Последний октябрь

Когда Олег возвращается с войны, он замечает в ванной упаковку рыжей краски для волос. На его расспросы Серёжа только хмыкает, что решил имидж сменить, но Олег сразу распознаёт фальшь в слишком быстром ответе и слишком нервном голосе. – Серый, я тебя как облупленного знаю, не ври мне, – беспрекословно говорит Олег, взглядом припечатывая Разумовского к стулу. Тот тяжело вздыхает – от такого тона Волкова он никогда не умел уворачиваться. – Когда ты уехал, – тихо начинает он. – Я разбил себе руки. – Серёж... – Нет! – Разумовский смотрит отчаянно и с надеждой. – Выслушай, ладно? Олег хмурится, мнётся и наконец кивает едва заметно. Он пристраивается на полу у серёжиных ног, как верный волк. Серёжа глубоко вздыхает. – Я думал тогда, что умру. Честно, серьёзно так думал, каждый чёртов день. Мне казалось, что моя жизнь закончилась, когда ты последний раз помахал мне из вагона. Мне так больно было! – Разумовский всхлипывает и прижимает ладонь ко рту. Олег берёт его руки в свои и нежно целует костяшки. Он понятия не имеет, делают ли так друзья, и не знает, как к этому отнесётся Серёжа. Но сейчас этот жест почему-то кажется безумно правильным. – Ты уверен, что хочешь говорить об этом? – спрашивает он настороженно. Парень лишь кивает в ответ. Часы неспешно отбивают свой ритм, и Волков почти наяву видит – вот, Серёжа только вернулся домой, готовит что-то, лишь бы занять руки, поливает кактус на окне, выметает пол. И вдруг, не выдержав, пеплом оседает на пол, совсем там же, где сейчас сидит сам Олег. – ...я не боялся так, даже когда в детдоме меня держали трое, а четвёртый приставил к горлу нож, – едва слышно бормочет Разумовский. – Я тогда знал точно, что ты придёшь и спасёшь. А когда ты уехал, я не знал, кто спасёт тебя, если у твоего горла будет нож. Олег вздыхает глубоко, заталкивая лишние сейчас слёзы глубоко в сердце. – Ты, – хрипло говорит он. – Только ты спасал меня всё это время, Серый. Мне действительно приставляли нож к горлу, – невесело хмыкает он. – Я тогда вспомнил твоё лицо... И вдруг сил стало больше намного, и я... Я, по правде говоря, не помню, что там дальше было, но – вот я здесь. Он помнит – отлично всё помнит. Помнит, как его ярость брызнула кровавым фонтаном из чьей-то вспоротой глотки, потом из чьей-то ещё, и ещё, и ещё... Но Серёже об этом знать не обязательно. – А дальше? Что там с краской? – тихо спрашивает Олег, откидывая голову на колени Разума. Тот машинально запускает пальцы в его волосы – ему всегда нужно что-то крутить в руках, когда он волнуется. – Ну... когда пришла ложная похоронка, я... Я... – у Серёжи начинает мелко трястись подбородок, и руки тоже подрагивают. – Не знаю, как это сказать тебе... – Как есть, Серый, так и говори! – серёжино волнение передаётся Волкову, и он хмурится, кусая губу. Разумовский, кажется, собирается с духом, а потом выпаливает: – Когда я увидел себя в зеркало следующим утром... Там знаешь, помимо всяких ссадин и синяков... Мои волосы, они были белыми. Все, целиком. В маленькой кухне на восьмом этаже повисает пропитанная ужасом тишина. Она липко подкрадывается из-за спины, прячась за ходом стрелок на часах, и у обоих парней пробегают мерзкие ледянящие мурашки. – Серёж, я... – Не надо, – резко обрывает Разумовский. – За "просто друзей" так не переживают, что седеют за ночь, ты понимаешь?! – вдруг истерически тихо шепчет он. Волков хмурит брови – они оба знали, что этот разговор будет. Они думали – при свете звёзд, где-нибудь на крыше майской душной ночью, или в тени юной июньской листвы, в волнах жёлтых одуванчиков. Никто из них не мог и представить, что это произойдёт на тесной старой кухне под мерное тиканье глухих часов и боязливое дрожание рук. – Знаю, – как можно мягче говорит Волков. – Лицо "просто друга" не вспоминают в последний момент, когда у горла нож. Серёжа тихо улыбается в ответ, на его щеках проступает лёгкий румянец. Он моргает, и застарелые болезненные слёзы скатываются по щекам – Олег помнит их, видел из окна уезжающего вагона. Ему бы хотелось, чтобы Разумовский больше никогда не чувствовал подобного. – Олеж, не так должно было быть, да? – усмехается Разум, переплетая их пальцы. – Я думал, это будет романтично. А Олег вдруг кое-что понимает, и не может не рассказать Серёже. – Знаешь, я думаю, что так всё и должно было быть, – спокойно говорит он, искренне улыбаясь. – У нас с тобой не может быть романтично, у нас может быть только по-настоящему. Мы живём не в сказке, так что нужно просто принять реальность. – Значит, как в сказке не будет? – смеётся Серёжа, смахивая слёзы с покрасневших веснушчатых щёк. – Будет лучше, обещаю, – твёрдо отвечает Олег. Разум наклоняется к нему и целует в лоб, мягко касаясь губами ранних морщинок. Они знают, что до бо́льшего им ещё долго – они и не против, чтобы всё шло постепенно. – Серый, выкинь эту фигню рыжую, ладно? – вдруг просит Олег, ухватываясь пальцами за воротник серёжиной кофты и заставляя смотреть себе в глаза. – Олег, но мои волосы, они... – Настоящие, – убеждённо заявляет Волков. – Хочу, чтобы у нас было по-настоящему, понимаешь? Серёжа крепче сжимает его пальцы, смеясь – понимает, кажется.