Из князи в грязи

Бехр не мог понять, что это - он был как будто между небом и землёй. Под ним — лишь чёрное болото, сверху — мерцающий свет. Юноша барахтался между этими двумя противоположностями, но всё равно в итоге его утягивало вниз. Он пытался кричать, не получалось. Тело не слушалось. Скованное страхом и бесконечной болью в боку, оно, ледяное и неподвижное, медленно уходило в тьму. Единственное, что смог Бехр — это задрать голову в сторону яркого света, и вот чёрная жижа уже подобралась к горлу, крик застыл в горле у юноши, как вдруг он услышал едва знакомый голос, он звал, звал его. — Бехр! — голос нарастал, и вдруг юноша почувствовал, как по его уже почти неживому телу разлилось тепло. Правая рука начала слушаться, юноша, тут же взмахнув ей, вырвал её из липкого отчаянного болота. Свет становился всё ярче. Голос звенел в ушах. Юноша вдруг увидел тоненькую нить, спускающуюся из света. Не долго думая он ухватился за неё уже обеими руками. Сердце стучало в груди как бешеное. Бехр, подтянувшись, вырвал своё тело из лап болота. Свет слепил глаза, но он упрямо продолжил лезть вверх. Почему-то ему казалось, что так он спасётся. Как вдруг внезапно всё исчезло - и болото, и яркий свет. В этом слепом моменте Бехр чувствовал своё тело и ещё что-то. Какой-то стук, точь-в-точь как у его сердца, они стучали в унисон. Потом грянул гром, и юношу выбросило из этой неизвестной пустоты. Бехр с трудом разлепил глаза. Это был страшный сон или даже видение. Юноша как будто заново родился. Он чувствовал, как по его усталому холодному телу растекается горячая кровь. Чувствовал, как входит и выходит из груди воздух. Чувствовал, как стучит сердце. В конце концов, он чувствовал тупую боль в боку, но даже это делало его счастливым. Он не чаял, что проснётся, но, похоже, небеса желали, чтобы он жил. «Я должен убить Армея!» — подумал Бехр. Его тело тут же прошила острая боль. Вскрикнув, юноша оперся на локти и попытался сесть. И только сейчас обнаружил, что он на ложе не один. На его груди мирно сопела обнажённая Васнийка. Бехр опешил, он и представить не мог, чтобы брат уступил ему свою любимую жену, но это было так. Это она согревала его в смертельный час. Возможно, это она спустила ту нить. Юноша, улыбнувшись, запустил руку в её мягкие волосы. Эта Васнийка, сколько он её видел, всегда казалась ему очень странной: ни капли не женственной, она была воином и делала то, на что не был способен ни один человек в степи — она боролась с Каганом Армеем. За это Бехр уважал её. Он и предположить не мог, что простая крестьянка может иметь такую волю и такие глаза. Взгляд у неё был другой. Не от мира сего. В нём смешивались в одно целое абсолютно разные чувства: любовь, смирение, ненависть. Нет, у неё был не звериный взгляд. Он был самый что ни на есть человеческий! Бехр и мечтать не мог о таком взгляде и духе, но он стремился к этому. «Только с таким взглядом я смогу стать главой народа Касифов!» — считал юноша. Снаружи, судя по звукам, бушевала гроза и ливень. В воздухе пахло сыростью и лошадьми. «Интересно, а Семипалатенск уже взят?» — подумал Бехр, заёрзав на ложе. Кровь растеклась по всему телу, и теперь обнажённая девушка, согревающая своим телом, будоражила Бехра. Тупая боль отступала перед этой заполняющей сердце страстью, хотя разум был против следованию инстинктам. Брат бы не простил ему такую подлость, а для повторения истории Аргера у Бехра было слишком мало сил. Поэтому юноша, аккуратно, стараясь не разбудить девушку, попытался выползти из-под неё. Вдруг, она, проснувшись, открыла глаза и, посмотрев на юношу, тяжело выдохнула. Бехр сглотнул, в её взгляде было столько облегчения и нежности. Так на него никто никогда не смотрел. Не выдержав, юноша обхватил её своими ещё слабыми, холодными руками и прижал к себе. Она не сопротивлялась, а Бехр, сжав зубы, пытаясь сдержать слёзы, шептал на ломанном васнийском: — Спасибо, спасла меня! Я отплатить! Я в долг перед ты! — юноша теперь не жалел что, много общался с Стархом, у того речь в быту была как песня на трёх языках. Брат умело и ловко вставлял в кочевые фразы васнийские и рунитские словечки. В итоге Бехр кое-что усвоил и теперь мог, да, коряво, но всё же поблагодарить спасительницу. Она, прижавшись к нему, внимательно смотрела ему в глаза, наконец, она тихо прошептала: — Не благодари, Бехр, это ты выжил и этим спас моего брата! — сказав это, она аккуратно приподнялась и, нависая над юношей, сверкнула глазами и спросила: — Ты ведь ненавидишь Армея Шаюма? Бехр, едва сдерживаясь, чтобы не прижать её к себе вновь, закивал. В глазах девушки сверкнуло разочарование, потом осознание ошибки в восприятии жеста, которое быстро сменилось на радость. Она нежно улыбнулась и, проведя рукой по груди юноши, спросила: — Ты ведь убьёшь его? Бехр, дрожа всем телом, вновь закивал, боль полностью уступила место разгорающемуся в сердце пожару. Он хотел быть с ней искренним, ведь она спасла его. Она была тёплой и манящей, но он боялся напугать её. Хотя это было бы сложно, поэтому скорее так — он боялся, что сейчас, слабый и раненый, он проиграет ей. Он чувствовал — она была сильнее его, сейчас из-за раны не только духом, но и телом. — Убьёшь и уведёшь орду обратно в степь? — уточнила девушка, наклоняясь прямо к лицу Бехра, её грудь соприкоснулась с его. Юноша, чувствуя, что разум его вновь затуманивается, тихо прохрипел: — Ты спасла я, я всё сделать! Глаза её загорелись, засверкали как самоцветы на рукояти меча Бехра. Она, улыбнувшись, сплела свои тёплые нежные пальцы с холодными грубыми пальцами юноши и поцеловала его. Бехр чуть не задохнулся от страсти, разум прояснился, юноша свободной рукой обнял её. Он понял, что она может помочь ему, что она станет его верным союзником в этом деле. «Мы похожи, оба жертвы обстоятельств и рабы зверя, но мы не боимся его, мы погубим его!» — подумал юноша. Нет. У неё точно были другие глаза. Таких глаз не было ни у кого в степи. *** Аранк в недоумении рассматривал лагерь князя Шаюма Фаюра. С холма было отлично видно и шатры, и пасущиеся табуны, и воинов, и сгоревший Бран. Но одно смущало князя — все флаги и штандарты были спущены, а над шатром полководца висело чёрное покрывало. «Неужели великого злодея Шаюма Фаюра всё-таки убили? Но как?» — в недоумении подумал князь и, подозвав Ёви, заметил: — Вот смотри сын, Бог наказывает змея, залезшего в его сад, он посылает архистратига Михаила отсечь ему голову! Сам же сатана — Шаюм Армей, теперь лишился правой руки! Мы победим! — Отец, не было бы это в беду для нашей рати. Лишившись руки, Каган может окончательно впасть в бешенство! — рассудительно проговорил Ёви, с сожалением глядя на почерневшие от огня стены Брана и на обуглившиеся маковки церквей. — Гнев застилает разум, ненависть — сердце. Без разума и сердца не победить в войне! Всё идёт по плану нашего владыки Борислава! — усмехнулся Аранк и пустил коня вскачь. Вся его армия последовала за ним. Перед лагерем его уже встречал княжич Шаюм Альмар. Лицо его было искривлено грустью и страхом. Ударившись локтями с князем Вершензу, он пал перед ним на колени, обхватил полы плаща его и заверещал: — Молю, сильный князь Вершензу Аранк, сын великого Карски, спаси меня и мою семью! Каган не пощадит меня! Князь Фаюр — свет и сила нашей орды и учитель нашего Кагана, погиб! — Как он погиб? — быстро спросил Аранк, поднимая княжича с колен и прижимая к себе. Шаюм дрожал, как одинокий колосок в поле. Аранк отлично его понимал и про себя жалел несчастного язычника. Который не боялся Бога, сжигая город, но боялся простого человека, простого зверя. — Мы не знаем! Нашли его в шатре, в боку зияла рана и горло перерезано! И ведь его же кинжалом! — пролопотал Альмар и, схватив Аранка за плечи, стуча зубами, просипел: — Я боюсь гнева Кагана! Никто не хочет нести эту весть, все боятся смерти! Никто не хочет снимать лагерь и идти дальше. Мы потеряли своего князя, теперь нам конец! Хиуз Келар, как узнал, так тут же с своим войском ускакал в сторону тракта на Скопле, сказал, там князя подождёт! Аранк, сдержав улыбку, сделал озабоченное лицо и посмотрел на остальных воинов Шаюмов. Все они выглядели подавленными и испуганными. Выдохнул князь, погладив бороду, сказал: — Так уж и быть, я спасу вас! Глаза Альмара тут же загорелись радостью, он было бросился целовать руки князю, но тот быстро убрал их и, посмотрев на взбодрившихся воинов, двинулся в лагерь. За ним последовала его гвардия, оставшиеся же Вершензу быстро начали разбивать рядом с лагерем Шаюмов свой. Войдя в шатёр, Аранк по традиции распустил обе косы и подведя глаза сажей поклонился телу князя. Внутри же, с виду грустный Вершензу ликовал. На одного злодея в Номади стало меньше, то есть, была устранена одна из угроз для его армии. Фаюр славился своей мудростью и умением выходить из самых разных передряг, в конце концов, он был сильным воином и лидером. Теперь же орда потеряв его, подписала себе смертный приговор. Из звериного семени остался только Армей, а его уничтожить будет не так сложно. — Это тебе, проклятый Шаюм, за сожжённые деревни моей милой Васнии! — прошептал Аранк, наклоняясь к лицу покойного князя, которого уже обрядили в лучшие одежды, но похоронить явно побоялись. Вершензу презирал своих соплеменников за это малодушие они, считая себя воинами, вырезали не способных сопротивляться селян, ради чего? Ради какого-то божка! Но при этом боялись гнева жалкого Армея, которого все вместе они бы легко прирезали. Нет, они были недостойны прощения и Вершензу с искренним омерзением, стоя у покойного злодея, протирал тканью руки, которыми он обнимал Альмара. Всё в армии Номади было противно ему. Князю не терпелось перейти на сторону Борислава и стать последним гвоздём в крышку гроба Шаюма Армея. *** Когда Арей смог наконец встать на ноги и покинуть шатёр Антонины, он был шокирован увиденным. Ему тут же захотелось вернутся назад, спрятаться, накрывшись одеялом, сжаться в комок и слушать сказки Млады. Но не получилось. Стойбище превратилось в огромный военный лагерь. Тут и там слышался стук молота и ржание лошадей. В воздухе пахло кровью, железом, жареным мясом и кумысом. Так пах его отец. Этот запах за дни нахождения в шатре стал ненавистен мальчику, он щекотал ноздри, он селил в душе страх. В отличие от запаха масла, молока и очага, по запаху похожим на саму жизнь, этот аромат был похож на смерть. — Княжич, вас хочет видеть князь! — упав перед Ареем на колени, проговорил раб-касиф. Мальчик с отвращением поднял его и, незаметно положив ему в руку кусок кожи, направился к главному шатру. По пути ему не встретились ни рабы, ни женщины. Все они как будто попрятались по своим норам, боясь своих хозяев-воинов, а вот они встречались тут и там. Они сидели у костров, проверяли доспехи и хвалились мечами. Все они, видя сына Кагана, почтительно склоняли голову, но это не нравилось Арею. Он не чувствовал за этим жестом уважения — только страх. Стража, стоявшая у шатра, увидев княжича, тут же отодвинула полог. Арей, почтительно поклонившись, вошёл внутрь. Почему-то внутри него горела ненависть, ненависть к всему этому стальному, мясному, смертельному безумию. Он не знал зачем всё это, но понимал, что просто так малая орда не собирается. — А вот и Арей! — воскликнул сидящий на месте отца мальчика Старх. Сын Кагана заметил, что глаза у князя изменились. Стали смелее и увереннее, и на него он смотрел не с ненавистью, а с какой-то смесью жалости и надежды. Сидевшие перед ним воины, смотрели на мальчика так же. Старх жестом подозвал Арея к себе. Тот, выпрямившись, подняв голову, как и подобает сыну владыки степей, подошёл к дяде и, стукнувшись с ним правым локтем, сел рядом и с вопросом посмотрел ему в глаза. Старх, положив ему руку на плечо, оглядывая воинов, сказал: — Братья, воины-Номади! Вот наше будущее! Мы защищаем не наши угодья, не наших коней, не наши стойбища, а именно наших детей! Мы не позволим врагу топтать нашу землю, которую с трудом завоевали наши предки! От того, как мы сразимся сегодня, зависит наше завтра! — Какому врагу? — не выдержав, спросил Арей. Глаза его расширились. Неужели в отсутствие отца, кто-то решился войти в степь? Старх, прочитав это в глазах мальчика, кивнул и, улыбнувшись, серьёзно проговорил: — Зольдам! Арей, они вторглись в угодья Хиуза и Фрилата и идут по нашей земле огромной ратью! За ними остаётся только выжженная степь! Они хотят уничтожить наше отечество, пока орда в походе! — Подлецы! — вырвалось у Арея. Про зольдов он почти ничего не знал. В степных сказках лесные жители фигурировали как нечто таинственное и страшное, это был единственный на материке народ, которым Номади попугивали своих детей. Зольды славились как хитрые подлые купцы, а про их воинов мальчик, увы, знал только одно — они невысоки, они зеленоглазы, они видят в темноте лучше степной рыси. — Не то слово! — улыбнулся Старх и проговорил: — Именно поэтому сейчас малая орда собралась чтобы дать им отпор! А ты останешься в стойбище и будешь защищать женщин и рабов! Я надеюсь на тебя! Самые сильные воины в походе — остались мы, пастухи, коневоды, дети, да старики! Воины захлопали в ладоши. К удивлению Арея, Старх, глядя на него глазами, полными любви, вручил ему плётку — знак наследника стойбища. Обычно его выдавали позже, но в военное время могли доверить и девятилетнему сыну степи. — Я, как малый Каган, доверяю тебе нашу семью Шаюмов! Пока я буду воевать, защищай наш дом! — сказав это, Старх протянул мальчику кинжал. Арей, вздрогнув, обнажил его и дрожащим голосом сказал: — Клянусь служить малому Кагану и своей семье, и всему роду Номади! Слава Фалу! — Слава Фалу! — закричали воины, а Арей порезав ладонь, сжав губы, вернул кинжал Старху. Тот тоже порезав ладонь сжал руку племянника и, глядя ему прямо в глаза с надеждой и любовью, проговорил: — Скрепляю клятву эту и обещаю, что защищу наш край от нашествия иноплеменников! Слава Фалу! — Слава Фалу! — вновь рявкнули воины. У Арея кругом шла голова, слишком много свалилось на его тонкие детские плечи. Как он защитит стойбище, если он и на коне толком сидеть не умеет — ногами до стремян не дотягивается? Мальчик почувствовал ответственность, и ему стало очень страшно, но он сдержался и продолжил смело смотреть в глаза Старху. «Он хочет защитить Антонину и Младу, я тоже хочу, мы союзники!» — подумал Арей и простил дяде сильные удары. «Заслужил!» — решил мальчик. Он понял одно — пока им с дядей угрожает общий враг в виде таинственных зольдов, все обиды между ними должны быть забыты. Выйдя из шатра, Арей бросился обратно к шатру Млады, он хотел сказать ей о своём новом предназначении. Внутри мальчика всё горело. «Я знаю, кто я! Я Арей Шаюм, сын рабыни, я должен защищать маму и сестру!» *** Армей, улыбаясь во все зубы, рассматривал лицо посадника, его крайне забавляла эта стойкость и верность себе. Нет, для Васнийца он был слишком крепок. «Мне бы такого в командиры!» — осклабился князь и, смакуя каждое движение, медленно срезал бороду врагу. Тот молча с ненавистью смотрел на него. На его спине не было живого места. Ноги перебиты, а руки связаны за спиной. Он стоял на сломанных коленях перед Каганом и не говорил ни слова. Армей же куражился, как мог - он шлёпая ногами по лужам крови, гулял вокруг пленника, срезал его седые волосы. — Думали меня в силки поймать, а в итоге сами в них угодили! Ну вы и охотники, конечно! — смеялся Шаюм и, наклонившись к лицу Святомира, прорычал: — В подвале спрятались, хотели за нами ворота затворить? Вот, что получилось! — сказав это, Армей взял факел и посветил в угол, там была сложена пирамида из отрубленных голов дружинников. Святомир, завыв, уронил остриженную голову на грудь и начал молиться. Армей, дьявольски захохотав, ухватился за оставшийся клок волос посадника и, заглянув тому в глаза, прошептал: — Это вам, сучата, за Бехра! За моего мальчика! Я его с младенчества опекал! С молодых ногтей, а вы его мечом в спину! Трусы и жалкие людишки! Я думал, ты воин, а ты вот какой! Теперь голый как баба! — Не смей поганить наш язык своим ртом! — прохрипел Святомир и плюнул в лицо Кагану. Тот даже не разозлился и, улыбаясь ещё шире, рывком выдрал оставшийся клок волос и, смотря как хрипит от боли посадник, пропел: — Это было незабываемо! Как ты вырвался со своими воинами, а оказался в окружении! Ты отлично владеешь мечом, мне понравилось с тобой бороться! Вот только жаль, ты очень быстро остался один! Как я и думал, в этом городе один мужчина — это ты! И теперь ты в моих руках. Сказав это, Армей отошёл к лестнице наверх. На первой ступени стоял кувшин, Каган, отпив из него, плеснул на голову посаднику и продолжил: — Ах, если бы не дождь и твой сынок Венимир с его конницей! Уже сейчас детинец был бы мой, но нет! Отбились, а мои воины только на башню знамя возвели! Ну ничего — дождь кончится, и твой сын с княжичем Николаем, увидев тебя, сами откроют ворота! Марфа и Елена же явно будут счастливы встрече со мной, мне есть что сказать княгине и её дочурке девственнице! Святомир тихо зарыдал, он всё понял, и это убило в нём надежду на будущее. Армей с отвращением посмотрел на него и, продолжая хищно улыбаться, начал шлёпать по кровавым лужам. Его невероятно будоражило происходящее, он чувствовал в этом символизм и справедливость. Посадник города терпел пытки в своей же крепости буквально у ворот, у которых вчера оборонялся. — Не интересно, откуда я всё это знаю? — вдруг спросил князь, поднеся факел к лицу посадника. Снаружи донёсся приглушённый гром. В маленьком окошке у самого потолка сверкнула молния. Святомир промолчал. Армей, расхохотавшись, прохрипел: — А я просто знал! Знал, что вы будете подличать! Я это по вашему царю понял, он меня хотел в этом городе погубить! И в первый пристут я убедился в этом! Из города людей увели, армия князя поджидала преследователей в засаде, а вы, стало быть, приманка! Да только я уже в шестнадцать лет Рунскую крепость брал с отцом! Так он одного из комендантов подкупил, и он нам всё выдал, в итоге мы в город и вошли! Вот и тебя предали! Только я не скажу кто! Дурак я что ли?! — рассмеялся Армей и, проведя факелом по плечу посадника, попросил: — Завтра скажи своим сдаваться, а я так уж и быть пощажу Венимира. Пусть он моих воинов много положил, он парень талантливый, да и брата моего не добил! Скажешь так, я и княжескую семью пощажу, мне же надо на кого-то племянника обменять! Ну так что, согласен? — спросив это, Армей прижёг факелом рану на плече пленника. Посадник завыл, заревел как загнанный зверь, а Шаюм, хохоча, потребовал: — Отвечай, собака! А то завтра, когда возьму детинец: сына твоего запытаю, княжича другу отдам, он у меня любит молодых мальчиков, а княгиню с княжной - сам знаешь! Женщины моя слабость! — Я ничего говорить не буду! Я не верю тебе! — рыкнул Святомир и потерял сознание от боли. Армей, пожав плечами, плюнул на лоб повалившемуся на бок пленнику и сказал: — Ну, не веришь - и хорошо! Мне же лучше! Вдруг дверь в подвал отворилась, на пороге стоял воин. — О Каган, донесение из лагеря! — Что там ещё? — спросил Армей, зевая. Воин улыбнулся и сказал: — Княжич Бехр жив, он очнулся! Глаза Армея радостно загорелись, обернувшись на Святомира, он усмехнулся и, поднявшись по лестнице, сказал: — Бехра приведите ко мне, когда дождь кончится, а этому дайте воды и перевяжите раны. Он хороший воин и, как оказалось, мстить ему мне пока не за что! *** Марфа, с нежностью глядя на сына, перевязывала его раны. Николай, скривив лицо, терпел боль. На нём живого места не было. Сестра плача застирывала его окровавленную рубашку и боялась поднять глаза. Через лицо у княжича шёл большой шрам, на груди были страшные синяки — отпечатки копыт. Он весь дрожал и смотрел на мир потухшим взглядом. Руки его были сжаты в кулаки. Николай как будто пытался удержать невидимый меч в руках. За окном бушевала гроза и ливень. Погода погубила город, но спасла детинец, правда надолго ли? — Ты настоящий воин! Ты молодец! Отец будет тобой гордится! — шептала Марфа, аккуратно покрывая синяки маслом. Княжич, не выдержав, всё же пустил слезу и прохрипел: — Это всё из-за меня! Это на моей совести жизни сотен подданных! — Да! — согласилась Марфа и, сжав руку сына, строго прохрипела: — Самоуверенность погубила нас! Но мы не имеем права сдаваться, неужели их жертва была напрасна? Не смей плакать! Они не хотят чтобы ты плакал, они хотят, чтобы ты взял меч и отомстил за них! — Я не хочу больше убивать! — проплакал Николай, он не мог держать в себе эти чувства. Перед глазами до сих пор стояло лицо того юного Номади и лошадиная морда протиснувшаяся в ворота. Эта же лошадь с всадником потом снесла его и он ничего не смог сделать. Просто вскочил и, позабыв обо всём на свете, стал рубится с врагом. Теперь сидел и ревел, потому что по его вине погибли его люди и сам он убил многих. — Значит будешь убитым! — рявкнула Марфа и, схватив Николая за щёки своими нежными ладонями, уже тише проговорила: — Как же ты не понимаешь, что если мы не вырежем их, они вырежут нас? Ты хочешь погибнуть? Мы живём в таком мире, где нельзя не убивать! Да, Бог сказал не убий, да, он пожертвовал своим сыном, но мы не боги и твой отец тоже не Бог! Мы грешны, но лучше нам быть грешными, чем убитыми! Мучеником быть куда сложнее, чем грешником! Готов ты пострадать за Бога? Николай отрицательно закивал, он был не готов. Ему было слишком больно, слишком больно и страшно. Он не хотел больше чувствовать это — землю уходящую из-под ног и внезапно разверзающееся над собой небо. Задрожав, Николай утёр слёзы, мать тут же принялась покрывать его щёки поцелуями. — Молодец! Молодец! Ты должен защищать нас! Отец спасёт нас, не сомневайся в этом! Николай и не сомневался, он просто уже не верил - как можно сомневаться, если не веришь? Юноша знал, что по его вине полегла почти вся дружина и ополчение, искупление он видел одно — смерть, как говорил Святомир, «За други своя!». *** Первое, что увидел Александр, когда очнулся, было лицо Ирфана. Кочевник, закинув руки за голову, смотрел вверх и тихонько насвистывал какую-то песню. Царевич усмехнулся, он проснулся не от этого, а от холода, который так и тащился по земле, снаружи шатра. Судя по всему, была жуткая непогода. Потому что центральный шест, на котором держался весь шатёр скрипел и качался, а сквозь промасленную ткань всё-таки иногда проникали капли. Царевич, поёжившись, попытался двинуть рукой, но, испытав сильную, острую, жгучую боль в обоих плечах, оставил эти попытки. — Проснулся! — услышав голос Михаила, Александр выдохнул, князь, оказывается, сидел у изголовья его ложа вне поля зрения. Голос у Весельева был грустный и виноватый, но всё равно царевич был рад, что тот жив. — Как видишь! Мне в плане ещё предначертано командовать засадным полком, так что нельзя мне умирать! — осклабился царевич и весело заметил: — Правда, придётся управлять издалека, потому что рук у меня теперь нету! Михаил скрипнул зубами. Ирфан невинно отвёл взгляд. Александр же, рывком сев, осмотрел себя. Оба плеча были перевязаны, правда в левой руке всё же чувствовалась какая-то сила. Царевич попробовал поднять её, и у него получилось. — Как видишь, даже не совсем без рук! — проговорил он и обернулся. Михаил тут же пал ниц и прохрипел: — Прости меня, царевич, дурака! Это из-за меня всё! Я виноват в каждой вашей ране! Молю, дайте искупить вину, я исправлюсь, смирюсь! — Встань, Михаил! — строго сказал Александр и сурово продолжил: — Дурак здесь только я! Поддался на дух победы и ослушался брата! Просить прощения должен только я, потому что своего обещания о спасении семьи выполнить не смогу! — сказав это, царевич встал с ложа. Опустившись на колени, он со слезами на глазах поклонился Весельеву и искренне прохрипел: — Прости, друг, но у меня больше нет той армии, которая сможет пробиться в Семипалатенск! Я не смогу спасти твою семью! Из-за меня погибли сотни наших дружинников, которых мы готовили годами! Лучшие из лучших полегли по моей дурости, и теперь я не смогу смотреть в глаза ни брату, ни тебе! Михаил, засопев, подполз к царевичу и, аккуратно взяв того за руки, поднял и обнял. Александр почувствовал в правом плече боль, но стерпел её. Объятия у Весельева были крепкие. Князь прохрипел: — Не извиняйся, царевич! Я понял, в чём была моя ошибка! Я думал только о себе и своей семье, ты же - как наш царь — твой брат! Ты думаешь о благе всей страны! Без жертв не обойтись. В бою я увидел, что ты готов пожертвовать ради плана царя-батюшки всем! Я был не прав! Я тоже должен быть готов! — Ты-то как раз прав! — проговорил Александр, отстраняясь и заглядывая князю в глаза, — Семью хочешь спасти! Ты думаешь о земном, мы с братом о небесном! Я понимаю тебя — зачем тебе свобода от кочевого гнёта, если твоя семья не будет свободной… — Нет! Нет! — запротестовал Михаил и, помогая царевичу подняться, проговорил: — Что есть моя семья в сравнении с благом всего нашего народа? Всей нашей страны в будущем? Всех тех поколений, которые родятся уже без гнёта Каганата? Их истребление - это гарант на ближайшие сотни лет для сотен тысяч наших братьев! И царь ради этого положил всю свою жизнь на составление и воплощение этого плана, как я могу противостоять ему, из-за своих личных причин? Как я буду смотреть в глаза тем, кто оставил, пожертвовал всем ради будущего? Поэтому прав ты и твой брат! Наш народ жертвует всем, и мы тоже, как их правители, должны уметь так сделать! Князь с трудом произносил эти слова, но как только они слетали с уст Михаила, он становился всё более уверенным и смиренным. Александр с тоской смотрел на то, как друг ломает в себе эти устоявшиеся принципы и совесть. Всё, что он говорил, было и верно, и очень неправильно, не по-человечески. Тут Александру вспомнилась жуткая гримаса Борислава, который, провожая его в поход, сказал: «Мы поступаем не по-людски, уподобляемся зверям, демонам, но всё ради благой цели, ради будущего. Ради этого можно и не по-людски!». Александр вздохнул, да война многое перевернула с ног на голову, и то, что в мирное время было легко говорить, планируя с братом эту ловушку, теперь приходилось тяжело делать. Вдруг в голову Александру закралась шальная мысль, которую он ухватил и быстро обдумал. Нет, не по-людски он поступит позже, а пока надо было спасать семью друга. Глубоко вздохнув, царевич похлопал князя по плечу и проговорил: — А всё же я своё обещание попытаюсь сдержать! Да прорываться мы не будем, но вот вывести из города во время суматохи — вполне! — Какой суматохи? — не понял Михаил. Александр обернулся на Ирфана и, хохотнув, хитро заметил: — А вот увидишь! — сказав это, царевич лёг на ложе и устало добавил: — Я рад, что ты даже в моё отсутствие не убил этого Номади, он нам пригодится! Михаил обиженно сдвинул брови и, стукнув по груди кулаком, горячо сказал: — Да как я его убил бы, если он мне жизнь спас? Всё же не похоронил Каган своего племяша — в меня ни одной стрелы не прилетело, значит приказ был! Я им прикрылся и тебя из боя вытянул, когда мы к ущелью подъехали! — Даже так? — присвистнул Александр щурясь, ему очень нравилось, как изменилось выражение лица Номади. Пока они друг перед другом извинялись с князем, степной княжич явно смеялся про себя, но стоило зайти речи о суматохе, посерьёзнел и теперь с задумчивостью тёрся затылком о связанные за головой руки. Он явно жалел, что его не подстрелили. Царевич чувствовал, как зреет в княжиче чувство вины и стыда за своё поражение и сдачу в плен. «Будем ждать ростков!» — подумал царевич и уснул.,