Из князи в грязи

Армей скрепя сердце поднимался на свежий высокий курган, под которым покоилось больше пяти сотен его воинов, вместе с ними в огромную яму положили всех убитых лошадей и пленников. Первый приступ дался его армии с потерями, но Каган не волновался на этот счёт. В первом бою участвовало от силы пять тысяч человек, то есть столько же было в резерве и пока одна часть армии билась, другая отдыхала после марша, и вот теперь был её черёд идти в бой. Жестокое сердце Кагана сжималось и болело, его племянник оказался в плену, но хотя бы был жив, а родной брат оказался на волоске от гибели. «Чёртовы васняки! Подлецы и трусы! Засады и хитрости - вот, чем вы выиграли вчерашний бой!» — подумал Армей и громко обратился к собравшейся перед ним туче кочевников: — Воины мои! Мы ошиблись, ошиблись когда шли воевать Васнию как Руну. Руниты в сравнении с Васняками - невинные дети! Васняки же хитрые и подлые умелые воины! Мы недооценили их! Не силу, силы у них нет, они слабы физически и морально! Мы недооценили их подлость, вероломство, кощунственное для воина и мужчины, гнусность, с которой они вчера, обрядившись беженцами, перебили моих лучших братьев! Они - жалкие змеи. Сегодня мы распутаем их кудло и спалим их городишко! Отомстим за наших братьев! Слава Фалу! — Слава Фалу! — завопила огромная толпа свирепых воинов, которые вчера успели отдохнуть и набраться сил, но самое главное — они успели озлобится на Васняков и изучить их способ ведения боя. Командиры, поднимавшие знамёна с соколами, рысями и зайцами, хитро щурились, они уже обговорили с Каганом, как будут брать город. — Они отбили один приступ, но мы всё равно сметём их лавиной! — орал Армей, будто напитываясь, наливаясь уверенностью и ненавистью, которая исходила от его собратьев. — Да! — заголосила орда, вверх взмыли копья и мечи. Теперь никто не пренебрегал кольчугами и панцирями, даже лучники надели шеломы. Поняв, что враг стоящий, кочевники защищали, себя как умели. — Всех, кто сдастся, вести ко мне, я найду того урода, который ударил в спину моего брата! Он впервые пошёл в поход и теперь ранен подлецом! Помолимся Фалу, чтобы мой обожаемый брат выздоровел! Он показал мне насколько подлы эти Васнийцы! Среди них есть мужчины, но и они заражены гнилью змеиной! — уже входя в раж, рычал Армей и, обернувшись к идолу Фала, обнажил меч. Гвардейцы тут же подвели к нему маленького васнийца-пленника, он дрожал, смотря на Номади глазами, полными ненависти, на нём была лишь окровавленная рубаха. — Сколько тебе зим? — на васнийском спросил Армей, хищно рассматривая ненавистные черты лица мальчика, он чем-то был похож на своего царя-безумца, только злее. — Тринадцать! — рыкнул мальчик и, увидев меч в руках Шаюма, замолк. Армей оскалился и, посмотрев сперва на хмурящееся небо, потом на почти выгоревший город, наконец, остановился на мальчике и, громко и страшно расхохотавшись, сказал: — Поклонишься Фалу, останешься жив! Я с детьми не воюю! — Не буду! — рыкнул мальчик и, вытащив из-за воротника деревянный крест, прошипел: — Я не ребёнок! Я воин! — Хорошо, — радостно согласился Каган, протянул мальчику меч и обратился к толпе: — Вот какие у Васняков воины! Мы таких только в малую орду набираем, а они вон какие, впереди нас! Тринадцать зим парню, а он уж воин! Посмотрим, сможет ли он убить меня! Армия дружно захохотала. Фигурка маленького мальчика на вершине кургана рядом с идолом и Каганом смотрелась потешно. А тучи всё сгущались. Номади видели в этом хороший знак. Когда Фал начинал метать молнии из неба и греметь своим щитом, это предовало воинам уверенности, что он с ними. Мальчик, взяв меч, охнул и воткнул его в землю. Он не мог его даже поднять. Армей, рассмеявшись, схватил его за горло и, придавив к идолу, с ненавистью и злобой спросил: — Ну и какой ты воин, если даже меч держать не можешь? Мальчик, не выдержав, заплакал. Армей с отвращением бросил его оземь и ударил сапогом в живот. Несчастный Васниец сжался в комок, обхватив голову руками. Армей же, подняв его за ногу, громко крикнул: — Вот их воины! На стенах и за воротами, подличая и лихоимствуя, они сильные! Но стоит оказаться лицом к лицу, так ревут, как бабы! За племянника моего Ирфана выкуп просят — отпустить гарнизон города. Так я не трус! Я княжичей на города не меняю! Я сожгу этот город, и, если мне уж суждено встретится с родичем только на том свете, он меня поймёт! Орда неистово заголосила, а Армей же, недолго думая, перерезал мальчишке горло и начал кропить его кровью курган. Курган, под которым покоились его лучшие воины и братья по оружию. Готовая к приступу армия была так же черна, как собирающиеся тучи. Многие надели чёрные одежды и вымазали углём лица — в знак траура по вчера погибшим в бою товарищам. Все громко славили Фала и Кагана, который придумал, как взять город. *** Николай с ужасом наблюдал как чёрная туча движется по небу. Под грозой или проливным дождём остаткам дружины и ополчения вряд ли бы удалось устоять. При непогоде очень трудно трезво оценивать ситуацию и координировать действия отрядов для обороны. Да, непогода могла убедить противника отложить приступ, но, судя по растущим группам всадников на поле перед воротами, кочевников погода не смущала ни разу. — Фал, как и все языческие божки, управляет молниями, молния — это его меч, а гром — щит, так они считают! — усмехнулся Святомир и осмотрел стену. Она была в плачевном состоянии. Многие щиты сгорели ещё вчера, целой не обуглившейся оставалась только одна из надвратных башен, которую вовремя покрыли смоченными шкурами. Сразу под стенами уже стояли кресты, убитых похоронили со всеми почестями. Оставшаяся же рать вряд ли удержала бы стену на всей её протяжённости. В итоге, стена как таковая теряла свою оборонительную функцию, становилась обузой. Что же стало с городом, это страшно было представить, от западных ворот до детинца остались одни пепелища, если бы вчера враги надавили посильнее, они бы взяли город, потому что многие ополченцы ушли со стен тушить свои дома, а дружинники не справлялись. Всё спас Венимир с его безумной молниеносной атакой. Что же сегодня станется, никто не знал. Вера в спасительную дружину князя Михаила ослабла, у восточных ворот, где она стояла, теперь был большой лагерь кочевников, которые замкнули кольцо вокруг города. И всё равно защитники Семипалатенска верили, что смогут продержаться ещё пару дней, чтобы кочевники точно не настигли их семьи. — А в деревнях говорят, что когда гроза, это Илья пророк по небу бесов гоняет… — вздохнул Николай и обратился к Святомиру: — Дружины осталось три сотни и ополчения четыре, боярских детей только двадцать живых осталось, как нам с такой силой сдержать врага у четырёх врат, я не знаю! — И я не знаю, — грустно улыбнулся посадник и, посмотрев на растущую рать кочевников, заметил: — Север и юг мы уже замуровали, так что там их конница не пройдёт, а пешими Номади не любят драться, можно будет поставить там отряды помельче… — Если будет гроза, мы не сможем их снабжать резервами, да и эта растянутость и без того порядевшей армии на четыре точки, это на руку врагу, а нам в думу… — совсем расстроился Николай и обратил взор за детинец — на восток. Там где высились горы, где была дружина его отца, на которую он надеялся. — Это да, но что прикажешь делать? Оставить ворота, чтобы враг ругал наши святыни? — спросил Святомир и добавил: — Жаль вчера не умолил княгиню вывести войска из города под покровом ночи, так мы хоть их бы спасли, а теперь мы заперты… — Заперты, — повторил княжич и тут же радостно хлопнул в ладоши, посадник с интересом посмотрел на него. Николай, сделав серьёзное лицо, приказал: — Собери воевод и командиров, у меня есть план! — Ты как царь наш, у него тоже план есть! — усмехнулся Святомир и бросился выполнять. Тучи собирались над Семипалатенском всё быстрее, да и кочевники не отставали. Правда, они тоже медлили, явно религиозный кураж всё же ломался в их головах о разум, под дождём конница не смогла бы так ловко накатывать на стены волнами, да и огненные стрелы бы тоже использовать не получилось. Собравшись в единственной оставшейся башне, командиры и воеводы с интересом смотрели на княжича, который, сияя, как золотая монета, солидно приосанившись, стоял у стола с начертанной картой города и что-то подправлял сам — кинжалом. — Поскольку мы больше не можем оборонять все ворота от прорыва супостатов, значит надо использовать этот недостаток и превратить его в благо! — начал Николай и обратился к Венимиру: — Ведь повторить тактику конных вылазок не выйдет? — Не выйдет, княжич, мало нас осталось, боярских детей, — вздохнул Венимир и с надеждой посмотрел на Николая, который под всеобщими взглядами просто расцвёл и, пригласив всех к столу, стал рассказывать: — А что, если мы впустим их через западные и восточные врата внутрь, а потом запрём ворота и перебьём их раздробленную по улицам армию! Тут гроза может нам только помочь. Они, подумав что мы сдаёмся, ринутся внутрь с обоих сторон, в итоге столкнутся у детинца, там будет гарнизон из ста дружинников, остальные войска рассеем по городу небольшими группами, которые будут удерживать позиции у храмов! Если перегородить вот эти и эти улицы враг сам того не подозревая придёт в ловушку и тут-то их превосходство в количестве сыграет злую шутку! Они передавят друг друга на наших косых узких улочках, а те, что пойдут через пепелище, увязнут, если пойдёт дождь! Воеводы восхищённо смотрели на юного княжича, он думал не так, как они, и это их восхищало. Святомир, переглянувшись с Венимиром, кашлянул в кулак и сказал: — А ещё можно будет спрятать в подвалах под воротными башнями отряды, которые по сигналу выйдут и затворят врата. Ну и самое главное, — сказав это, посадник хлопнул сына по плечу и сказал: — Боярские дети поскачут за подкреплением и заодно наведут беспорядок в восточном лагере Номади! Воеводы и командиры тут же заголосили наперебой, всем очень хотелось быть именно на самых ответственных участках, но Святомир с Николаем выбирали разборчиво. Ополченцев решили большинством оставить в детинце вместе с ранеными, а вот оставшиеся три сотни дружинников должны были рассеяться по городу и учинить засады и завалы на улицах. — С нами Бог и его небесное воинство! — в конце произнёс Николай и, перекрестившись удалился в детинец, где в башне его уже ждала мать и сестра. Марфа, с презрением глядя на растущие тучи кочевников, расчёсывала Елене волосы. — Матушка, я не подвёл вас, мы устоим! Отец спасёт нас! — уверенно сказал Николай, входя в комнату и кланяясь. Марфа, улыбнувшись краешками рта, посмотрела сыну прямо в глаза и заметила: — Он спасёт нас! А ты возмужал, он будет гордится тобой! Николай, насупленно кивнул, перекрестился на икону в углу и опустился на колени молиться, чтобы его план сработал. Так же он молился за жизнь одного человека, испуганного растерянного кочевника, чьё имя княжич не знал, но про себя называл рабом божьим Борисом. Он умолял Бога, чтобы тот спас этого юношу. Княжичу не хотелось отвечать на страшном суде за свою подлость. *** Старх, сидя на кошме, смотрел на своих собратьев — оставшихся в стойбищах князей. В большинстве своём, малой орде приходилось собираться крайне редко. Ни у кого из соседей не хватало смелости заходить в степь, но лесная империя оказалась не только смелой но ещё и подлой, они вторглись, как раз когда большая орда ушла в поход. На лицах князей застыла озабоченность и страх. Большинство из них них были престарелыми Номади, которые уже навоевались, или же просто слабые здоровьем, не способные пойти в поход. — Разведчики докладывают, что их идёт великое множество, больше трёхсот сотен, — начал Старх и, взглянув на своих собратьев, понял, что на этом можно и заканчивать, малая орда могла собрать столько воинов, но смогли бы они выстоять против лесянской армии, с которой Номади никогда не воевали? — А может пропустим их. Разведчики сказали что они не настроены враждебно… — прохрипел старый князь рода Хиуз и, заметив, что его мнение разделяет большинство, добавил: — Просто соберём всю малую орду и, откочуем на север степи, им нас и в жизнь не догнать! Старх, вскипев, подался вперёд и, сурово посмотрев на присутсвующих, проговорил: — Они вторглись в наши угодья — уже враги! А откочевать нельзя, они уже своей армией вытоптали степь от своего клятого леса до горы Ихр, если они продолжат свою пешую прогулку, они уничтожат часть наших угодий и, когда вернётся Каган, нам будет просто не прокормить всех лошадей! И вообще они топчут земли именно твоей семьи, ты готов им это простить? Старый Кесир Хиуз промолчал, остальные Номади тоже. Старх, вспомнив слова Антонины, сжал кулаки и затряс бородой, ему было страшно, он вытащил меч и, обхватив его ладонью, поставил над чашей. — Кто готов защищать наши угодья от уничтожения зольдами? — громко спросил он, сверкая глазами. Князья переглянулись. Вздохнув встал Хиуз и проговорил: — За воюющих молодых и подрастающую смену не жаль погибнуть! Слава Фалу, смерть зольдам! — Слава Фалу! Смерть зольдам! — завопили Номади и тут же по очереди начали подходить. Чаша медленно наполнилась кровью. Старх, укрепив сердце словами Антонины, вылил содержимое чаши в кувшин с кумысом, который тут же стала разливать по чашам, сидевшая подле Тринадцатая. Старх попросил её служить сегодня воинам, не хотел показывать Антонину своим собратьям. — Смерть зольдам! Мы справимся до возвращения Кагана! Малой ордой разобьём их! — выкрикнул Старх, поднимая чашу, хотя дрожал от ужаса. Нет, слать Армею гонца он бы не решился, если бы брат в походе узнал о таком вероломстве империи зольдов, он бы конечно вернулся спасать семью, но Старху тогда бы точно было не сносить головы. — Смерть зольдам! — выкрикнули князья и выпили. Они, поклявшись на крови, подчинятся малому кагану теперь должны были собрать всё своё войско. Все приободрились, понадеялись на Фала и на могущество степи, и только Старх смотрел на эту затею с циничной безысходностью, он отлично понимал, что войско, которое он соберёт, будет не в ровень тому что у Армея. «На то и малая орда!» — усмехнулся малый каган и убрал меч в ножны. Нет, он не имел права на поражение. Брат убил бы его, если бы он пустил зольдов в их угодья. *** Ольга в одиночестве стояла в арке, по щекам невольно катились слёзы. Он больше никогда не будет прежним. Никогда. Если бы всё это было лишь ради неё, царица бы сошла с ума, но ей повезло, Борислав уродовал душу ради страны. Она уже жалела, что они оставили его одного, что отпустила отца, что отпустила Александра, что отпустила Апостола, вместе они могли бы ещё поддержать его. Но нет. У всех у них была своя роль в этой воистину эллинской трагедии, которую и поставил и исполнил царь Борислав. Ольга отлично помнила, как впервые вошла в эту арку и увидела задумчивого юношу, которого все при дворе знали, как философа и безумца. Тогда ещё просто варангская княжна с снисхождением посмотрела на юного царевича, который водил палкой по земле, но стоило ей увидеть что он рисует. Она всё поняла в мгновение ока. Вспомнилось детство и как отец брал эллинский город Сирикию. Страшные огненные шары она запомнила на всю жизнь. Горящие корабли, крики умирающих и кошмарные деревянные монстры, которые и плевались подожжёнными снарядами. Царевич Борислав рисовал именно их. И его при дворе считали безумцем? Мир Ольги тогда рассыпался, она увидела в этой фигуре тщедушного слабого юноши — великого человека. Вершителя судеб и будущего царя. Тогда он просто поднял глаза и улыбнувшись сказал: — Безумствую княжна, сижу и жду вас здесь который день! Ольга уже тогда поняла, что это тот человек, с которым она готова связать жизнь. Безумец оказался гением и рассказал ей о своей безумно-гениальной затее — уничтожить центр варварского мира на материке: Каганат Номади. Он был будто пророк или оракул, он ясно видел будущее и рассказывал ей многое, что планирует сделать, из перечисленного её привлекало одно — сделать из Васнии могучую империю с огромной армией флотов и сильной властью. И он с ней должны были стать во главе этой державы. Она была первой с кем он был так откровенен, как он выражался — «Нас свёл случай, а все случайности не случайны!». В молодости под сенью обвитой плющом арки он снимал маску философа и становился собой — гордым, самоуверенным и очень умным юношей, который мог дать фору любому государственному мужу. Он был образован и вежлив, это зацепило Ольгу, но то, что привязало к нему навеки вечные - это то что он был с ней честным, за многие годы их встреч в этой арке Борислав ни разу не солгал ей. Он научил её читать людей, и она с удовольствием читала его. Потом, когда пришло время, поведала всё отцу, тот потёр руки и сказал, что за такого царя и умереть не жалко. Вспоминая об этом, Ольга испытывала ужас. Отец был в плену у Номади, а Борислав в плену у собственного плана. Она знала, что больше никогда не увидит его прежним — кротким, добрым и безвинным. Став отцом и растянув время на план, он смягчился, стал настоящим агнцом и вот теперь агнца вели на заклание, Борислав сам шёл. Его план едва дошёл до середины, но он уже прошёл точку невозврата. Нет Ольга больше никогда не увидит его прежним. «Зато я буду женой великого человека, который спас сотни тысяч от гнёта! Буду женой воина и освободителя!» — подумала царица, утирая слёзы, это было слабым утешением, но Ольга успокаивалась, она уже чувствовала, что под сердцем её медленно зарождается новая жизнь, а значит ещё ничто не потеряно. *** Армей восхищённо рассматривал город, стоя на стене. Да, пусть половина Семипалатенска и сгорела, но оставшаяся часть была всё ещё прекрасна своими узорами, резьбой и золотыми куполами церквей - она манила Кагана. Но он знал, что его там ждёт ловушка, так что не торопился. Его орда с наскока захватила ворота и теперь медленно растекалась по стенам. Воины не шли в город. Нет. Они спешивались и шли на стену, гремя на ходу колчанами полными стрел. Небо над ними казалось вот-вот разверзлось бы, но они, не боясь, строились в ровные шеренги. Всё было готово для разгрома васняков. — Слава Фалу! — рявкнул Каган, поднимая над головой меч, воины тут же подхватили клич и продолжили входить в город, останавливаясь у стены. Враг явно не ожидал такого, над городом зазвучал горн и Каган с хохотом стал следить за тем, как на улицах к детинцу спешат дружинники, желающие спастись. Прогремел гром, степняки зарычали и завизжали с новой силой и продолжили с остервенением занимать стену по всей её протяжённости. Несколько сотен уже зашедших поспешили по ней к заваленным южным и северным воротам, где уже кипела сеча. Каган хохотал и ликовал, у него руки чесались броситься на детинец, чтобы штурмом взять его, но он удерживал себя. Перед глазами стоял Ирфан и Бехр, Армей не собирался повторять их ошибок. Васнийский горн так и надрывался, войска защитников Семипалатенска рассеяно носились по улицам, пытаясь хоть что-то исправить, это было невозможно. Волк зашёл в клетку, но приманку не заглотил. Ловушка оказалась бессмысленной и теперь рассеянность войск была на руку Номади, которые со стен отлично видели своих противников и смеясь улюлюкали им вслед. Кочевникам не терпелось броситься в бой, но речь Кагана насторожила их, и поэтому командирам они подчинялись беспрекословно. «Никто в здравом уме не полезет в логово змия!» — подумал Армей и, глядя как хмурится небо, выжидающе осмотрелся. Он вооружил воинов самым страшным оружием — богом. Первая молния прошила небосвод, и тут в рядах васняков началась паника. В одно мгновение все кочевники, как по команде, натянули луки и выпустили стрелы, линии сменились за минуту, и вторая туча уже по времени совпала с ударом второй молнии. Номади стреляли подожжёнными стрелами. В то, что Фал решит вместо помощи своей армии пустить дождь, никто не верил. Номади не успевали подавать лучникам новые колчаны. Тысячи стрел летели в город с его же стен и Фал смеялся своим громом, так думали Номади. Армей, дико хохоча, стоял над воротами и смотрел на высокую башню над детинцем, он знал что там сейчас княгиня Марфа вместе с сыном и смеялся именно над ней. «Как легко брать города, если знаешь дипломатию!» — подумал Каган, ему было не стыдно за свою подлость, он имел на неё право. — Ну что, васнийцы, думаете только вы умеете делать засады и бить в спину? — громко спросил Каган и воздел руки к небу, в эту секунду молния ударила прямо в один из крестов на соборе. Кочевники завопили с новой силой. По сигналу Кагана подготовленный конный отряд пошёл на приступ детинца. — Вас предали, подлецы! — хрипнул Армей. *** Николай в панике нёсся по лестнице вниз, из башни. Его план оказался смертельным для его же армии. В голове княжича крутился только один вопрос: «Как Номади о нём узнали?». Может в городе был шпион? Или подкупленный боярин? Княжич не знал, но одно он понимал точно — надо было спасать остатки дружины. Врата в детинец тут же открыли и горнист затрубил отход. — Приготовить всё для обороны! Лучников на башни! Все, кто может сражаться, к воротам и на стены! — командовал Николай, захлёбываясь словами, грудь его сжала страшная боль, он возненавидел себя за самоуверенность. «Отец, молю, спаси!» — про себя думал юноша и тут, взойдя на стену детинца, увидел первую тучу горящих стрел, которая легла точно по отступающим дружинникам. Княжич в отчаянии бросился по стене. Все его самые худшие подозрения оправдались, у восточных ворот рубился отряд Венимира, северные и южные уже занимали кочевники. Попытка запереть Номади в городе не удалась, они оказались умнее и хитрее, оставшись на стенах без труда истребляли его армию. Сверкнула молния. Николай, закрыв глаза, начал молить Бога, чтобы он помог ему спасти город, но небо как будто оставалось глухо к его молитвам. Со стороны востока уже поднимался дым, там загорались оставшиеся здания. План полностью провалился, но больше всего княжич жалел, что оставил Святомира на западных воротах. Он должен был возглавить отряд который ударит в тыл Кагану и закроет ворота, с ним были лучшие воины. «Ну и дурак я! Обрёк армию! Папа, спаси!» — думал юноша, в это время паника вошла в детинец вместе с бежавшими дружинниками. Молния, ударившая в купол собора, расплавила крест. Увидев это, ополченцы в отчаянии бросились со стен внутрь собора. В это время дружинники, пытавшиеся закрыть ворота, чтобы враг не прошёл в детинец, сцепились с теми воинами, которые ещё не успели спастись. Николай было бросился разнимать их, но было поздно. Горн замолк, воин, обнимая его, выпал из башни, сражённый стрелой. — Все на стену! Закрыть ворота! — орал Николай срывая голос, и, обнажив меч, бросился в драку. Он понял, что обезумевших от страха дружинников словами не убедить.. Пришлось силой. Это, увы, не помогло, дружинники вливались в детинец волной, а ополченцы такой же волной неслись со стены в собор и княжеские палаты. Николай, проклиная себя, бросился было сам к створкам, но его тут же оттолкнули беглецы, которые ещё шире распахнули ворота. В это время послышалось ржание и топот. К детинцу на всём скаку, по пути сшибая беглецов, нёсся отряд конников Номади. Николай, поднявшись с земли, перекрестился и, в последний раз посмотрев на башню, где была сестра и мать, бросился в ворота — он был единственным воином встречавшим неприятеля с обнажённым мечом. *** Александр, поджав губу, смотрел, как кочевники ловко перепрыгивают катящиеся на них подожжённые брёвна, колоды и колёса. Узкая горная тропа была идеальным местом, где можно было сдерживать врага, вот только Номади не имели цели прорваться в лагерь царевича. Они просто должны были не пустить его к Семипалатенску. Поэтому сдерживали как раз они. — Забавно, я думал дядюшка Армей меня любит! — осклабился связанный Ирфан, стоявший рядом. Царевич, вздохнув, промолчал и продолжил следить как воины-Номади медленно, но верно продвигаются по тропе, где их уже встречал ощетинившийся копьями и закрывшийся щитами строй дружинников. Александр был расстроен. Он запер сам себя в горах, по обходной дороге до Семипалатенска было слишком далеко, даже на конях они бы не успели. А командир Номади отказался вести переговоры, на угрозу расправится с заложником, кочевник ответил от имени Кагана односложным ругательством. — Теперь-то мы можем эту собаку убить? — разгневанно спросил Михаил, рука его гуляла по рукоятке меча. Царевич, вздохнув посмотрел на князя, и строго ответил: — Нет! Он нам ещё пригодится! А если уж и казнить его, то при Кагане! — Жаль, не получится, как в тот раз, когда ты на коне его привёз на сечу и угрожал им… — вздохнул Михаил и поднял щит, в него тут же угодила стрела. Ирфан беззаботно заметил: — Воин-Номади лучше умрёт от рук своих, чем будет казнён! — То-то я думаю они на наш холмик пристрелялись, — усмехнулся Александр и, усадив рядом кочевника, под прикрытием щитов, зло прошептал: — Ты обещал помочь нам в обмен на жизнь! — Обещал! — кивнул Ирфан и вздохнув заметил: — Вот только брат уже похоронил меня, раз приказал стрелять в меня! — У вас и такое практикуют? — поинтересовался Михаил, натягивая тетиву и выпуская стрелу в сторону горной тропы. — Да, я же сказал — кто в плену, позорит семью! Я опозорился, должен был лечь на поле брани! — усмехнулся Ирфан и, грустно посмотрев на загорающихся от ударившего из катапульты снаряда собратьев, тихо добавил: — Вот он, наверное, меня уже и похоронил! Михаил радостно было бросился доставать меч, но Александр строго на него посмотрел и рыкнул: — Ты что не видишь? Он водит нас за нос! Хочет чтобы мы его убили и не смогли шантажировать Кагана! Никто его не хоронил, они вон какую армию за ним прислали! В этот момент очередной снаряд выпущенный из катапульты лёг на строй кочевников и, те дрогнув откатились от дружинников. Васнийская «черепаха» гремя кольчугами двинулась в ущелье. Александр с усмешкой заметил на лице Ирфана морщинку, он перестал быть беззаботным и теперь посерьёзнел. Царевич, встав, потянул за верёвку и кочевник, скривив гримасу, пошёл за ним. Нет, на счёт заперты царевич погорячился, переоценил противника. Номади, ксчастью, оставались людьми и, видя, как по чёрному от туч небосводу на них летят огненные шары, они всё больше дрожали, их строй становился неровным. Вряд ли кто-то хотел быть на месте сгоревших заживо собратьев. Александр вскочил на коня и, привязав верёвку к седлу, обнажил меч и бросился в гущу боя, за ним тут же последовал Михаил с остальными конниками. На узкой тропе кочевники с их мечами и круглыми щитами ничего не могли сделать против дружинников с длинными копьями и миндалевидными щитами, которые давили их с остервенением. — Спасём Семипалатенск! — громко скомандовал Александр и взмахнул мечом. Тут же обе катапульты запустили в сторону ущелья два кувшина. Они ударившись об склон над кочевниками, раскололись и извергли из себя чёрную жижу. Царевич с усмешкой посмотрел как Номади в замешательстве изучают пролившееся на них, не успел кто-то из них крикнуть: — Смола! — как в склон тут же прилетела горящая стрела. Через секунду первые ряды кочевников были уже объяты пламенем, они, пытаясь содрать с себя горючую смесь, только больше разбрызгивали её на своих товарищей, многие пытались скинуть одежду или вовсе избавится от кожи. Это было жуткое зрелище. Грянул гром, и Номади побежали с горной тропы. Тут уж ряды васнийев разомкнулись и пропустили вперёд кавалерию, которая клином внеслась в ущелье и понеслась вперёд, настигая бегущих и горящих воинов. Александр разил врагов за двоих, он не мог представить, что осадные машины можно так эффективно использовать в горном сражении. «Это я запомню!» — решил царевич, поглядывая назад, Ирфан задыхаясь бежал за его лошадью, его кнутом подгонял Михаил. Глаза князя Семипалатенского кровожадно сияли, видя убегающих врагов, он не щадил ни одного из них. Александр не успел заметить как бой захватил его разум, затуманил и истребил мысли, а подумать было о чём. Номади уж больно быстро сдали свои позиции и отступали в большинстве своём организованно, лишь те, что горели, паниковали, остальные, лишь притворяясь, манили войско царевича с гор. Александр слишком поздно осознал свою ошибку, когда они уже вышли с конницей в поле, пехота отстала, а Номади перестроившись, вскочили на коней и развернувшись, натянули тетивы на своих луках. Как только рядом с царевичем рухнул истыканный стрелами помощник Влад, он понял что попал в ловушку. Конница без прикрытия пехоты была лёгкой мишенью. На них тут же обрушился град стрел. Что характерно, стреляли со всех сторон. Многие Номади, спешившись, прятались в кустах и траве и теперь, поднявшись во весь рост, вели беспощадный огонь по Васнякам. — Надо отступать! — выкрикнул Александр, прикрываясь щитом. В эту минуту он посмотрел на город и ужаснулся. Нет, они опоздали. Путь к воротам загораживал большой лагерь, из которого на помощь окружающим уже спешили тяжёлые конники, но самое страшное было не это. Город горел. Объятый пламенем среди чёрных туч и порывов ветра, он выглядел как огромная свеча. Над главным куполом собора не было видно креста, а над высокой башней детинца развевался стяг с соколом. — Я не брошу семью! — прорычал Михаил, хватая Ирфана и прикрываясь им, как щитом, бросился в бой. Александр едва успел ухватить его коня за узду и остановить. Тело царевича сковала боль, две стрелы вонзились в плечо, ещё одна сбила шелом с головы, вскрикнув Александр, прохрипел: — Трубите отход! Семипалатенск взят! Конники тут же развернулись и бросились обратно к ущелью, там их уже встречала сеча пеших Васнийцев с конными лучниками Номади. Царевич, превозмогая боль, тянул коня князя за собой. Михаил, прикрываясь Ирфаном, пытался противиться. — Там моя семья! Это мой город! — верещал он, мечом отбивая стрелы, — Не хочешь спасать их, так меня пусти! Там моя жена с дочерью и сыном! — Нечего спасать! Город сдался! — прохрипел Александр и, почувствовав как уже во второе плечо вонзается стрела, из последних сил пришпорил коня. Перед глазами стоял кровавый туман. Царевич не понимал, куда скачет, сейчас цель была одна — спасти Михаила и дружину от гибели. «Я не хочу его терять!» — подумал царевич, до хруста сжимая зубы, он уже не чувствовал руки которая сжимала узду, но всё равно тянул друга за собой. Самонадеянная вылазка дорого обошлась дружине царевича и самому брату царя. В поле под проливным дождём осталось лежать больше сотни добрых дружинников и тридцать лучших в царстве коней. Город спасти не удалось, а теперь и само существование армии царевича было под угрозой.