Восточные испытания

      Рефлексы сработали до того, как мозг сообразил в чём дело. Чара любила тренировки и в свободное время частенько уделяла внимание развитию собственного тела. Полезно для здоровья, помогает держать тело в хорошей форме, а также быть гибкой, красивой и подтянутой кошечкой. Вдобавок, если у парня выдающийся, толстый и очень большой член, то тело лучше всегда держать гибким, чтобы избежать травмы. Помимо маленьких нюансов в личной жизни, гепардица была всерьёз обеспокоена контролем над ситуацией и больше не желала повторять судьбу в Скайпарадиз. Уроки самообороны стали первым кружком, куда записалась пятнистая после того, как вернулась домой. Кошечка ожидала, что на первом же дне будет учиться кидать потенциальных насильников и грабителей через себя, делать захваты и выкручивать руки. Но сначала её научили падать.       Чара бросилась на сидение, закрыла голову руками, с удивлением обнаружив, что Окимото прикрывает девушку. Бронебойное стекло выдержало череду пуль, покрылось узором белых трещин, напоминающих паутину. — Едь, идиот! — рявкнула игуана. — Уводи нас!       — Есть! — в ужасе крикнул водитель.       Машина дала задний ход и уже начала разворачиваться, когда очередной толчок, на этот раз с задней части, едва не швырнул гепардицу об переднее сидение. Снова чувство потери контроля, вновь страх за собственную жизнь и неспособность сделать хоть что-то. Чара одновременно злилась и боялась, судорожно пытаясь придумать, что делать в такой ситуации. Она ведь должна быть сильной, стойкой, быть опорой для девочек! Но как помогать другим, когда ты сама беззащитная? Перед глазами появилась Сакура, молящая о помощи, узкая попка, разрываемая толстым дилдо, и похотливые взгляды подлых бандитов. Слёзы потекли по щекам, кровь вскипела от ярости. Девушка едва сдерживала крик и подавляла желания врезать Окимото.       Двери автомобиля открылись и якудза вышел наружу, держа пистолет. Используя дверь в качестве щита, игуана стреляла по врагам.       — Выходи и держись меня!       Чара растеряла весь страх и ярость, слушаясь Окимото, как хорошая и послушная девочка. Инстинкт самосохранения снова взяли верх, желание быть ведомой стало основным. Только в тёмных переулках осознание творящегося накрыло девушку с головой. Перед ней бегущий Окимото что-то кричал в телефон, а позади шум погони. Крепкая рука схватила девушку за плечо и дёрнула назад. Кулаки хаотично дёргались, шипение раздавалось по всей тёмной аллее. Ярость и боль снова заглушили разум, а чужие руки не позволяли гибкому телу двигаться. Два пальца уткнулись в область шеи, раздался хруст, и Чару накрыла спасительная тьма.

***

      Моту проснулся от собственного громкого всхрапа, раскрыл глаза и повернул голову. Длинный лиловый язык свисал набок, майка задрана вверх, рельефный пресс обнажён, а пушистые большие пальцы ласково щекотали кубики. Большие голубые глаза сияли непорочной чистотой и любопытством, улыбка растянулась на больших губах. Дженни ласкала пресс лазурного парня, лёжа на боку, сверкая белыми лифчиком с вываливающимися грудями.       — Ты смешно храпишь, — шире улыбнулась коровка, когда крокодил поспешно спрятал язык и растерянно посмотрел в потолок. — Будто машина рычит!       — Извини, что разбудил, — крокодил протёр глаза, очищая от скопившейся грязи и потянулся. — Очень сильно сморило.       — О, ты не разбудил, — хихикнула рогатенькая и положила руку на выступающую твёрдую грудь чешуйчатого и ахнула. Всё равно, что статую трогать. Или стриптизёра. — Я в туалет захотела, но потом увидела тебя, такого сладко спящего, будто большого, плюшевого крокодильчика! И, — ушки виновато опустились, — не удержалась, чтобы не потрогать. Не злишься?       Довольная улыбка растянулась во всю крокодилью морду, синие глаза засверкали радостью и теплотой. Моту вытянулся ещё сильнее, демонстрируя девушке мышцы, гибкость и силу, напрягся, наслаждаясь мягкой рукой и расслабился, услышав женское воздыхание, посмотрел на большие груди под лифчиком.       — Конечно нет. Кто будет злиться, когда такая красавица трогает меня? — крепкая рука легла на мягкую щёчку. Дженни счастливо подалась вперёд, давая почесать себя. Рука упёрлась в грудь Моту, но крокодил не стал мешать. Синие пальцы легли на шею, почёсывали у самого затылка, касались за ухом. Довольная коровка легла сверху, прижавшись тёплыми женскими грудями к твёрдой мужской. — Какая ты ласковая, — захрипел синий, прижимаясь к девушке крепче.       Когда Моту просыпался с Сэкико, то старался уйти как можно быстрее, чтобы не будить девочку. Быть холодным, отстранённым, держаться подальше хотя бы морально. А ведь несчастной ящерке всего-то нужна забота и любовь, объятия, да чувствовать себя нужной. Лазурный крокодил отдавал себя только наполовину, будто выполнял работу, которую не хочется. И в тоже время он обожал роскошное тело маленькой “принцессы”, упивался стонами, мягким чешуйкам, ощущением вседозволенности, когда пальцы обрабатывали обе дырочки Сэкико. Как жаль, что Моту понял это только сейчас, нежась с иностранкой. Проклятая меланхолия, проклятая иерархия. Нет, хватит. Больше никакой грусти! Жизнь коротка и удовольствия души и тела должны быть на первом месте.       — М-Моту… — Дженни заволновалась, чувствуя пальцы на спине. Крокодил расстёгивал лифчик, издавая рычание. — О-ой. Подожди!       — М-м-м? — крокодил тут же убрал руку, тревожно заглядывая в глаза грудастой подруги. — Что такое, Дженни? Что случилось?       От такого взгляда и отношения, сердечко Дженни просто пылало от радости. Ей хотелось, чтобы у неё однажды появился парень, совмещающий яростную, первобытную похоть с ноткой извращений, но заботливый и добрый, ставящий здоровье и благополучие простой деревенской девушки превыше всего. Пока что синий крокодил идеально подходил на эту роль.       — Мне в туалет надо, — виновато посмеялась Дженни, слезая с кровати. — Извини. Я на тебя засмотрелась и забыла.       Крокодил усмехнулся, когда увидел виноватую мордочку, а затем тихо посмеялся и улёгся на подушку.       — Иди-иди.       Дженни перепрыгнула через кровать и устремилась в ванную, пока Моту сел на кровать, положил руки на колени и посмотрел, как закрывается дверь. Как же необычно поменялась жизнь с появлением девушек. Взять хотя бы время! Всю жизнь крокодил ложился спать ночью, чтобы проснуться рано утром, а теперь, впервые проснувшись поздно вечером, Моту ощущал и усталость, и любопытство. Будто открыл новую, интересную главу в жизни, ощутил тебя с новой стороны, и теперь учился наслаждаться маленькими моментами, окружающими со всех сторон. А когда моменты побольше закончат утренний туалет, то можно насладиться и ими. Объятия, поцелуи, секс, смех и, возможно, молоко. А потом можно будет заниматься делами. Приятная теснота в штанах, чудесный зуд грядущей радости — начало новой жизни в ночи!       Вибрация на столе натолкнула Моту на мысль, что неплохо бы разжиться дополнительным устройством, чтобы порадовать Дженни, но похотливые мысли тут же отлетели прочь. На мобильник могли звонить только по одной причине, не предвещающей ничего хорошего. Работа — святой долг для якудза. Синий палец нажал на кнопку. Номер неизвестен.       — Хай? — Моту приложил трубку к уху. Звонок тут же сбросился. Через секунду пришла смс. Зрачки крокодила сузились, кулак едва ли не сдавил телефон. Лазурный вскочил с кровати и принялся натягивать штаны.       — Извини за задержку, — Дженни открыла дверь. — Надо было позвать тебя с собой.       Халатик явно был мал коровке, обнажая бёдра без трусиков, чуть влажную шерсть и небольшие половые губы. Дженни постаралась впихнуть грудь так, чтобы оба соска торчали наружу, но при этом большие шары всё ещё были внутри. Сейчас девушка напоминала какой-то неудачный — в хорошем смысле — косплей на гейшу. Даже волосы завязала в хвост.       — Господин самурай, вы желаете смочить ваш меч… — начала Дженни, но вид снующего туда-сюда Моту рушил настроение небольшого ролплея. — Что-то случилось?       Крокодил застегнул ремень, увидел встревоженную коровку и кивнул.       — Да.       — Ох, — девушка поразилась честному, но абсолютно пустому ответу. — Ой. Это плохо! — грудастенькая задумалась, что же могло произойти, но ни единая мысль так и не пришла в голову. — А… Можно спросить?       — Мгм.       — А что случилось?       Моту резко повернул хищную морду к девушке, заставив Дженни испуганно вжаться и даже прикрыть наготу снизу. Крокодил хотел было ответить что-то в своём стиле, но, ощутив груз вины за поведение, быстро подошёл к коровке и положил руки на щёки, заглядывая в большие, голубые глаза, готовые разрыдаться.       — Я не… — испугалась Дженни.       — Послушай, Дженни-тян, — спокойно отвечал Моту, поглаживая щёки. — Кое-что произошло, но я не могу тебе сказать ради твоей же безопасности. Пожалуйста, подожди меня тут, хорошо?       — Да… Я… Я всё равно не понимаю, что…       — Не говори ни Монни, ни Кари. Скажи, что я ушёл гулять, проверить личные дела. Обещаю, я вернусь и всё расскажу. Всё будет хорошо! — твёрдо сказал крокодил и вышел из номера, быстрым шагом направляясь к лифту. Моту ощущал, как внутри клокочет ярость, кровь кипит, мышцы снова твердеют.       Ресепшн пустовал, или же синий просто не обратил внимание, когда быстрым шагом двигался к выходу, где у входа ждало такси без номеров. Двери распахнулись, крокодил резко сел в тёмный, пропахший сигаретами и едой салон, закрыл дверь и погрузился во тьму.       — Оружие? — спросил водитель, немолодой тритон в белой грязной майке, с большими чётками на левой кисти.       — Нет.       — Телефон, — гладкая рука не спеша потянулась в салон, нащупала устройство, открыла личные сообщения, проверила адрес. Сообщение было стёрто, симкарта вынута. — Пока полежит у меня.       — Едь, — едва сдержанно сказал Моту, в ярости сжимая кулаки. Такси тронулось в сторону города.       Дженни растерянно смотрела на дверь ещё несколько минут, не до конца понимая происходящее. Только что они с Моту нежились друг с другом, готовые заняться любовью, лифчик был наполовину расстёгнут, а чудесная идея с халатом пришла сама собой. А потом что-то резко поменялось, и восточный любовник превратился в дракона, готового убивать и кромсать. Коровка за короткое время почувствовала радость, возбуждение, ужас и благоговение перед лазурным мужчиной, не понимая, что творится с её телом. Сердце стучит, снизу мокро, соски набухли. Девушка легла на кровать и приобняла подушку, пахнущую гвоздикой и бергамотом.       — Женись на мне, — прошептала коровка.

***

      Пробуждение было не из приятных. Чару словно выдернули из глубоко и неприятного сна в не менее неприятную реальность. Комната с обшарпанными стенами, облетевшей штукатуркой, полом, застеленным татами, и гудящими лампочками с холодным освещением. На потолке тянулись различные трубы, большие и маленькие, старые и не очень, в краске и без. Запах смешался с потом, кровью, железом и затхлостью. Кошечка была привязана к стулу. Руки за спинкой, ноги — по бокам, широко раздвинуты в стороны. Грубо поворчав, Чара попыталась сдвинуться с места, проверяя, насколько хорошо связаны руки и ноги. Крепко. Даже очень.       — Какая же ты молодец, — поругала себя гепардица, не оставляя попыток пошевелиться. — Дурочка. Всех ругаешь и сама попала. Если кто-то узнает…       Двигаться не получалось, руками можно было едва пошевелить. Паника постепенно нарастала, но Чара вздохнула полной грудью и успокоилась. На уроках самообороны проходили такое, и кошечка, как самая прилежная студентка, выполняла задания на отлично. Сначала надо успокоиться, думать здраво и по делу. Подушечки ног касались земли, Чара даже может привстать, а значит и качаться. Только вот что делать с верёвками…       Железные двери открылись, не предвещая ничего хорошего для связанной кошечки. Сан и Шан, побитые и хмурые, вошли в тренировочный зал, он же — темница, он же пыточная, смерив девушку холодным взглядом. Чара ощутила холодок, пробежавший по спине, и выпрямилась. Подбородок дрожал, зелёные глаза тряслись, но бедняжка отчаянно пыталась хорохориться.       — И чего вам надо от меня? — громким и стойким голосом спросила Чара, обрадовавшись, что получилось весьма убедительно.       Сан и Шан переглянулись и подошли ближе. Хонги смотрели на Чару не так, как обычно смотрят похотливые мужчины, с вожделением и страстью, уже представляя, как засунут руки под одежду, щупая и трогая округлости и впадины. Нет, Чара испугалась, увидев полную отрешенность, бездну и страшную решимость.       — Оказывается, что ты женщина Окимото, — Шан Хонг, боец с жёлтыми полосами на гладкой чёрной коже, заговорил первым. — Если он ценит тебя, то ты можешь уйти отсюда живой, что удаётся немногим.       — Какой у него номер? — Сан, крепкий парень с чёрными пятнами на оранжевой коже, держал в руках телефон Чары. — Ты можешь поговорить с ним. Недолго. Скажи, что ты жива.       Кошка фыркнула и оскалилась. Хонги продолжали смотреть с каменными лицами.       — Здесь вы просчитались. Я не его подружка и встретилась с ним только сегодня.       Хонги снова переглянулись, что-то сказали на своём и посмотрели на Чару.       — Почему ты была с Окимото? — спросил Сан.       — Хотела стать звездой стриптиза и переехать, — Чара удивилась собственной лжи, — жить у богатого папика и бед не знать.       — Лжёшь, — сказал Шан. — Ты бы не стала шляться с пасынком Утиямы. Повторю ещё раз.       Чара дёрнулась, ощутив твёрдые и крепкие пальцы на щеках, сжимающие скулы. Сердце забилось быстрее, живот скрутило. Больно, страшно.       — Почему ты была с Окимото?       Крепче сжав губы, гепардица гневно посмотрела на Шана, готовая к боли и страданию. Зелёные глаза сверкнули решимостью и гневом, когти вылезли из лап, пытаясь добраться до верёвок. Чара готовилась к худшему, но ни за что не сдаст своих. В Скайпарадизе она поступила подло, оставив девочек на волю судьбы, в клубе изнасиловала Сакуру, а теперь могла подвергнуть опасности Дженни и Монни. И даже Моту.       — Молчишь, — Шан грубо, но не резко отдёрнул руку в сторону. — Странно для болтливых иностранцев проявлять выдержку, мужество и преданность.       — Тем интереснее для нас будет ломать тебя, — Сан вытащил две тонкие длинные иглы.       Чара услышала внутри громкий, яростный и гневный крик, отпрянула назад и вжала шею. Шан отошёл в сторонку, к старым, пыльным ящичкам, достал бутылку с прозрачной жидкостью и поднёс брату. Пока Сан макал иглы в жидкость, Шан подошёл к Чаре и взял за ворот рубашки, подымая вверх.       — О-очень смело, — сглотнула девушка, — издеваться над беззащитной девушкой, да ещё и связанной! Боишься выйти один на один?       Шан резко вздёрнул рубаху и посмотрел на небольшие груди Чары покрытые светлой шерстью, торчащие красные соски. Саламандра усмехнулась.       — У тебя нет никаких шансов против меня, девочка. К тому же, это не фильм. Это — по-настоящему.       Болезненный писк вырвался у Чары ещё до того, как один из братьев Хонг сжал левый сосок большим и указательным пальцем, потянул на себя, вытягивая всю небольшую грудь. Клыки оскалились, из глаз потекли скупые слёзы, раздалось рычание. Гепардица смотрела, как бандит и мастер боевых искусств тянет и медленно покручивает сосочек, сжимая, словно ягоду, при том длинная морда ничего не выражает. Чара не хотела давать им признаков своей боли, но ещё никто так жестоко не обращался с грудью кошечки.       Блеск иглы привлёк внимание и вызвал панику. Чара вздохнула, смотря, как тонкая, смазанная игла утыкается в сосочек. Подавив желание зажмуриться, гепардица наблюдала, как сталь медленно входит внутрь, вызывая жар и дискомфорт.       — А-ах! — вырвалось у девушки, когда игла входила глубже. Гепардица подпрыгнула и стиснула зубы от боли: Шан ещё сильнее сдавил сосок, касаясь иглы сквозь плоть. — Мнгх! — Чара прикрыла правый глаз. Свободной рукой Шан схватил за другую грудь и приподнял почти ласково, осторожно, подставляя Сану несчастный сосок. Сердце забилось ещё быстрее, ротик приоткрылся, на мордочке появилось болезненное выражение. Смазанная игла прошла внутрь и покрутилась по часовой стрелке.       Чара не выдержала и закричала, срываясь на стон от боли и удовольствия. Шан крутил обе иглы, двигая ими взад-вперёд, пока Сан, уже не так жёстко, но продолжал сжимать сосочки, подаивая их. Девушка замотала головой, ощущая сильный дискомфорт, боль и страх за собственное тело. Даже не заметила, как Сан оставил левый сосочек в покое и засунул руку в штаны гепардице.       — Она здесь мокрая.       — Неправда, — выдохнула Чара, вытащив язык. — Я… Я не мокрая там… Погоди…       Твёрдый палец слишком сильно давил на клитор, жар и боль в сосках отзывались по всему телу. Чара ощутила давление в животе, но не могла собраться с силами.       — Тебя возбуждают иглы, иностранка? — Шан оставил иглы в сосках и щёлкнул пальцами по красной коже. Ответом был громкий вскрик. — Есть ещё много щелей, куда можно тебе воткнуть.       — Н… Мнг… — Чара едва не стала умолять. Давление в животе становилось сильнее. — Мне… Надо в…       Сан опустил штаны до колен и резко натянул трусики вверх. Саламандра коварно улыбалась, видя страдания в суженных глазах несчастной кошечки. Шан просунул палец между трусиками и стулом, трогая горячую и мокрую ткань.       — Может, если не пытки, то удовольствие развяжет тебе язык? — усмехнулся Сан.       — М-мне… Вовсе не приятно! — сиплым голосом сказала Чара. — Я… мне надо в…       — Останешься здесь, — грозно сказал Шан, тыкая пальцем глубже в ткань трусиков. — Мы с тобой ещё только начали.       — Вы не поняли! — отчаянно крикнула девушка, подскакивая на стуле. — В туалет! Я хочу в туалет! Пустите-пустите!       Сан резко дёрнул трусики, разорвав белую ткань на части, Шан тут же убрал руку в сторону. Чара ловила ртом воздух, запрокинув голову. По щекам стекали слёзы, пока стул под ней становился мокрым и резко пахнущим. Гепардица подавила рыдание, когда Сан схватил за светлые волосы и заставил смотреть на процесс мочеиспускания. Чара пыталась вырваться, но крепкая рука не позволяла, заставляя и стыдиться собственного поступка.       — Посмотри на себя, — спокойно сказал Шан. — Ссущая под себя сучка, — игла сверкнула в свете ламп, Чара закричала и задёргалась сильнее, жёлтая струя усилилась, выпуская последние капли. — Хочу напоить её как следует.       — Следует заняться с двух сторон, — Сан засунул руку сзади, утыкаясь средним пальцем в сжатый анус кошечки. — Заставим её живот раздуться и лопнуть.       Чара не выдержала и громко засопела. Только не звать на помощь. Только держаться! Будь сильной, говорила она себе. Будь храброй.

***

      Такси остановилось в южном районе города, с домами-муравейниками, узкими улочками и заброшенными заводами. Нищие, многодетные семьи, должники, мелкие преступники и пропавшие, контрабандисты и нелегальные эмигранты. Темно, грязно, практически никакого источника света, если не считать крошечных окошек зданий, где ночью и днём работали представители социального криминального дна.       — Я даю час, — сказал таксист спокойным, почти ленивым голосом. — Выйдешь, отвезу домой.       Раздражённый и озлобленный Моту коснулся двери, открыл и злобно посмотрел на водителя.       — Если обманешь меня или полезешь в телефон, перееду твои ноги и правую руку.       Тритон медленно повернул голову в сторону крокодила, будто не веря своим ушам. Такие перевозчики находились под защитой серьёзных и опасных лиц, выполняя роль проводника в царство смерти и насилия. Вредить им категорически запрещалось, и старик знал своё место и статус. Дерзить мог либо очень глупый и наглый, либо тот, кому нечего терять. Лазурный крокодил подходил больше под второй типаж, который встречался очень редко и практически никогда не возвращался. Таксист пытался внушить себе, что не боится смертника, но вздохнуть смог свободно лишь после того, как якудза покинул машину.       Адрес. Указание. Фотография.       Приходи один и без оружия. Возчик ждёт на улице       Твёрдая походка немного вразвалочку, свободное покачивание рук, свободное дыхание. Чем быстрее Моту приближался к маленькой двери густонаселённого дома, тем чаще и сильнее билось сердце. Не заперто. Лестничная площадка увешана верёвками для белья, разнообразие запахов витает в большом коридоре. И тишина. Ночью — все разбрелись по работам, в то время, как другие работают здесь, но в уголках, куда никто не ходит. Ботинки слегка шумят, когда отзывается эхо, синяя ладонь крепче сжимает каменные перила. Моющее средство, кондиционер для белья, благовония, машинное масло, сырое рыба и мясо. Здесь может жить семья поварихи по соседству автоугонщиком или убийцей. Пятнистая иностранка здесь, всё равно что пленница в публичной тюрьме. Никто не смеет помочь или посочувствовать девушке. Правила едины для всех.       Запах еды стал сильнее, когда Моту поднялся на третий этаж, осторожно прошёлся вдоль стены, заглядывая в окно. Неужели жильцы вернулись пораньше? Праздник? Поминки? Выходной? У этой касты свои правила и законы. Кипящая кастрюлька гремит, стук ножа о деревянную доску. Лягушка в шортах, большие наушники с громкой музыкой, на спине вытатуированы иероглифы. Представитель молодёжи остался один, чтобы сготовить себе сытный ужин, насладиться редким моментом уединения и хорошо провести время. Куски мяса отправляются в кастрюлю, нож ловко нарезает овощи и вонзается в доску. Покачивая головой в такт, паренёк отходит к старому, грязному холодильнику, открывает дверь, берёт начатое пиво, закрывать дверь и оборачивается. Нога продолжает потаптывать в такт музыки, когда сердце едва не замерло. Здоровый крокодил с безумными глазами держит в руке нож, указывая лезвием на беззащитного подростка. В горле резко пересохло, рука рефлекторно поднесла пиво к губам. Если бы Ёнсу мог, он бы гордился собой, да кто только поверит? И будет ли кому рассказать?       — Где вы держите пленных? — спросил крокодил на языке варваров.       К счастью для Ёнсу, общедоступный язык парень знал достаточно.

***

      Свыше десятка глаз смотрели на Моту. Потные тела толпились друг к другу, глядя на единственного чужака в улье, испытывая слабую уверенность и страх. Лягушки, тритоны, саламандры, ящеры, змеи и акулы — молодые, напуганные, крепко сжимающие биты, палки с гвоздями, цепи, железные прутья, ножи, все смотрели на рослого крокодила, прижимающего нож к горлу Ёнсу. Лягушонок боялся двинуться, ощущая холодное лезвие на гладкой коже и железный захват на кисти. Незнакомец заломал руку за спину, спросил о кошечке, и Ёнсу сказал правду, как и следовало. Даже предупредил о том, что сегодня дежурит свыше десяти душ. Необычно, но если руководство так велит, то значит так и надо. Паренёк надеялся, что якудза струхнет, когда увидит толпу в узком помещении, готовую переломать руки и ноги, но оказалось, что всё наоборот.       — Я хочу пройти к девушке, — напряжённым голосом сказал крокодил, не смыкая глаз. Лезвие ножа сильнее упёрлось в зелёную гладкую шею.       — О-они не могут пропустить просто так! — сглотнул Ёнсу. — Э-это их работа! Ты ведь понимаешь, что такое ра…       — Заткнись, — прохрипел синий, стреляя глазами от одного бандюгана к другому. Боятся, волнуются, руки трясутся, готовые ринуться в драку, лишь бы не стоять на месте. Просто делают свою свою работу. — Я не стану вас жалеть, — сказал Моту в толпу. — Если кто-то ещё хочет уйти — идите сейчас.       Молчание, испуганные взгляды, оскалы, которые пытаются быть злее, чем на самом деле. Выбор сделан и никто не отступил. Моту медленно ослабил хватку и отпустил лягушонка, чуть оттолкнув в сторону.       — Будешь мешать — выбью глаз, — предупредил крокодил, опуская нож лезвием вниз. Шаг вперёд, и толпа вздрогнула, пихаясь и толкаясь друг с другом. Синий хрустнул шеей и выпрямил грудь. — Ну? Кто первый?       Вопрос был задан спокойно, почти лениво, с лёгкой усталостью в голосе, словно у родителя, разговаривающего с очень любопытным ребёнком. Пусть видят спокойствие, чувствуют невозмутимость и силу, боевой дух. Первым выбежал тритон с красной повязкой на голове, пытаясь ударить железной трубой по носу. Моту чуть ушёл в сторону и ударил рукояткой по глазу, уронив бедолагу на пол, оставив хвататься и стонать. Первый удар сделан, страх переполнил все края, и бандиты в передних рядах бросились вперёд, готовя оружие и кулаки.       Рукоятка врезалась под челюсть жабе, деревянная палка сломалась о крепкое плечо, синяя стопа ударилась в живот, нож оставил неглубокий порез на плече, задев чёрную ткань, труба врезалась в лазурную крокодилью челюсть, нож вонзился в ногу акулы. Опыт против толпы, оружие против кулаков. Узкий коридор и куча тел не позволяли бандитам напасть больше четырёх человек — это если спина крокодила была открыта. Если кому-то удавалось нанести удар, то они тут же встречались с острым локтём, мощным кулаком, крепким захватом и гибким хвостом. Моту продвигался вперёд, внушая себе одну простую и незатейливую вещь: боль — всего лишь иллюзия. Он не чувствовал удар палки о плечо, не чувствовал жжение на груди, оставленное лезвием ножа. Здоровяк-тритон, ударивший мощным кулаком по морде, тоже не вызывал боли. Потому что боль — это ярость, а ярость затмевает разум. Второй удар по тяжелой морде заставил лазурного подкоситься, а вот к третьему якудза был готов. Моту пригнулся, почувствовав дуновение над головой, нанёс три мощных удара по животу. Тритон ахнул и пригнулся. Синяя ладонь шлёпнулась о щёку и резко ударила голову о стену. Здоровяк вырубился и рухнул на бок.       Те кто упали в начале, вставали и шли драться снова. Те кто хотел драться, но не мог, хватали якудзу за ноги, мешали, кусали и били. Из-за них Моту не успевал вовремя отбить удар или увернуться. Особо бойкая парень-акула бил цепью по спине, и иллюзия боли развеивалась. Крокодил ударил держащую за ногу саламандру между глаз, обернулся и успел перехватить цепь акулы. Толчок на себя, удар в живот, в грудь, по лицу. Акула упала на колено, растерянно смотря на приближающийся кулак крокодила, а потом рухнула плашмя на пол.       Последним остался ящер, вооружённый двумя ножами. Парень колебался и испуганно размахивал клинками перед собой, едва не шипя от страха. Моту подошёл ближе, лёгким движением выбил правый нож, пнул под коленку, заставив врага присесть, потом выбил правый и толкнул ногой в грудь. Ящер отмахивался рукой, отползая к стене, отчаянно брыкая ногами. Дверь была всё ближе, но павшие не желали сдаваться. Удар железкой по плечу окончательно показал, что боль — реальна. Вскрикнув, Моту упал на грязный пол, приподнялся на локтях. Ещё один удар. Боль отозвалась вибрацией по всей спине, ярость застилала разум. Хотелось подняться, броситься и яростно махать кулаками, в надежде зацепить хоть кого-нибудь. Нельзя. Резко упав на живот, крокодил перехватил железку, поджал коленки и ударил в ногой в пах нападавшего, выхватил грязное оружие, поднялся и, словно гольфист, ударил кончиком железки по носу. Серая лягушка упала на спину, хватаясь за нос. Моту сплюнул кровь, сжал железку и двинулся на только что поднявшихся бандитов. Побитый, злобный, а теперь и с оружием в руках, крокодил вызвал неистовый страх, обратив врагов в бегство, но якудза не жалел противников. Удары сыпались на спины тех, кто впереди, отправляя на грязный пол, уповать на собственную боль. Те, кто успевал бежать, спотыкались и падали о павших. Один даже словил брошенную железку по затылку.       Когда в коридоре на ногах стоял только Моту, крокодил часто дышал, пытаясь не сосредотачиваться на израненном и избитом теле. День за днём, случай за случаем. Майка порвана и изодрана, на лазурной чешуе следы от ушибов и порезов, на костяшках пальцев чужая и своя кровь, на штанах следы кровавых пальцев. Пол, усыпанный десятком врагов, выглядел почти умиротворяюще, подобно садику дзен. На противоположной стороне сидел Ёнсу, пялясь большими глазами на избитых приятелей и друзей, коллег и соседей. Карманники, угонщики, вымогатели, грабители, охранники — все побеждены одним якудзой, пришедшим за девушкой. Моту бросил взгляд на паренька, повернулся спиной и открыл дверь.       Покрытый лаком деревянный пол, усиленный запах иланг-иланга и розмарин, полутьма в комнате, золотые статуи без головы. Маленькая молельня находилась сразу после коридора с бандитами. У Триады своеобразное отношение к религии и делу. Считается, что когда совершаешь страшное, твоя душа должна быть чистой и твёрдой, дабы злые умыслы, страх и безумие не наполняли твои мысли после. Дело должно быть сделано, каким бы страшным оно ни было. Трусить — непозволительно, но даже убивая нельзя позволять злу брать контроль. Мясники, убийцы, разделыватели тел и подобные им, все проходили очищение до и после. Моту боялся, что мог опоздать, и поспешил вперёд.       — Твой шаг тяжек, твоё дыхание порывисто, а кулаки запятнаны кровью. Ярость наполняет твою душу, тело покрыто ранами, твой разум в смятении.       Звон колокольчика заставил крокодила остановиться. Бормотание дошло до ушей-плавников, тихий топот раздался откуда-то из статуи. Монашеская ряса, свободные белые хлопковые штаны, чёрный халат. На тонкой змеиной шее висели большие деревянные чётки. Бронзовая чешуя с чёрными полосами, пучеглазые, крупные, круглые серые глаза. Змей выглядел очень гибким, с тощими, обтянутыми чешуей руками, немного хрупким. По сравнению с ним, Моту выглядел совсем горой мышц.       Синие глаза Моту расширились, челюсть опустилась. Потерянный взгляд, удивление и душевная боль. Лазурный забыл о боли, о ярости, даже о Чаре, когда увидел перед собой скромного монаха. Здоровяк попытался выдавить из себя хотя бы слово, но тщетно. Змей улыбнулся чуть шире, подходя к побитому якудза.       — Не ожидал увидеть меня, Утияма Моту? Спустя столько лет ты всё ещё остаешься потерянным ребёнком.       — Ёсиминэ, — голос дался крокодилу с трудом. В горле будто застрял тяжёлый ком, не позволяющий дышать.       — О, ты помнишь моё имя, — монах улыбнулся и остановился. — А я помню твоё. Произнося его, я чувствовал будто тереблю глубокую рану, язву на своём языке. Я пытался забыться в молитвах, пытался очиститься болью и тренировками. Дорога в Нирвану для меня закрыта, пока я произношу твоё имя. Пока ты жив, — нахмурился змей, — я не могу успокоиться.       Челюсть негромко захлопнулась. Растерянность сменилась на решительность.       — Сейчас не время ворошить прошлое, Ёси. Я должен спасти девушку. Мы можем уладить наши разногласия…       Резкое касание раскрытой ладонью крепкого пресса, и Моту отброшен на три шага назад. Чешуя на животе дёргалась, словно невидимые руки схватили под кожу и пытались скрутить. Змей громко выдохнул, находясь в боевой стойке. Ноги широко расставлены, свободная рука поднята вверх.       — Ты не уйдёшь отсюда живым. Тебе не впервой становиться причиной множества смертей. Хочешь, чтобы они прекратились? Я тоже.       Крокодил посмотрел на живот, всё ещё ощущая невидимые пальцы под кожей, оскалился и поднял кулаки.       — Я не буду говорить об этом сейчас. В последний раз, Ёси. Отойди или я уберу тебя сам! — крикнул Моту.       Зрачки тощего змея сузились, язык попробовал воздух.       — Я бы хотел на это посмотреть, как ты это сделаешь без оружия.       Ёсиминэ упёрся ногой в пол, резко ударяя носком вперёд, метя в глаза крокодила. Моту скрестил руки перед лицом, защищаясь от удара, но ступня обхватила за обе кисти с внутренней стороны и потянула якудзу на себя. Вновь раскрытая ладонь, лишь слегка заворачивается в сторону. Касание по груди, лёгкое, почти незаметное, едва ощутилось Моту, подняв в воздух. Следующий удар был произведён кулаком, той же рукой, быстро, практически молниеносно. Крокодил отлетел назад, падая на гладкий пол, кувыркаясь и ударяясь.       — Всё ещё медленный. Всё ещё неуклюжий, — прокомментировал боевой монах, подходя к упавшему телу. — Ты не заслуживаешь данного тебе имени.       Читая вслух мантру, Ёсиминэ подходил медленно, опустив голову. Рука сжалась в кулак и только большой и средний палец торчали вверх. Моту не поднимался, лежа мордой в пол. Боец поднял ногу, едва не прижав к плечу, и резко опустил ступню на голову.       — За учителя.       Пятка ударилась о дерево, оставив трещину. Моту перекатился вбок, поднялся, встал в стойку, широко расправив руки. Ёсиминэ хмыкнул и побежал на крокодила, метя указательными и средними пальцами в участки тела. Солнечное сплетение, плечо, лоб, переносица, горло, сердце. Пальцы едва коснулись морды, как крепкие руки перехватили тощие кисти большеглазого змея. Монах ухмыльнулся, упёрся ногой в грудь Моту и резко повернул пятками, вращаясь на месте.       Рвотный позыв и боль вынудили отпустить тонкие руки, все силы ушли на то, чтобы устоять. Если бы Моту поел до выхода, то всё содержимое оказалось бы у самых ног. Ёсиминэ оказался рядом, делая быстрые, едва заметные удары тощими руками. Моту отступал скорее по инерции, чувствуя прикосновение бронзовых пальцев на лице. Слишком быстрый, слишком прыткий. Крокодил едва увернулся от пальца в глаз и хотел ударить по ноге. Ёсиминэ резко прижал ногой кулак в пол и едва не обрушил мощь пятки на позвонок Моту. Крокодил ударил раскрытой ладонью по рёбрам змея-монаха.       Ёсиминэ зашипел, отходя назад, а Моту перешёл в нападение. Резкие удары кулаком, локтем, коленом, ногой и пяткой, самые быстрые удары, ничто не могло достать до извивающегося и увертливого змея. Гибкое бронзовое тело плавно уходило в стороны, едва не огибая длинные, лазурные руки. Слишком быстрый, слишком лёгкий и гибкий. В какой-то момент Моту понял, что не сможет достать, и ударил так, чтобы открыть живот для ещё одного удара. Змей снова встал в стойку и направил раскрытую ладонь прямо в крокодилью морду.       Боль пронзила Ёсиминэ, зрачки сузились. На чёрных полосах теперь появились и красные, стекающие жидкими каплями вниз. Зубы Моту вонзились под чешуйки, хруст пальцев отозвался эхом на всю молельню. Правая рука сдавлена мощными челюстями, кости сломаны и пальцы больше не могут сжаться в кулак. Монах застонал, понимая, что дальнейшее сопротивление приведёт только к большей боли. Резкий удар кулаком справа, совершенно грубый, лишённый какого-либо изящества и мастерства, древний, как само небо. Следом пронёсся такой же удар слева, попав в глаз. Ёсиминэ ахнул, понимая, что оказался в ловушке. Свободная рука направила ладонь в горло Моту, но крокодил успел ударить прямо по носу змея. Снова хруст. Колени подкосились, клыки крепче впились в руку. Лазурный выпустил сломанную руку монаха и ударил раскрытой ладонью по плечу. Ёсиминэ негромко выдохнул и повалился на бок.       Огонь в свечах потух и комната наполнилась тьмой, единственный источник света — четыре свечи по сторонам от крокодила. Моту помотал головой, растерянный, слыша во тьме приближающиеся шаги. Сан появился сбоку, ударив ногой по морде в воздухе, и тут же исчез в темноте. Следующие шаги раздались со спины, и Моту ударил кулаком в пустоту, но Шан ударил слева, резким взмахом руки, прыгая в тень. И снова тишина, лишь треск четырёх свечек. Где-то там во тьме скрывались братья Хонг, осторожно добивая синечешуйчатого якудза, а Моту понимал, что после ожесточённых драк и монашеских приёмов, сил осталось немного, а ранения дают о себе знать. Сердце колотилось в груди, страх одолевал разум, мышцы сводило судорогой. Снова раздались шаги, но откуда? Слева? Справа? Сзади? Крокодил закрыл глаза и прислушался. Спокойствие, ровное дыхание. Ёсиминэ был спокоен, даже когда попался и если бы не грубая сила, то наверняка смог бы выйти.       Шаги приближались и становились всё громче и всё чётче. Моту раскрыл ладонь, вставая в ту же стойку, что и змей-монах. Шаги приближались, и крокодил резко развернулся назад, ударяя раскрытой ладонью по грудной клетке. Сан отлетел назад, падая навзничь и больше не вставал. Вновь закрыв глаза, Моту прислушался к шагам, пытаясь определить источник. Слева? Нет. Сзади? Тоже нет. Слух напрягся сильнее, мышцы стали твёрже. Дуновение ветра. Руки резко вытянулись вверх, хватая Шана за плечи, раскручивая и бросая прочь.       Тьма развеялась, будто наваждение спало. Чёрный тритон покатился по полу, схватился за ушибленную руку и поспешил в коридор, Моту спешил за ним, довольствуясь маленькой победой и яростью. Он близко! Он вот-вот спасёт Чару!       Толкнув дверь ногой, крокодил увидел Хонга Шана, держащего лезвие на горле голой связанной Чары. Гепардица, завидев синего, встрепенулась, устремила испуганный и встревоженный взгляд. Из красных сосочков торчали иглы, у ножек стула валялась рваная футболка, штанишки спущены. Запах мочи и лекарств ударил в ноздри. У ног Хана лежали большие шприцы, наполненные прозрачной жидкостью.       — Подойдёшь — она умрёт, — Шан смотрел на крокодила с ненавистью, сжимая нож.       Моту остановился, тяжело дыша. Раны от ножей, ушибы от бит и палок, синяки от труб, следы от кулаков. По левой стороне челюсти стекала тоненькая струйка крови.       — Я стою. Отпусти девочку и мы разберёмся, как полагается мужчинам.       Чара возмущённо засопела, смотря на испуганного Шана. Побитая саламандра волновалась, держась за последний оплот самоконтроля — нож у горла девушки.       — Не будь дураком, — грозно и спокойно сказал Моту. — Отдай мне девушку и я уйду. Тебя я не трону, даю слово. Но если хоть одна шерстинка упадёт с её головы — ты подпишешь себе смертный приговор. Не будь идиотом.       Лезвие прижалось к горлу пленницы сильнее, гепардица испуганно вытянула шею, с надеждой смотря на крокодила. Шан оскалился, находясь в шаге от яростного и необдуманного поступка. Шаги раздались позади крокодила.       — Аж противно видеть, как вы обращаетесь с пленницей. Он победил охранников, Ёсиминэ и твоего брата. Ты только что обесчестил весь труд брата и всех, кто попадёт в больницу.       Хан спокойно выходил за спиной Моту, широко расправив плечи, двигаясь вразвалочку, словно на прогулке. Высокий, мускулистый тигр спокойно шёл к пленнице и Хонгу, обойдя Моту.       — Хан? — зрачки Чары сузились, сердце застучало быстрее, соски напряглись. Видеть большого парня, даже в не самой понятной и приятной ситуации вызывало некоторое волнение у гибкой кошечки.       — Красотка, — печально покачал головой здоровяк. — Приятно снова тебя видеть, — мягко улыбнулся тот, а затем сверкнул яростным взглядом на Хонга. — Я не велел пытать её. Вы должны были только охранять. Уже второй день вы подводите всю организацию.       — Второй… — Моту тяжело опустил плечи. — Хонги работают на тебя?       — Хонги работают со мной. И работают очень плохо, — полосатый подошёл к саламандре ближе. — Проиграть сильному сопернику — не стыдно. А вот вести себя, как мелкое, неорганизованное ворьё — уже бесчестье.       — Честь Триады? — зашипел Шан. — Что ты понимаешь о чести? Ты такой же грязный лао вай, как и этот якудза! Тебе просто повезло, мерзкий ты найдёныш…       Полосатый светлый кулак опущен вниз, будто у кота, облизывающего лапу. Описав дугу рукой в воздухе, Хан ударил кистью по шее Шана, издав громкий, хлюпающий хруст. Голова описала полукруг и неприятно свисла на спине, покачиваясь на растянутой коже. Тело сделало пол оборота прежде, чем упасть. Зрачки Моту сузились, ноги затряслись, тело обуял страх. Чара пялилась на сцену с открытым ртом, дрожа в ужасе. Только что она наблюдала за смертью, беспощадной, молниеносной и жестокой. Хан представлялся ей очень сильным парнем, но демонстрация навыков превзошла все ожидания. Даже Моту казался кошечке не таким страшным, как тигр, сломавший шею одним ударом.       — Ненавижу грубиянов и болтунов, — тигр медленно разогнул руку, поворачиваясь к Моту. — В любом случае, ты своё дело сделал. Поздравляю, Лазурный Кулак, — жуткая, убийственная ухмылка засияла на великане. — Зализывай раны, наслаждайся жизнью. Ведь когда мы встретимся, один из нас умрёт.       Обнажив когти, Хан взмахнул в воздухе. Чара дёрнулась, когда верёвки на ногах и руках ослабли. Поражённая кошечка ещё продолжила сидеть на стуле, смотря на мускулистого тигра.       — Пока, красотка. Если что — спроси меня в клубе.       После здоровяк поравнялся с Моту, заглядывая янтарными глазами в синие. Двое мужчин, крепкие, мускулистые, источающие сексуальную опасность, неотрывно смотрели друг на друга. Синий и бронзовый, они ощущали напряжение между ними, зуд на костяшках пальцев.       — Я тебя знаю? — прохрипел Моту. — Кто ты такой?       — Я тот, о ком прогремит слава, когда ты падёшь от моего кулака. Это всё, что тебе надо знать в будущем.       Крепкая ладонь хлопнула Моту по больному плечу. Тигр усмехнулся и обошёл крокодила.       — До встречи. Я позабочусь, чтобы вам никто не мешал, — почти по-дружески сказал тот.       Моту проводил взглядом уходящего великана, а потом, будто опомнившись, метнулся к Чаре. Шокированная девушка не слышала голоса, не ощущала рук, не чувствовала, как иглы покидают соски, пялясь в никуда. И лишь увидев перед собой синие глаза с чёрными зрачками, Чара наконец-то позволила себе громко шмыгнуть носом и прижаться напряжённым тельцем к израненной груди Моту. Казалось, будто всю жизнь не касалась кого-то близкого и родного, пробыла в плену всю жизнь. Вдруг земля ушла из-под ног, лазурная грудь упрёлась в щёку и мир стал двигаться. Моту понёс несчастную кошечку прочь, невзирая на полученные раны.       — Идём домой, — прохрипел синий.       Чара вдруг ощутила себя маленькой девочкой и прикрыла глаза. Эту фразу она уже слышала от обладателя чешуи белого цвета. Вспомнив о Глоуме, гепардица не сдержала слёз.