Цугцванг

— Что в столице творится! Говорят, полный кошмар. — Да вы что? — переспросил Дауд. За пятнадцать лет на Тивии он хорошо выучил язык со всеми его региональными особенностями, но от акцента не избавился. Его пожилые собеседницы ему это прощали. — И что же говорят? Сегодня было тепло: морозец слегка покалывал открытые участки кожи, но дышать было не больно, так что пожилые жительницы деревни оккупировали лавки возле единственного магазинчика. Они, закутанные в шубы и платки, похожи были на нахохлившихся несушек. Дауд шел прикупить консерв, но старухи перехватили его, и он присел на свободное место возле Ильиничны, одной из местных долгожительниц, которой он помогал таскать воду последние семь лет в обмен на горячие пирожки. — Власть сменилась, говорят, — сказала Ильинична, возбужденно блестя глазами. — Императрицу-то свергли! Дауд наклонил голову вбок. — Да и скатертью ей дорога, — сказала старуха с лавки напротив, ее другие женщины звали Варькой, но Дауд ограничивался Варварой Петровной. — Нам-то что? — Как свергли? — спросил Дауд. — Да пес ее знает. — А правит-то теперь кто? — Сестра покойной императрицы, говорят, объявилась, — ответили ему на несколько голосов, перебивающих друг друга и уточняющих все новые и новые детали. — Или не сестра. Но, говорят, все-таки прям сестра! Незаконнорождённая, говорят! Далилой зовут. — Далилой? — переспросил Дауд. — Да, имена там, в столице, такие, что язык сломаешь, — пожаловались ему. — Но она, говорят, — подали голос женщины с другой лавочки, — уже зарплаты на севере подняла. Вроде как, доплаты за тяжелую работу. — Да эти зарплаты постоянно поднимают, — возразили им женщины с лавочки, где сидел Дауд, — а толку-то? — У меня сын в Самаре работает, — сказала Варвара Петровна. — На заводе всю жизнь пашет. И что же? Зарплаты только падают и падают. А столице никакого дела не было и нет. И не будет. Так, разговоры одни. — Ладно, пойду я, — сказал Дауд, встав. — А то стемнеет скоро. Вы бы тут тоже не задерживались. — Ой, Валечка, подожди, — позвала Ильинична. Валечкой, Вальком или Валей она, да и остальные тоже, Дауда называла, потому что последние семь лет на Тивии он жил под именем Уолтер. «Уолтер? Тьфу! Язык сломаешь. Будешь Валей», — решила Ильинична семь лет назад, так и повелось. — Ты ко мне вечерком не заглянешь? Дым в печке плохо проходит, посмотрел бы ты… — Да загляну, конечно, — пообещал Дауд, похлопав ее по плечу. Вечер наступил быстро. Полярная ночь вступила в свои права, и солнце едва-едва приподнималось над горизонтом всего на три или около того часа в день. Дауд зиму любил: пусть было холодно, но почти постоянная темнота умиротворяла его. Пусть сейчас у него не было никакой возможности заниматься старым своим ремеслом, от которого он когда-то хотел отказаться полностью (он убеждал себя, что хотел), все же в ночи Дауд находил определенное успокоение. Когда-то в Дануолле они, конечно, убивали и при свете дня, но ночью всегда было как-то легче дышать. Дануолл. Далила. Вернувшись домой из магазина, Дауд хорошенько этой тревожной мыслью загрузился. Как так могло получиться, что она оказалась жива? Вернее, понятно, он не убил ее, он запер ее в Бездне, в ее картине. Как она могла выбраться? Что помогло ей? Кто помог ей? Бездна — это пустота, в которую бесполезно кричать. Уж кто-кто, а Дауд это ощущение очень хорошо помнил, даже несмотря на то, что Чужой не говорил с ним целых пятнадцать лет, и в своих снах он тоже никогда больше не падал в Бездну, где когда-то проводил много времени, ища ответы на вопросы. Если Далила свергла Ее Величество Эмили, то... все было зря? Дауд присел на постель, свесив голову, и, стянув с себя перчатку, посмотрел на черную метку на ладони. Его силы по-прежнему были с ним, но Дауд все равно ощущал, как с каждым годом его связь с Бездной неизбежно истончается. Его тревожило это ощущение, но он ничего не мог с ним сделать. У него под кроватью и по углам лежали амулеты, была парочка рун. Он пробовал вырезать их и сам из костей животных, на которых ходил охотиться, но у самого Дауда не получалось вдохнуть в амулеты и руны ничего магического. Они так и оставались безжизненными кусками костей косуль, лис и даже одного медведя, чья шкура лежала на постели поверх одеяла. Чужой молчал. Иногда Дауд видел его в своих снах, но никогда эти сны не значили, что Чужой обращается к нему. Это было лишь его воображение, что объединилось с тоской и усталостью. Дауду не помешало бы сейчас услышать Чужого — пусть даже он будет опять говорить непонятными загадками и блестеть мерзкими черными глазами. Но в прошлый раз именно Чужой навел Дауда на Далилу... а теперь, похоже, помогать он не спешил. Если Далила теперь на троне, то что случилось с леди Эмили? А с Корво Аттано? Дауд вспомнил о нем, и внутри как-то неприятно потянуло. Пятнадцать лет назад Корво Аттано сохранил ему жизнь, потому что Дауд попросил его об этом. За первые несколько лет жизни на Тивии, когда Дауд жил еще севернее, чем сейчас, прятался от людей и сходил в одиночестве с ума, занимая все свое время, в том числе и то, которое можно было бы потратить на еду или сон, вырезанием фигурок животных из дерева, Дауд успел несколько раз проклясть его за его милосердное, как он сначала думал, сердце. Это потом до Дауда дошло, что в Корво Аттано не было никакого милосердия. Он оставил Дауда в живых, потому что смерть была бы слишком простой участью. Интересно, Аттано вспоминал о нем? Хотя бы первое время? Жалел ли он о своем решении? Волновался ли, живя в городе своей дочери и вглядываясь в его тени? Дауду он поверил на слово, тому, что тот просто уедет. Дауд бы сам себе не поверил ни за что. И тем не менее он уехал. Недолго скитался, пока не осел на Тивии. Первые шесть лет здесь он жил в крошечной деревне между Прадимом и Самарой, где солнце в полярную ночь вставало не на три часа, а хорошо, если на один. Бывали дни, когда оно не поднималось вовсе. Дауд жил там в одиночестве, не общаясь ни с кем, и скоро людям разонравилось такое соседство. Спустя шесть лет такой жизни Дауд вынужден был бежать. Кажется, они решили, что он колдун, и хотели расправиться с ним соответствующе. Больше года Дауд переезжал из одного тивийского города в другой, искал работу — и убивал ради денег в том числе — пока не осел под Прадимом, в двух часах езды (в хорошую погоду). Но Дануолл не оставлял его мысли никогда. Не было месяца, который прошел бы без воспоминаний о клыкастой пасти империи, голодной и жадной. Его звали Ножом Дануолла когда-то, так Дауда прозвали газетенки и авторы сомнительных книжек. Но правда в том, что те времена Дауд вспоминал с неприятной тоской. Дануолл тянул к себе, точно мотыльков тянет свет. Как будто сами кости привязаны были к камням в городском фундаменте, переплетены с рекой, на которой он стоит. Чем дальше Дауд бежал от него, тем сильнее становилось притяжение, и это выматывало. Казалось, вместе с сердцем там остался и смысл жизни. На протяжении пятнадцати лет Дауд не жил, а скорее доживал. Ждал кончины, неминуемой, но далекой. Его не брали ни болезни, ни холод, и тело хоть и страдало, а суставы ныли на погоду, все работало исправно… но вот разум точило, он ржавел. Первые шесть лет на Тивии для Дауда и вовсе слились в одну долгую полярную ночь, и он едва мог вспомнить, чем занимался, и занимался ли вообще чем-либо, кроме как резкой по дереву. Раз он до сих пор жив, то он явно делал что-то и помимо этого… но память его подводила. А Чужой молчал. На Тивии было мало его святилищ, и разбросаны они были в местах труднодоступных, но Дауд посетил их все за пятнадцать лет. Чужой не ответил ни разу. Никак не показал, что заметил рвение Дауда. Очень просто понять, что бог следит за тобой: появляется ощущение, будто весь мир обращает на тебя внимание и смотрит. Но Чужой на внимание стал скуп еще пятнадцать лет назад, великодушно проявив немного, когда Дауд пытался спасти леди Эмили от Далилы. Возвращаясь ко всей этой истории с Далилой... Дауд понимал, что пожилые женщины села хоть и являются источником самой свежей информации, едва ли ее можно назвать достоверной. Поэтому ему хорошо бы доехать до Прадима и там достать парочку газет. Своей типографии в Прадиме нет, и газеты везут из Яро, и из-за погоды их часто могут задерживать, и ничего с этим не сделать, так что газеты порой приходят с опозданием в пару дней. А порой и в пару недель. В любом случае, Дауду нужно знать, что происходит. Ему вспомнилась какая-то байка, о которой почти ничего не было в газетах: последние пару лет пару раз приходили слухи о некоем «Королевском убийце». Кто-то в далекой Карнаке вроде как убивал противников короны, и эти убийства некоторые приписывали Корво Аттано. Дауд так и не сумел достать никакой нормальной информации, которую можно было бы считать достоверной, но, в любом случае, его это волновало мало. Карнака далеко. А его унылая жизнь, полная повторяющейся рутины и холода, который въелся в кости, — здесь. И Дауду стоило бы быть благодарным за то, что есть. Когда свечерело, Дауд вспомнил, что обещал Ильиничне заглянуть и помочь с печью, так что он оделся потеплее — ветер снаружи поднялся нешуточный — и выбрался из дома. Жил Дауд на самой окраине, в тени леса, который взбирался по склону холма к северу от деревни. Дорожку до дома Дауда (дом — слово для этого строения слишком громкое) постоянно заметало, и он пробовал чистить ее от снега, но толку от этого было мало. Ильинична, благо, рядом жила, буквально следующий от него дом, только пустырь пересечь. С ней у Дауда с самого начала задалось. Она его первая приметила, и первая же не побоялась подойти. Чужаков в тивийской глубинке не любили страшно. Их, как правило, или игнорировали, или пытались прогнать, что с Даудом в первый раз, в другом селении, и случилось. Сейчас же он заимел хорошую репутацию среди местных пожилых женщин — а если уж он нравится им, значит, ничего ему не грозит. Детей у Ильиничны не было. Она говорила, было когда-то два сына и дочь, да только все умерли по болезни. У нее осталась внучка, но жила она в Яро и не навещала бабушку, что, впрочем, не мешало Ильиничне рекламировать ее Дауду в качестве невесты. Дауд вежливо делал вид, что прислушивается. На самом деле, все женщины деревни пытались сосватать ему то своих внучек, то дочек, то самих себя. Дауд стойко держался. Такое внимание ему первое время было в новинку. Никто никогда не проявлял к нему такого странного интереса. Впрочем, здесь это было довольно просто объяснимо: людей в деревне очень мало, мужчин из них — и того меньше. Стариков не много — пьют, замерзают и мрут. Сыновья и внуки здесь не задерживаются, потому что работы нет. Уезжают в Прадим, кому больше везет — в города покрупнее. Дочери и внучки, впрочем, тоже тут не задерживаются — кто уезжает в поисках работы, кто в поисках мужа, кто и за тем, и за другим. Так что, возможно, одной из причин, почему Даудом так интересовались здешние старожилы — сюда ведь никогда не приезжают люди. То, что уезжают — это всем понятно. А вот те, кто приезжают и оседают, — вот это подозрительно, странно, требует внимательного рассмотрения и проверки. У Дауда много и часто пытались выпытать подробности личной жизни и прошлого — до сих пор, спустя столько лет. Дауд — ну, для них, конечно, Уолтер — сочинил легенду, которую всем и рассказывал: дескать, отец его был с Тивии, а мать — с Гристоля, так что когда в Редмуре Уолтер потерял работу и не сумел больше найти, то отправился на Тивию, где быстро устал от Дабоквы — крупные города не для него — и решил попытать удачу и найти душевное спокойствие в глуши. История выглядела прохладной и со слишком малым количеством подробностей, но местных она устраивала, хотя все же некоторое подозрение у женщин, несмотря на симпатию, он вызывал — раз он никогда не был женат, и это в таком-то возрасте... Хотя, должно быть, именно это и была причина, почему к нему постоянно пытались свататься. Дауд стоически терпел. Хотя это временами и раздражало, когда такое внимание становилось слишком уж откровенным, но он не обижался и почти не злился. Итак, одевшись, он вышел на улицу, пересек заснеженный пустырь, который отделял его дом от остальной деревни (и под мерзлотой которого была похоронена парочка тел… их найдут летом и решат, что они замерзли сами, ведь нечего ходить пьяными полярной ночью) и от дома Ильиничны в частности. Она его встретила в светлой горнице — дом у Ильиничны был большой и просторный, несколько комнат, и тепло тут так было, аж в перчатках жарко стало. — Показывай, что там с печкой, — распорядился Дауд, сняв тяжелый полушубок. Пока он возился, Ильинична сидела на лавке и следила за ним. — В городе, говорят, убийцу поймали, — сказала Ильинична. Городом здесь называли Прадим, потому что он был ближе всех остальных. — Прям убийцу? — хмыкнул Дауд. — Что ж раньше не сказала, днем? Тоже же новость. — Так только вечером вот и узнала. К Матвеевне сын ее приехал, тьфу, алкаш. Ничему его смерть Яшки не научила. Помнишь Яшку-то, Валь? Яшку Дауд помнил. Жил тут, не работал, бухал страшно, обижал старух и подворовывал у них. Пропал прошлой зимой, а нашли только в конце весны, когда сугробы стаяли. Смерти по такой неосторожности редкостью не были, так что никто и не удивился. Дауд не удивился тем более — руку к кончине Яшки он приложил лично. — Помню. Так что там за новости-то? Про убийцу? — Так, говорят, не простой убийца. А тот самый, — она загадочно понизила голос. — Тот самый — это какой? Дауд закончил с печью и взялся ее растапливать. — Ну, про которого новости иногда были последние пару лет. Королевским его вроде назвали? Или что-то такое. Говорят, убийца-то сам лорд-защитник. Что там в столице творилось, такой бардак... Дауд сделал вид, что его это не слишком интересует, но внутри все упало. — И что? Такого-то убийцу и прямо в Прадиме? — Ну, так люди говорят, — ответила Ильинична. — Ой, работает? Вот спасибо, Валюш, — заворковала она, потеряв всякий интерес к убийцам и новостям. — Садись за стол, я тебя супчиком накормлю... Дауд думал, что с такими-то новостями ему хотелось бы поскорее оказаться в одиночестве дома и хорошенько все обдумать, но отказываться от горячего супчика показалось ему неосмотрительным. Поэтому он послушно переместился за стол. — Слушай, ты мне кобылу не одолжишь на завтра? — спросил Дауд после еды, уже готовясь уходить. — И сани. В город съездить надо по делам. — Как же ты по такой темноте-то поедешь? — Так до города часа два, как раз управлюсь, пока светло. А обратно на следующий день поеду. Там заночую. Ты не волнуйся, я за кобылой твоей послежу. — Да тут уж я не сомневаюсь, — ответила Ильинична. — Бери, конечно, мне для тебя не жалко. Только я тебе тогда списочек покупок напишу, ты мне тоже в городе прикупишь кой-чего, ладно? — Конечно, — пообещал Дауд и ушел домой. С супчиком внутри думалось не так хорошо, как без него, скорее стало дремотно, тем более что темно уже было так, что хоть глаз выколи, ничего не изменится. Но спать Дауду было не время. Ему нужно было все обдумать. Ему нужно было в Прадим. Он бы и прямо сегодня сорвался, но уже правда было поздно, да и подозрительно как-то. Или в нем просто говорила его паранойя, которая периодически поднимала в нем голову и чего-то требовала: двигаться, бежать, прятаться... И много чего еще. Он поедет в Прадим и там попробует найти свежих (относительно) газет, чтобы получше узнать о Далиле, ну и об убийце этом, которого поймали, тоже узнает. Ему слабо верилось в то, что Королевский убийца обнаружится прямо здесь. В конце концов, откуда ему в такой глуши взяться? Могли чего-то и напутать. А если, говоря про Королевского убийцу, в действительности здесь имели в виду Корво Аттано, то Дауду просто не верилось в то, что тот мог попасться в городе, где на всю его территорию один пост стражи и три-четыре человека работает. В любом случае, проверить стоит. Но вот самому наличию на Тивии Аттано Дауд бы не удивился: очевидно было, что тот бежал от Далилы. Дауд не мог заснуть. Тер метку пальцами, пытаясь найти ответы, но Чужой молчал. Мир молчал. Вернее, конечно, Дауд слышал, как воет за его тонкими стенами ветер, но ветер выл просто потому, что выл, он не был там для него, как не был для него снег, северное сияние или звезды. А бывали дни, недели, месяцы — давно, когда Дауд был очень молод — когда весь мир, казалось, следил за ним и поворачивался для него своими яркими красками и лучшими сторонами. А теперь Дауд постарел, и сам мир, казалось, постарел тоже. Поблек, посерел, потерял силы. Чужому стало все равно, и мир перестал перед Даудом красоваться. Почти обидно. Он никак не мог уснуть, размышляя о том, что ждет его в Прадиме. В итоге Дауд заснул только под утро — то, что это утро, он понял только по стареньким часам, и рассвета пришлось ждать еще три или четыре часа. Потом он пошел к Ильиничне и уже от нее, одолжив транспорт, отправился в Прадим, одевшись потеплее. Дул ледяной ветер, пробирал сквозь теплую шубу и жутко морозил уши, забираясь прямо под шапку. От сидения на месте пальцы сначала заболели, а потом потеряли от холода чувствительность, но еще не до той опасной степени, когда это можно было бы считать обморожением. Несмотря на ветер, погода была... нормальной. Достаточно хорошей, чтобы не вызвать затруднений в дороге. Небо было чистым, и слабый солнечный свет казался яснее, чем бывает обычно в полярную ночь. Так что до Прадима Дауд доехал за ожидаемые два часа, и первое, что он увидел, — это маленький полупрозрачный транспарант с Далилой. Его сильно трепало ветром, и он загнулся, перекрутившись сам за себя. Никто не спешил его поправить, но все равно не составило большого труда разобрать, что на нем изображено. Ну, вернее, кто. Дауд покривился. Он нашел газету, свежую и несколько старых, все за последние два месяца, и, спрятавшись от холода в единственном на весь городок пабе, почитал интересующие его статьи. Картина вырисовывалась... тревожащая. О леди Эмили было упомянуто лишь раз: о том, что теперь она объявлена врагом государства. Но больше ни слова не было о ее судьбе и о том, что ее ждет. Понятно, что ничего хорошего, но хотелось бы конкретики. А вот о розыске Королевского Убийцы, так же известного, как Корво Аттано, писали в каждом номере. На пост стражи Дауд решил пробраться ночью. А пока он нашел все то, чего просила купить Ильинична, и потом разыскал место для кобылы, где можно спрятать ее от холода и ветра. До вечера он слонялся вокруг поста стражи, отмораживая себе конечности и приглядываясь к тому, что происходит. Люди и правда болтали о Королевском убийце. Впрочем, ничего удивительного не было в том, что стража всем растрындела о такой поимке. В таком городе, как Прадим, где ничего толком не происходило и новости обыкновенно состояли из того, сколько человек замерзло насмерть за зиму, подобные громкие новости разлетались просто моментально. Дауд поспрашивал у людей, и ему рассказали, что вроде как вызвали важного человека не то из Яро, не то из Мейи, чтобы этот важный человек уже точно определил, Королевский это убийца или нет. Дауду подумалось, что приехал он, пожалуй, вовремя. Конечно, важные люди до таких захолустий, как Прадим, едут обычно очень медленно, тем более на Тивии, где на руку их медлительности играет суровый климат и занесенные снегом дороги. Но все равно, мало ли, по такому поводу могли бы и зачесаться быстрее. Так что хорошо, что Дауд лично успеет проверить. Поздно вечером, когда на улицах совсем не осталось людей и стало еще холоднее, Дауд подогнал сани поближе к участку и, остановившись за зданием, сначала прислушался, но, закономерно ничего не услышав, все-таки решил задействовать метку. Дауд редко ей пользовался, он даже не помнил, когда чувствовал ее силу, текущую по его венам, в последний раз. И теперь, когда она мелькнула краткой зеленоватой вспышкой в ночи даже сквозь толстые перчатки, то руку с непривычки закололо так, будто она затекла. Дауд встряхнул ей и, подняв глаза на здание, моргнул. Взгляд затянуло Бездной. Он увидел всего две живые фигуры, подсвеченные желтоватым. Одна фигура лежала. Вторая сидела, но, судя по позе, дремала, сложив голову на руки. Чтобы убедиться, что внутри точно больше никого нет, Дауд бесшумно взобрался на крышу. Она была очень скользкой от наледи и снега, но ему удалось удержаться, и он еще раз хорошенько просмотрел пространство взглядом, преломленным через Бездну. Убедившись, что внутри действительно всего два человека, Дауд на всякий случай сбросил с крыши снег так, чтобы его следов не было: погода стояла очень холодная, а на небе не было облаков, так что выпадение снега в ближайшее время, похоже, не планировалось, да и свои следы вокруг он тоже на всякий случай замел, как только мог. Ветер дул, но он мог и не справиться к утру. Входную дверь у Дауда получилось взломать без всякого труда. Замки тут были никудышные. Оно и понятно, учитывая, что пост стражи Прадима знавал только пьяниц. Внутри было тепло. Только Дауд наступил на половицы, как они отвратительно заскрипели, и он застыл, прислушиваясь. Но, похоже, его вторжение никого не разбудило. Решив, что двигаться пешком будет слишком громко (Дауд знал, как быть бесшумным, но против гнилых половиц был просто бессилен), он снова воспользовался меткой, бесшумной тенью из коридора проскальзывая в основное помещение. Офис был маленький. Тут стоял стол и пара камер, да и только. Было слишком темно, так что Дауд снова взглянул через Бездну, и тогда понял, что человек, лежащий в камере, не спал. Он смотрел на Дауда, притихнув и подобравшись, его дыхание изменилось и стало тяжелее и медленнее, как будто он заставлял себя дышать спокойно. Но он молчал и ничего не говорил, не пытался оповестить молодого стражника, который спал за столом. Первая мысль Дауда была такой: человек в камере не может быть Корво Аттано. От него совсем не веяло Бездной. Прошло пятнадцать лет, но ощущение другого меченного Дауд не забудет никогда. Оно появлялось рядом с Аттано и рядом с Далилой, одинаково сильное и жгучее. Они чувствовались, как что-то родное и правильное, как... как дом. Но у человека в камере не было метки. Что ж, даже если это не Корво Аттано, Дауду все равно не помешает пообщаться с королевским убийцей. Если это, конечно, действительно он. В этом Дауд сомневался. Человек выглядел очень плохо. Взгляд, преломленный через Бездну, делал живое существо монохромным, и в мутном желтом свете Дауду тяжело было разобрать черты его лица. Но заметно было, что он очень худ. Длинная борода и волосы были спутанные, глаза огромные, щеки запавшие... Его дыхание походило на дыхание больного человека, у которого жар. Не такое редкое явление в этих краях. Но и на пьяницу он похож не был. За что-то же его задержали? Нужно проверить. Но Дауд не будет делать этого, имея риск быть обнаруженным. Он скучал по усыпляющим дротикам. Но сейчас с собой у него был только старый пистолет и меч. Дауд обратил свое внимание на спящего стражника и оказался у него за спиной. Потом взгляд на человека в камере. Тот молчал. Он не выглядел удивленным способностям Дауда. Но смотрел с большой настороженностью и тревогой. Стражника Дауд придушил. Не насмерть, просто лишил его сознания и снова аккуратно усадил на стул. Человек в камере на это никак не отреагировал. Обычно люди кричали, когда видели подобное зрелище. Дауд окинул взглядом помещение. Ставни были закрыты, чтобы не выпускать лишнее тепло, так что он зажег керосиновую лампу. Она светила неярко, топлива было мало. Так что он взял лампу и подошел к камере. Человек в ней весь подобрался и приподнялся на нетвердых руках, смотря на него. Тогда Дауд его узнал. Эти темные глаза он узнает из тысячи. Уставшие глаза мертвеца, готового перегрызть ему горло. — Аттано? — язык сделался неповоротливым. Дауд поверить в это не мог. — Ты, — выдохнул Аттано сиплым надтреснутым голосом, и у него задрожали плечи от плохо сдерживаемого кашля. Выглядел Аттано очень плохо. У него подкосилась рука, на которую он опирался, и он упал на койку, тяжело дыша, но все так же не сводя с Дауда взгляда. Он выглядел как загрызенный на собачьих боях волкодав, уже не способный сражаться и дожидающийся, что его добьют. Вопросов на языке вертелось много. Но Дауд понимал, что для них сейчас не время. Еще он понимал, что сейчас без проблем справится с Аттано, учитывая, в каком он состоянии, так что Дауд без раздумий вернулся к стражнику, забрал у него ключ и отпер камеру. Он поставил лампу на пол, ее неровный свет делал лицо Аттано еще более худым и страшным. — Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Дауд, шагнув в камеру. Аттано все равно дернулся всем телом, вжимаясь спиной в стену и пытаясь приподняться. Он задышал еще тяжелее, воздух звучал в нем рвано и сипло. Он смотрел исподлобья злыми глазами, в которых помимо дрожащей ненависти читался затравленный страх. — Аттано. Слышишь? Я тебе помогу. Пойдем. Конечно, Аттано с ним идти отказался. Только Дауд подошел ближе, как тот сорвался с места неожиданно резво для своего состояния, но это все, на что его хватило. Ударить его Корво так и не смог. Дауд без труда перехватил его руки и усадил обратно на нары. Аттано сильно качнулся и почти завалился набок. Дауд его придержал и, крепко сжав за плечи, вгляделся в его глаза. У Аттано был жар. Дауд чувствовал его сквозь одежду, сжимая его плечи руками, да и невооруженным глазом было видно, что его лихорадит. Задаваться вопросами, откуда Аттано взялся на Тивии, куда делась его метка, как он попался этим идиотам… Дауд будет потом, хотя ответы хотелось узнать срочно, прямо сейчас. Но с терпением у Дауда никогда не было проблем. Вообще, судя по состоянию Аттано, тот был недалек от могилы. Должно быть, жизнь его помотала. В глазах у него стояла болезненная усталость и что-то страшное, параноидальное, такое, что внутри отзывалось и вгрызалось в глотку. Дауд постарался это проигнорировать. Удивительно было, как стражники не додумались найти Аттано врача, раз уж они каким-то чудом опознали в нем Королевского Убийцу Корво мало был похож на себя с фотографий в газетах и розыскных плакатов (один такой над столом висел), но опознать-то они его умудрились. Неужели не заметили, что он очень болен и весь горит? Если им нужно, чтобы он дожил до встречи с тем самым едущим сюда важным человеком из большого города, то почему этим не озаботились? Странно все это было, но такова жизнь в глубинке: никто не хочет брать на себя больше ответственности, чем нужно. Да и на плакатах было указано, что Аттано нужен Далиле живым или мертвым, так что и бездыханное тело подошло бы. — Аттано, — снова попробовал он. У Корво взгляд сделался мутный, как будто он едва держался в сознании. Его тело тяжело осело под хваткой Дауда и, казалось, держалось прямо только за счет нее. — Надо уходить. Я тебе помогу. Идет? Аттано заморгал. С каждой секундой его веки поднимались все тяжелее. Дауд вздохнул, поняв, что говорить с ним бесполезно. Он подумал о том, чтобы просто взвалить его на плечо и унести отсюда — вряд ли Аттано будет в состоянии вырваться из его рук — но он в таком состоянии, что вот-вот может начать бредить, а это может сопровождаться нежелательным шумом. Пусть Аттано едва ли осознает это, но он точно не захочет привлекать лишнего внимания, точно так же, как и Дауд его не хочет. Так что ему пришлось прибегнуть к старому доброму методу: тивианскому захвату, позволяющему надолго вывести человека из сознания без особого для него вреда. Корво в его руках только раз успел слабо дернуться, пока не обмяк. Он оказался еще легче, чем выглядел. Дауд отнес его на сани и там хорошенько прикрыл вещами. Потом он вернулся на пост стражи, затушил лампу, вернул ее на стол, вернул стражнику ключи. Под столом обнаружился ящик, и там он нашел знакомый ему складной меч Корво, а еще арбалет без болтов и пару амулетов. Дауд забрал оружие и амулеты, закрыл входную дверь, и, кинув вещи в сани и забравшись туда сам, торопливо повел кобылу к выезду из Прадима. Ехать по темноте идея не самая лучшая, но оставаться в ожидании кратких светлых часов идея еще хуже. К тому же, светила луна — неполная, но ее свет отражался от ярко блестящих снегов, так что ночь была достаточно светлой, чтобы кобыла видела, куда идти. Дауд поглядывал назад, но Аттано просыпаться и не думал. В лунном свете он выглядел очень бледным и почти мертвым. Дауд то и дело кидал на него взгляды, преломленные через Бездну, чтобы проверить, дышит ли он вообще. Аттано дышал, но вот знакомой силой от него не веяло, и Дауду это было странно. Что могло произойти? Дауд никогда не слышал о том, что Чужой может отобрать свой подарок. Он давал его раз и навсегда, разве нет? Могло ли это быть как-то связано с Далилой? Дауд не видел иных вариантов, но этот ему ужасно не нравился. Если Далила способна вот так прерывать связь с Бездной, стирать метку Чужого с кожи... кем... чем она стала? Во что и как превратилась? Что сталось с ней в Бездне? И не был ли Дауд к этому причастен? Не открыл ли он ей дорогу к такому могуществу, когда запер ее в ее же картине? Эти мысли его растревожили. Дауд решил, что вернется к ним потом. Сначала доедет домой, уложит Аттано и попытается что-то сделать с его жаром. А когда Аттано придет в себя достаточно, чтобы суметь складывать слова в предложения и думать, они смогут попытаться поговорить обо всем этом, и Дауд сможет узнать о Далиле из первых уст, а не из провластных пропагандистских газетенок, писавших о том, что истинная императрица наконец взошла на трон. Когда доехали до деревни, он сам уже клевал носом, но спать пока было рано. Дауд уложил Корво на свою постель, растопил печь — за то время, что его не было, все тепло выветрилось, и теперь без перчаток мерзли руки. Потом он отвел кобылу и сани Ильиничне во двор (уходить, оставляя Аттано одного, было неожиданно тревожно, но тот не проснулся так скоро). Она уже, конечно, спала, так что Дауд оставил лошадку в крохотной конюшне, поставив сани там же, не забыв забрать оружие Аттано. Вернувшись домой, Дауд ожидаемо обнаружил, что Корво еще спит. Он подвинул его — тот даже не проснулся — и уложил под одеяло, на лоб опустил холодную мокрую тряпицу. Спать и самому жутко хотелось, но приткнуться было негде. Дауд присел у печи на лавку и в итоге не заметил, как задремал, прижавшись спиной к стене. Заснуть нормально не выходило в такой неудобной позе, Дауд то и дело просыпался, и как раз менял тряпицы у Аттано на горячем лбу. Раз тот проснулся, очевидно, очень плохо соображая, и Дауду даже удалось отпоить его водой с лекарственным раствором (лекарств у Дауда было мало, ведь он не болел, их все он получал от Ильиничны, которая очень уж пеклась о его здоровье), прежде, чем тот снова потерял сознание. Потом Дауду удалось подремать до утра. Когда он проснулся, Корво еще спал. Затекло все страшно, и выспаться Дауду не удалось. Он снова поменял тряпицу у Корво на лбу и выбрался показаться Ильиничне. Та удивилась, что он приехал по темноте, и пожурила его за это, но его покупками осталась довольна. Когда Дауд спросил, что можно принять от температуры, он запричитала «заболеваешь? А я говорила, что ты слишком легко одеваешься», но нужные лекарства ему дала и объяснила, что и как принимать. Когда Дауд вернулся домой, Корво все еще спал там, где Дауд его и оставил. Дауд так подозревал, спать тот собирался долго, и на то, чтобы устроиться на кровати единолично, Дауду в ближайшее время надеяться не стоит. Он повздыхал по этому поводу недолго, потом взялся хоть что-нибудь приготовить, снова погрузившись в мысли о Далиле и о том, что читал в газетах... К сожалению, слишком долго его одиночество не продлилось. В дверь постучали. На мгновение у Дауда внутри все скрутило в тугой нервный жгут, и рука потянулась было к кухонному ножу, но уже через секунду до него дошло, что вообще-то этот стук он узнал: так всегда стучала Ильинична. Дауд нахмурился. Что ей может быть нужно? Он покосился на Корво. Признаков пробуждения тот не подавал, так что Дауд переместился к входной двери. Хибара у него была однокомнатная, так что со входа просматривалось все помещение. Он открыл дверь, и Ильинична протянула ему корзинку, из которой вкусно пахло выпечкой. — Вот, с пылу, с жару, — сказала она. — За то, что съездил... — Дауд кивнул, но рта раскрыть, чтобы поблагодарить, не успел. Вертлявая Ильинична вытянула шею, пытаясь заглянуть Дауду за спину. — А кто это у тебя там? Дауд на всякий случай повернулся, чтобы проверить, что Корво все еще не проснулся. Что-то Дауду подсказывало, что, когда тот очнется, то будет в таком состоянии, что все окружающие подвижные объекты будет воспринимать как угрозу и может даже попытаться напасть, если сил хватит. — Товарищ старый, — легко соврал Дауд, сочиняя на ходу. — В Прадиме с ним столкнулся случайно. Мы на судне одном вместе работали. Его местная погода подкосила, так что я ему предложил у меня пока пожить... — Так что ж ты сразу-то не сказал, что для него лекарства просил? — она понизила голос, боясь его разбудить. — Я бы еды побольше принесла... — Да ладно тебе, и на том спасибо. Себе лучше побольше сготовь. — Да мне-то куда? — Ильинична хмыкнула, а глаза ее поблескивали тем особым светом, который значил: о наличии у Валька какого-то друга через полчаса знать будет вся деревня. — Помочь может чем? — Да сами разберемся. Он мужик крепкий, потемпературит и пройдет. — Крепкий, говоришь? А звать-то как? — Фрэнсис, — ответил Дауд, припомнив тот документ, что он видел у стражника на столе. — Язык сломаешь с чужими именами, — поморщилась Ильинична. — А женат? — Так, ну все, — Дауд выпрямился и легонько подтолкнул дверь, в полушутке пытаясь дать понять, что разговор окончен. — Что ты сразу про жену? Человек болеет... — Так это же самое важное, — засмеялась она. — Ну, ладно, пытать тебя не буду, — она еще раз немного наклонила голову, пытаясь разглядеть Корво получше, но не слишком в этом преуспела, потому что Дауд не сдвинулся с места, не давая ей сделать шаг в помещение. — Пойду я. Кушайте на здоровье. — Спасибо. На лавке-то сегодня долго не сиди, ветер жуткий. — Да уж, что мне ветер, — махнула Ильинична рукой. — Корзинку потом занесешь, — и ушла. Дауд запер дверь и на всякий случай задернул занавески, зная, как быстро вокруг могут засновать любопытные пары глаз. Народ хоть к чужакам недружелюбный, но больно уж любопытный, а для местных женщин всех возрастов приезд какого-то мужчины это вообще большая новость, и чуть что сразу же пытаются свататься и спорят, кому он достанется, даже еще его не увидев. Дауд к этому давно привык и от этих намеков филигранно уходил. А вот Корво, если здесь задержится... О, ему еще только предстоит познать искусство не оказаться случайно чьим-то женихом. Дауд сам себе хмыкнул. Он немного поел, поменял тряпицу у Корво на лбу. Спал тот спокойно, не возился, был тих, дышал тяжеловато, но мерно. Возможно, проснется уже скоро. Чтобы чем-то занять себя, Дауд сел доделывать фигурку птицы из дерева. Он этим заниматься пятнадцать лет назад начал, как на Тивию приехал, просто, чтобы занять и рассеянные мысли, и беспокойные руки. Ему легко давалось управляться с ножом, и фигурки получались неплохо. Он их по праздникам раздаривал жителям деревни в качестве символов внимания, что способствовало поддержанию хороших отношений. Иногда продавал в городе. Он пробовал вырезать и руны с амулетами, но никогда не удавалось наделить их… силой. Нужны были китовые кости, но в глубине острова их не достать. Дауд пробовал резать их из дерева, из костей других животных. Пару раз брал для этого дела и человеческие, но и они не приносили нужного результата. Фигурка давалась ему с трудом. Мыслей было много, и все они роились в нетерпении. Появление Корво Аттано в его жизни, текшей последние годы по одному и тому же сценарию, стало настоящей неожиданностью… И Дауд не мог сказать, что она была неприятной. Ему страшно хотелось узнать, что же произошло в столице, в далеком Дануолле, который все эти годы не отпускал его мысли и сны. И все у Дауда внутри теперь требовало немедленного движения. Рвалось делать что-то. Дауд пока не понимал, что именно, ведь прежде всего ему нужна была информация, с которой он пока что даже не знал, что будет делать. Если леди Эмили мертва, то… что можно сделать? Да и вообще не то чтобы Дауд что-то кому-то был должен. Он спас леди Эмили один раз, и не в его ответственности то, что Далила вернулась… Не в его? Он ведь отправил ее в Бездну. А она каким-то образом не только выбралась оттуда, но и обрела там некое могущество. Дауд решил, что и эти мысли и рассуждения оставит на потом. Сейчас ему нужно было только дождаться пробуждения Аттано и хотя бы утолить свое любопытство. А потом он уж разберется, стоит ли как-то вмешиваться или нет. Но почему-то часть его (весьма внушительная и громкая часть) уже решила, что да: стоит. Что непременно нужно сорваться с насиженного места, где не было ничего, кроме снегов, рутины и пожилых соседок, и снова стать тем, кто хоть и был пистолетом, стреляющим, куда укажут, а все-таки вершил судьбы людей, семей и… И империи. Дауд дернул головой, тяжело опуская плечи, и встал с рабочего места, потягиваясь и хрустя позвоночником. Нетяжело было признать: он скучал. Он скучал по ощущению меча в своей руке, по звону монет, по планированию, по своим людям, которым он отдавал четкие приказы и которых боялся весь Дануолл… Эта тоска точила ему грудную клетку и выматывала. Все эти пятнадцать лет она сидела внутри него, пусть Дауд не всегда обращал на нее внимания. Он никогда не забывал, как это — убивать, и порой пользовался этим знанием, но… слишком редко. И совершенно не так. Убить пару пьяниц, досаждающих пожилым соседкам — это просто смешно. Да и то не Дауд их, можно сказать, убивал, а минусовые температуры. Прибираясь на своем рабочем месте, Дауд услышал возню позади и хмыкнул про себя: проснулся, наконец. Эта возня на мгновение затихла, а потом послышались медленные-медленные движения, как будто Аттано пытался остаться незамеченным. Заскрипела кровать. Дауд повернулся, и как раз в этот момент Аттано бросился на него, пытаясь ударить. Его движения были слишком медленными и неточными. Дауду не составило никакого труда перехватить, избегая захвата, и скрутить Аттано, крепко заломив его руку за спину так, что еще чуть-чуть — и будет вывих. Второй рукой Дауд обхватил его за горло, давя на кадык внутренней стороной локтя. Аттано рванулся всем телом, но он был в таком состоянии, что едва стоял, а о драках ему и мечтать не приходилось. — Тихо, — велел Дауд ему на ухо. Аттано громко обиженно засопел, хватаясь за его руку. Дауд давил ему на горло достаточно сильно, чтобы вызывать определенные затруднения при дыхании, но недостаточно, чтобы вызвать настоящий недостаток воздуха. — Я тебя отпущу при условии, что ты угомонишься, — сказал Дауд. Он чувствовал частый заполошный пульс Аттано, казалось, всем телом. Если Аттано его и слышал, то внимать не слишком спешил. — Не дури. Ты не в том состоянии. Ты сейчас скорее себе навредишь, чем мне, если попытаешься напасть еще раз. Дауд не угрожал ему. Просто он был уверен, что Аттано не сможет долго стоять на ногах. Все еще придерживая его, Дауд подвел его обратно к кровати. Но стоило ему разжать руки, как Аттано рывком развернулся, попытавшись ударить его, но потерял равновесие, и Дауд успел направить его падение так, чтобы спиной он грохнулся на пружинистую постель, а не на доски. Лежать спокойно Аттано, очевидно, не собирался. Он попытался подскочить, но Дауд схватил его за худые запястья с сильно выступающими костями и придавил их к кровати. Удерживать Аттано в одном положении было совсем не сложно. Тот был очень плох. — Я не собираюсь тебя убивать, — пообещал Дауд. Аттано смотрел на него огромными черными провалами глаз, ноздри хищно раздувались, еще немного, казалось, и скалиться начнет, точно волкодав. Дауд придержал его и медленно отстранился. На этот раз Аттано остался лежать на месте, поглядывая на него злобно, но надолго не хватило. Глаза закрылись, и он задышал медленнее. Снова уснул. Дауд окинул его внимательным взглядом и на всякий случай пощупал пульс. Аттано от прикосновения не проснулся. Что ж, похоже, придется подождать еще.