меня и оставались какие-то сомнения, то сегодня они полностью исчезли. Я уверен, что поступаю правильно. Поэтому и предлагаю попробовать. Только не требуй от меня всего и сразу. Мне бы для начала привыкнуть к себе такому. Да и тебе, наверное, тоже. Что скажешь?       До этого момента в голове царила приятная пустота. И заполнять её всякой фигнёй не хотелось. Но разговор принял странный оборот, и меня стали одолевать не менее странные мысли. Только озвучивать их не было желания. Джон ждал, пытаясь поймать мой взгляд, но теперь уже я «искал истину» на дне тарелки.       — Прости, милый, — осторожно начал я, — но это не дегустация вина или колбас. Ты собираешься не пробовать, а жить с человеком! Есть с ним за одним столом, мыться в одной ванной, ссать в один унитаз, спать в одной постели. И тест-драйв, как с автомобилем, не прокатит: поездил и вернул, если не понравилось. Потому что я не бесчувственный кусок железа, и мне очень больно, когда мной пользуются. Так что давай, как взрослые люди. Беготня твоя никому не нужна.       — Я знаю, что это такое: планировать свадьбу, детей и дальнейшую старость. Но любить кого-то и жить с ним — не одно и то же, — тихо буркнул он. — Не стоит считать меня ребёнком и объяснять очевидные вещи. Но, видишь ли, именно с тобой я хочу пройти этот путь до конца. Просыпаться, есть и всё остальное, что ты там перечислил. Включая общий быт. Разве не такими должны быть отношения?       Я медленно поднял на него глаза. Джон с вызовом смотрел на меня, как и всегда, когда решался на что-то важное. И я бы, возможно, обиделся, но искренность его слов прозвучала, словно признание. Подобная прямолинейность восхищала.       — Всё, о чём прошу, чтобы это было не так очевидно. То есть, я хотел сказать…       — Чтобы мы не афишировали нашу связь? — уточнил я.       — Да, примерно так.       Британия — толерантная страна, где гомосексуальная ориентация перестала быть позорным клеймом, а представители ЛГБТ получили право вступать в брак, усыновлять детей и заниматься политикой. Но всегда находились те, кто отвергал саму мысль о подобной любви, называя это грязью, ужасной болезнью, да ещё и Бога примешивали для устрашения. Моя семья была такой: воспитанной религиозной ограниченностью и нетерпимостью. Но даже это не остановило меня. Пускай мой образ жизни отдалил нас, зато я обрёл свободу. И тем сильнее удивляло, что Джон, ещё час назад так самозабвенно трахавший меня, уговаривал… скрываться?       — Но, Дики, милый, я открытый гей! Я распахнут миру. И уже не смогу переиграть назад.       — Но у тебя на лбу не написано, что ты гей. Так кому какая разница? Не стоит кричать об этом на каждом углу. Вот и всё!       Наивный мальчик. Да по мне разве не видно? Моё поведение, одежда, манеры, то, как я реагировал на парней — не нуждались в каких-либо акцентах.       — Ты требуешь невозможного. — Он вскочил и воинственно насупился, но я не был намерен отступать. — Можешь сколько угодно изображать натурала, но это не отменяет того факта, что ты любишь трахать вовсе не женские задницы. Я уважаю твой выбор. Если хочешь прятаться, я не стану мешать. Только не заставляй прятаться меня. Даже ради большой любви к тебе! Я это всё проходил и снова в эти игры играть не хочу. Либо принимай меня таким, либо не принимай совсем. Тебе решать. К тому же, — я выдержал паузу, глядя прямо ему в глаза, — не думаю, что ей ты тоже предлагал скрываться.       Джон запустил пятерню в волосы и тяжело вздохнул. Затем схватился за пачку сигарет, но тут же откинул её. Этот нервический жест выражал многое. Я загнал его в угол, и мне стало любопытно, как он в этот раз выкрутится.       — С женщинами всё как-то понятнее, — с тоской в голосе произнёс он. — В смысле, это же природой заложено. Даже их непредсказуемость понятна, они такие… Но здесь, с тобой… Я боюсь, Фредди. Я знаю, что чувствую, но… Вдруг это наваждение? Всего лишь помешательство от новизны и необычности! А потом…       — А что потом? — усмехнулся я. — Дорогуша, в любых отношениях всегда будет риск, неопределённость. И неважно, с женщиной ты будешь их строить или с мужчиной. Гарантий нет. — Я развёл руками. — Кроме, пожалуй, одной: мы, мужики, один другого быстрее поймём. Но в данном случае мы рискуем вместе. Ты и я, шаг за шагом. И в горе, и в радости, чёрт побери! Или… каждый пойдёт своей дорогой. Других вариантов я не вижу.       Он кивнул. Но взгляд его был пустым и устремлённым куда-то в пол. Он словно вёл внутреннюю борьбу, ломал себя, переступая через собственные принципы. Сжатые губы, кулаки с побелевшими костяшками — это решение давалось ему тяжело. Но мы оба чем-то жертвовали ради нашей любви. Ради того, чтобы быть счастливыми.       — Ты прав, — тихо сказал он. — Да… Я… Я согласен. — Слишком легко он сдался. Я подозревал, что эта капитуляция отнюдь не гарантировала, что теперь перед нами распахнутся врата в безмятежный мир гейской любви. Но всё же примирительно притянул его к себе на колени и уткнулся носом ему в ключицу. Будут сложности — вместе и решим. Джон поёрзал и глухо пробубнил куда-то в мою макушку: — Обещаю не раскидывать по комнатам носки, мыть за собой посуду и курить на балконе.       — И не пользуйся моей зубной щёткой, — в шутку поддержал его я.       — У меня своя, электрическая!       — Договорились! Уверен, нам хватит места для двоих. И ещё для десятка котов.       Мы легко рассмеялись, понимая, что решили ещё одну проблему, назревшую, как гнойный нарыв, который, наконец, прорвался. И теперь оба испытывали облегчение. Я не хотел больше ничего обсуждать, для одного утра было достаточно эмоциональных встрясок. Поэтому поднялся и потащил Джона за собой в спальню, где намеревался провести остаток этого чудесного дня.