Из князи в грязи

Борислав рассматривал Крестовую долину, раскинувшуюся перед стенами его столицы. Огромный простор среди гор сужающийся к городу, именно в этой похожей на кувшин долине и был финальный этап его плана. «Без армии не будет и самих Номади, об остальном Андон с лесянами позаботятся!» — подумал царь и, обернувшись, посмотрел на свой родной город. Нет за него он был готов умереть самой страшной смертью и именно под стенами этого города должен пасть Каганат. Царь был в этом полностью уверен, он просто знал это, уповая лишь на Господа, он вспоминая детали плана убеждался что по другому просто быть не может. Но что-то угнетало Борислава. Угнетало настроение и вести с границ. Те кто успел сбежать оттуда рассказывали страшные вещи о зверствах Номади и о том что даже во время разграбления Каганом Архейном такого ужаса не было. «А ведь ты мог встретить их там!» — выла совесть, но царь затыкал её, если бы он встретил Номади на границе они бы, получив отпор, унеслись в степь, а там с ними воевать всё равно что гонятся за ветром. Нет, выход был один — подпустить эту змею к самому горлу, а потом без жалости задавить, придушить на своей груди. Восемь лет он ждал, по крупицам собирал свою армию и вот теперь его мечта могла сбыться, но отчего-то царь почти не радовался, да и предвкушение притупилось. Он всё-таки изменился, с трудом, рубя головы, раздавая приказы, угрожая, но изменился. И теперь он был достоин своей жены и тестя, он был достоит своей страны. «Я не отец, я должен разорвать этот замкнутый круг унижений и рабства!» — думал царь, поднимаясь на высокую глыбу. Поле простилалось до горизонта украшенного уходящими в облака горами. Там в горных монастырях и скрывалась его армия, его победа. Борислав, вздохнув, сжал рукоять меча и, перекрестившись, посмотрел на небо. Погода благоволила ему — чёрные тяжёлые грозовые тучи шли по небосводу на запад, навстречу кочевникам. Как будто само небо было за царя. — Царь-батюшка! Благая весть! — Борислав очнулся от раздумий. К глыбе, на которую он забрался подъехал гонец, его тут же досмотрели сопровождающие царя стражники. Правитель Васнии спустился и с нетерпением посмотрел на юного гонца. Тот, запыхавшись, поклонился и, протянув царю сложенный пергамент, проговорил: — Царь-батюшка, Семипалатенск держится, уже третий день! У них гроза под стенами, они сдержат кочевников, мы успеем собрать армию! Борислав, просияв, едва сдержал себя чтобы не расцеловать гонца, правда, развернув пергамент, он нахмурился. План шёл своим чередом, но уже на первых этапах всё пошло по худшему сценарию. Да Семипалатенск держался и в плен был взят заложник, но вот то что брат был ранен, а его преследующая Каган дружина пострадала было очень нехорошо. Борислав скривил лицо. «Александр, Александр, вот угораздило же тебя!» — подумал царь и с страхом представил, что будет если он потеряет его. «Тогда озверею на ровне с Армеем Шаюмом!» — подумал царь и, отослав гонца, вновь посмотрел на поле. Сейчас оно колыхалось под могучим ветром, но скоро оно должно было стать полем брани, полем смерти Каганата. *** Андон, широко раскрыв глаза, смотрел как легионы лесян собираются в единый организм — в ходячую крепость состоящую из прикрытых щитами черепах. На марше армию настиг передовой отряд Номади и не нарываясь на ближний бой, начал вести обстрел. Реакция была немедленной, строй пересобрался и армия, не обращая внимания на Номади, последовала дальше, как будто не желая иметь дела с кочевниками и их быстрыми мохнатыми лошадьми. Хотя всё же в ответ Номади иногда летели стрелы, только вот они всегда попадали в цель, в отличии от кочевников стреляющих наугад, просто тучей по строю, лесянские конники целились и выбивали только богато одетых противников — командиров. Андон восхищался этой горделивостью и грамотностью. Вскоре отрядец из ста кочевников отстал и ускакал в закат, на смену ему никто не явился, лесяне выдохнули и продолжили, поднимая столбы пыли, идти по степи. Васниец уже свыкся с этой мощью и теперь лишь внимательно изучал её, чтобы если что во всех подробностях рассказать царю о быту и снаряжении воинов. При наблюдении складывалось впечатление, что эта армия непобедима, уж слишком всё было организованно и продумано. Тот же обоз при том что он всегда следовал за армией всегда охранялся большим количеством легионеров. Эта забота о припасах и снаряжении восхищала посла. Лесяне были горделивыми прагматиками и этим импонировали Андону. — Это был их разведывательный отряд! — подъехал к послу Ведан и внимательно посмотрев на васнийца добавил: — Как хорошо что благодаря вашим многолетним контактам с рабами вы смогли составить подробную карту стойбищ и курганов! Нашей армии теперь разведка почти без надобности! Степь тем и хороша что в ней всё видно! — Курганы идеальный ориентир в степи, это могилы их вождей и за них они будут биться до последнего! — усмехнулся Андон и, посмотрев на чистое голубое небо, заметил: — Даже в степи можно устроить засады! Номади умеют спрятать тысячу конников в траве, что едва достаёт до пояса… — А лесные воины умеют держать строй так что в щель между щитами и лезвие не пройдёт, не то что стрела! — парировал Ведан и, внимательно посмотрев на Андона, проговорил: — Ты устал друг, вижу не привык к многодневным переходам! Посол Васнии скривил лицо и с усмешкой проговорил: — Я вообще не понимаю как у вас удаётся не засыпать на ходу и так долго маршировать, ладно люди — у вас и животные выносливые! — Открою страшную тайну — это всё из-за специального зелья из жёлудей и лесных трав! Бодрит невероятно и спать не даёт! — прошептал Ведан и, увидев удивление и страх в глазах друга, рассмеялся. Смотря на идущее по небосводу солнце, лесянин шутливо бросил: — Да, мы прибегаем не к помощи вашего Бога, а к нашей матери — лесу! И она даёт нам эти плоды! Андон сглотнул. Армия которая без устали за два дня может пройти такое расстояния в его понимании была непобедима, хотя то что это зависело от какого-то хмельного зелья, а не от собственной выносливости, успокаивало. «То есть, если что, можно будет их победить, достаточно обрезать пути снабжения и уничтожить припасы!» — подумал посол и, спрятав усмешку, за уставшим лицом продолжил путь. *** Армей, едва сдерживая крик в горле, бросился обнимать Бехра. Юноша был бледен и слаб, но всё же приехал посмотреть на его триумф. Правда не сам, его привезли в кибитке. Раненый княжич едва держался на дрожащих подгибающихся ногах. Он выглядел как покойник, но глаза у него горели и это нравилось и обнадёживало Кагана. — Вернулся с того света! Всё же таки отогрела тебя моя голубка! — пропел Шаюм и, быстро усадив брата на кошму, разложенную у ворот, поставил перед ним кувшин полный красного напитка. — Пей брат! Это их кумыс из ягод. Вино называется, они его в жертву своему Богу приносят! Бодрит хорошо, тебе сейчас поможет! — проговорил Каган и, вскочив едва не пустился в пляс. Он смотря на поясневшее после ливня небо, на смешавшийся с грязью пепел который остался от улиц, на чистые стены, с которых вымыло всю кровь и покойников, искренне радовался, что его брат был жив. — Воины мои! Вот он настоящий воин-Номади! Спас меня не раз и, получив удар в спину, не сдался костлявой воровке волос, плетущей из кос истинных воинов себе покрывало, — сказав это, Каган рассмеялся и, указав на собранные в две косички волосы Бехра, крикнул: — Не смогла она украсть его волосы! Вот, сидит — живой! Мой брат! Мой спаситель! Моя плоть и кровь! Слава Фалу! — Слава Фалу! — откликнулись воины, большинство из них грелось под утренним солнцем почти нагишом, за ночь на стене они промокли до нитки и продрогли. Так что теперь зубцы стен были украшены покрывалось из тысяч рубах и штанов, доспехи же Номади спрятали в башне, чтобы те не заржавели и не размокли. Боевой дух был на высоте. Вчера, взяв город почти без боя и просто расстреляв большую часть дружины врага, Номади, теперь омывшись в дождевой воде и послушав ночью как Фал гремит своим щитом, были готовы к новым подвигам. Бехр, отпив из кувшина, закашлялся, но напиток ему понравился, он был сладко-притоным, не то что кумыс. Ничего слаще юноша до этого не пробовал, ну как не пробовал, вспомнив прошлую ночь по телу княжича прошли приятные мурашки. Вино не могло сравнится с ней. «Я убью тебя Армей!» — думал юноша, пытаясь затушить пожар совести. Видя как брат радуется ему, как он с нескрываемой нежностью и своеобразной любовью смотрит на него, Бехр почему то не мог в такие моменты ненавидеть его. Ему как будто открывался другой Армей Шаюм — человечный и родной, тот который в детстве играл с ним и привозил из походов всякие безделушки. Это пришлось забыть, но не получилось. Да, Армей сам привёз из посольства Бехру меч — им юноша и собирался прикончить брата, но крепости духа у ослабевшего юноши ещё не было. «Она сказала подождать, я подожду!» — подумал Бехр и, осушив кувшин, поклонился брату и сказал: — Спасибо отец, воистину напиток сей чудесен! — А то! Мне самому нравится и женщины у васняков прекрасные! — осклабился Армей и подмигнул брату. Бехр постарался выглядеть как можно непринуждённей, чтобы не выдать себя, но Каган как будто ничего и не подозревал и продолжал свои размышления: — Вот София, она горячая, ты наверное почувствовал, — при этих словах Бехр вздрогнул, но, криво ухмыльнувшись, кивнул, Армей с упоением продолжил: — Как она дерётся, ты бы знал! А в этом городе ещё княгиня Марфа — сучка та ещё! Гордая и злая, мне не терпится захватить её и спросить с неё за оскорбление… а какая у них царица, никак не могу выкинуть из головы этот ненавидящий горделивый северный взгляд, не глаза а голубые самоцветы! Ледяные камни! Каган заливался соловьём, а Бехр, в пол уха слушая его, смотрел в сторону высившегося на холме детинца, в центре которого торчала одинокая башня. Ворота были закрыты, а между зубцов виднелись воины. Юноша внутри начал тихо уважать васняков, да Семипалатенск был не маленьким городом, но то что они держались уже третий день и не желали сдаваться показывало их смелость. Хотя скорее это было от отчаяния, они были окружены, а от города осталась только скорлупа из стен — остальное сгорело в страшном пожаре который едва затушил дождь. — Когда солнце взойдёт пойдём на переговоры! Я тебе покажу что такое дипломатия! — вдруг закончив разглагольствования о женщинах, сказал Армей и, сев рядом с братом, шёпотом добавил: — Я специально приказал не убивать всех защитников детинца, надеюсь ты найдёшь своего обидчика и отомстишь ему! Бехр, изобразив благодарность во взгляде, стукнулся с братом локтем. Тот осклабился и поставив перед братом ещё один кувшин вдруг застыл и задумался. Бехру стало не по себе. Каган вмиг изменился, из куражащегося воина - в озабоченного правителя. Юноша знал что чувствует брат, это было написано у него на лице и от этого Бехру было втройне противно. Он отказывал брату в этом — в человечности. Просто не хотел верить что для брата существует что-то кроме него самого. «А ведь он считает меня семьёй и за Ирфана вон как переживает!» — подумал юноша и опять прогнал эти мысли. Он обещал Тринадцатой, а теперь и Софии что спасёт их и уведёт орду. *** Венимир с тоской рассматривал оставшихся в детинце воинов, они как и ополченцы построились перед собором и понуро смотрели на молодого боярина. Тот, сжав зубы, смотрел на них, грязных, избитых, израненных. Они уже сами осознали, что из-за вчерашней паники они чуть не обрекли остатки гарнизона на погибель и только княжич спас их, княжич который сейчас скрывался в башне и не хотел видеть свой народ. Многие ополченцы понимали это как наказание и презрение и теперь, сверкая глазами, молча просили у боярина дать им искупить вину. У многих не было ни доспехов ни нормального оружия, но стоять до последнего они были готовы. — Гарнизон оставшийся — двести человек, из них половина старики дети и раненые, — заметил подошедших воевода и печально добавил: — Из дружинников только от силы человек десять! — Их на ворота! — выдавил Венимир и тихо спросил: — Что слышно от отца? Воевода, глубоко вздохнув, показал боярину стрелу к которой была привязана прядь седых волос. Венимир от злости скрипнул зубами. Отец попал в плен к кочевникам. — Они будут просить открыть ворота, — протянул воевода и, исподлобья глянув на ополченцев, подло прошептал: — Надо спасать семью князя! Княгиню Марфу и княжну Елену хотя бы! Тайный ход уже готов, мои люди ждут только приказа… — Что слышно от князя? — тихо спросил Венимир, воевода хитро ухмыльнулся и прошептал: — Через заслон весточку прислал — сегодня отвлечёт орду! Княжну надо выводить срочно! …Марфа с презрением смотрела на молодого боярина и воеводу, в глазах её горел праведный гнев, уста искривились от негодования. Скрестив руки на груди, она строго спросила: — Вы что же предлагаете мне бежать? Оставить свой народ? — Княгиня! Город обречён, вы должны подумать о себе и будущем своих детей! Князь не простит себе если вы все погибните! — горячо проговорил воевода и, пав на колени, заумолял: — Княгиня Марфа, я вас заклинаю — спаситесь! Вы сделали что могли, город продержался, мы отвоевали много времени чтобы наши семьи отошли в горы, теперь и вы должны оставить нас! Марфа с презрением посмотрела на воеводу и, топнув ногой, зло выплюнула: — Я не хочу спасаться ценой ваших жизней и я вас не оставлю! Михаил поймёт меня! Мои дед с бабкой свою отчизну в суровую годину не бросили и я не бррошу! — сказав это, княгиня обернулась к митрополиту и приказным тоном сказала: — Владыка, а вот вы точно должны спасаться! Возьмите Елену и бегите через тайный ход из города! Я же остаюсь! Николай тоже — он мужчина! — при этих словах доселе молчавший, сидевший на ложе и смотревший вникуда, изуродованный шрамом княжич тихонько помотал головой. Венимир упал на колени рядом с воеводой: — Матушка наша! Княгиня Марфа — спасибо тебе за верность! — сказав это, боярин поцеловал руку правительнице, та довольно улыбнулась. Вдруг голос подал молчавший доселе митрополит: — Я не могу бросить вас на погибель! Я стар, но я пастырь, разве может пастырь отпустив в горы часть своего стада, идти за ними, оставив в волчьем логове агнцев своих? Тут уж Марфа пала на колени и, преданно смотря в глаза владыке, прошептала: — Вы нужны своему стаду в горах! Это уже обречено, кто возглавит духовенство поле вашей погибели? Кто восстановит Семипалатенские святыни? Я останусь — вы уходите, моему мужу будут нужны верные люди! И спасите Елену, я доверяю её вам! Повисло молчание. Митрополит, задумавшись, обернулся к окну. Из него было отлично видно пепелища, которые остались от города и его храмов. Воевода и Венимир присоединились в этой просьбе к княгине, они хотели чтобы хоть кто-то спасся. Николай просто обречённо смотрел в никуда. Он не видел будущего, только чёрная тьма с запахом крови и железа. Наконец владыка проворчал: — Уговорила княгиня! Так уж и быть, сбегу ради наших детей! Княгиня с военачальниками выдохнули. Воевода странно смотрел на Марфу, вдруг зазвучал горн. Все бросились к окну. К детинцу двигалась группа переговорщиков, впереди отлично различалась мощная фигура Кагана на чёрном как смоль скакуне. — Явился, не запылился! — хмыкнула Марфа и, взяв благословение у митрополита, обняла на последок дочь и бросилась вниз по лестнице. За ней последовали Венимир, воевода и Николай. Владыка, вздохнув, быстро взял княжну под руки и повёл за собой. В подвале башни был тайный ход ведущий в одну из часовен рядом с восточными воротами, там их уже ждала группа из самых молодых и израненных воинов, которым княгиня и остальные приказали бежать. *** Защитник детинца с ужасом смотрели на подъехавшее к воротам посольство. С сёдел спереди свисали отрубленные головы, на копья и знамя Номади тоже насадили отсечённые головы и конечности вчера погибших защитников города. Но самым страшным было не это. Самым страшным был ползущий на коленях за лошадью Кагана связанный, обритый посадник Святомир. Увидев его, все не поверили глазам. Один из лучших дружинников Семипалатенска был обрит на лысо. Это был позор. Посадника решили его достояния — бороды и седых волос. Теперь же он выглядел жалко, избитый и израненный он смотрел вверх, на стену, глазами полными боли. Защитники детинца, увидев своего командира таким, пали духом. — Я тут на псарню сходил, по совету вашего посадника и представить себе не можете — нашёл его там! Он всё ещё поддерживает княгиню и сдаваться не хочет — настоящий воин и мужчина, вот только мы ему коленочки сломали и теперь у него есть чего нового вам сказать! — ухмыляясь проговорил Армей и, спустившись с коня, подошёл к посаднику и вытащил у того изо рта кляп. Святомир тут же набрал побольше воздуха в грудь и выкрикнул: — Княгиня Марфа! Нас пре… — он не успел договорить, Каган нанёс точный удар, загнав кляп, обратно в рот. Вытерев руки об кольчугу, Армей обернулся к воротам детинца и, смотря на княгиню, снизу вверх злорадно спросил: — Чего же молчишь, гордая княгиня Весельева? Чего не спрашиваешь чего я хочу? — Пёс! — тихо бросила Марфа, на глаза её накатились слёзы, она старалась не смотреть на изуродованного посадник и на его сына. В глазах у Венимира был пожар, он едва сдерживался чтобы не выхватить лук и не выстрелить в Кагана. Княжич же вообще дрожал как банный лист, он увидел среди всадников сопровождавших Кагана бледного, но до боли знакомого юношу Номади с двумя косами, юный васниец почувствовал облегчение, но видя посадника, его постигал стыд и страх. — Не слышу! — рассмеялся Армей, воздев руки, с ним захохотал его гвардия. Не смеялся только один бледный юноша, который смотрел на владыку степей с ненавистью большей, чем на защитников детинца. Он тоже быстро узнал своего ранителя, да его лицо изуродовал шрам, но Бехр узнал его по венцу на голове. — На Тюра тебе было плевать! Что же ты скажешь о своём родном посаднике? Или он тоже воин и должен был быть готов к этому? Что ты там говорила про дух Семипалатенцев? Где он? Ты сама отдала мне своего посадника, своим глупым планом — ловушкой! Этим ты погубила свою армию и город! — расхохотался Армей и, вскочив на коня, обнажил меч и, полоснув по ладони, заявил: — Я Каган Номади Шаюм Армей клянусь своими предками что сохраню жизни всему гарнизону этой крепости если они сдадутся, если же нет — я никого не пожалею! Всех убью! — сказав это, он долго посмотрел на княгиню и, приставив меч к горлу Святомира, громко спросил: — Что и теперь мне не веришь? Я перед воинством поклялся, своими предками! — Не верю! — рявкнула Марфа и, сжав руками край стены, прорычала: — Ты своих предков убил — и отца, и мать! Ты лжец! Нет тебе веры! — Вполне может быть! — пожал плечами Армей и, хитро улыбнувшись поинтересовался: — Так всё же, ворота откроете, если сохраним жизнь посаднику? На стене все молчали, княгиня потупив взгляд, сжав зубы, старалась не смотреть на Святомира, а ведь он предлагал бежать, а теперь как истинный воин выдерживал пытки, как ей было правильно поступить? Рядом стоявший Венимир, крепко сжимая лук, беззвучно двигал губами, молясь про себя. Николай же, вдруг заметив что куда-то исчез воевода — заволновался. — Молчите?! — хохоча спросил Шаюм и, вытащив из-за пазухи большой моток белых волос, обернулся к своим дружинникам и попросил огню, когда принесли факел Армей запалил бороду посадника и громко заметил: — Когда сгорит последний волосок я уже не буду ждать ответа, а просто убью его, а потом исполню свою клятву — и тебя княгиня, я перед смертью хорошенько поучу, как разговаривать с правителями степей! Венимир не выдержал и, выдернув из колчана лук, быстро наложил стрелу на тететиву и выпустил её в сторону Кагана. Тот, смеясь глазами, отбил её мечом. Вдруг скрипнули ворота, княгиня с княжичем и боярином в непонимании переглянулись. — Спасём боярина Святомира! — с таким воплем выскочил из распахнувшихся ворот воевода, за ним тут же бросились дружинники и ополченцы, которые просто не могли смотреть как мучают их посадника. — Закрыть ворота! Срочно! — вдруг завопил Венимир, он всё понял и, тут же схватив княгиню, потащил её в сторону башни, Николай же понёсся вниз по лестнице — вновь вставать на защиту врат, голову его пронзила простая догадка, да предатель обнаружил себя, это он нёсся на Кагана с обнажённым мечом. Княжич хотел сказать об этом ополченцам. Но было уже поздно, Каган махнул рукой и тут же из пепелища поднялись сотни лучников в чёрных накидках, они в упор расстреливали выбегающих дружинников, воевода же, скрывшись с линии огня встал у коня Армея и, взяв его под уздцы, повёл к воротам. — Слава Фалу! В атаку! — заорал Армей и, оттолкнув воеводу, бросился в ворота, давя на ходу истыканных стрелами васняков, которые из последних сил пытались защитить свой город. Тут же вся рать сопровождения бросилась за ним, а лучники, сменив цель, начали стрелять уже не по атакующим, а по их братьям на стенах, которые кое-как пытались организовать оборону. — Всех не убивать! Надо найти обидчика моего брата! — крикнул Армей, когда уже въезжал в ворота, на его коня бросился юноша в венце с обнажённым мечом, Каган, усмехнувшись, одним мощным ударом обезоружил врага и сбил его с ног. Битва кончилась быстро. Подавленные видом посадника старики и совсем ещё юные ополченцы сдавались. Поняв, что князь их не спасёт, а помирать придётся с дубьём в руках, многие решили сделать выбор в пользу жизни. Дружинники обманутые воеводой легли ровным ковром у ворот. Оставшееся ополчение сдалось почти без боя. Так пала последняя линия обороны Семипалатенска. Номади заходили в детинец с развёрнутыми знамёнами с изображение сокола и с жадностью рассматривали княжеский терем и здание собора. Все были рады что хитрый план Кагана сработал. — Подлецов, побеждают подлостью! — осклабился Шаюм, как вдруг в детинец на взмыленном коне внёсся воин и прокричал: — Каган! У западных ворот лагерь горит! Улыбка триумфатора сползла с лица Армея, всё-таки дух Семипалатенский никуда не девался. *** Михаил прижал к себе Елену и тихо заплакал, он всё понял, без слов, просто по взгляду дочери. Он знал Марфу всю жизнь и гордость с упрямством были её проводниками в дворянской, да и в семейной жизни. Он полюбил её за это и вот теперь эти два качества погубили её. Она не захотела бросать своих воинов в обречённом детинце. Чем это кончится князь отлично понимал. Сердце у него разрывалось от боли и ненависти, но он был счастлив, что хотя бы дочку удалось вытащить из этого ада. Она плакала вместе с ним, а митрополит смотрел на них с тоской и жалостью. «Это необходимая жертва!» — убеждал себя Михаил, но душа не соглашалась, необходимая ли? Марфу постигла участь её деда и бабки, которые погибли в родном тереме, не желая оставлять свой город и бежать от кочевников. — Отец, Николай просил перед вам, что вы будете гордится им! — тихо через слёзы прошептала Елена. Михаил сжал зубы и, прижав дочь к себе, вытер слёзы. Нет он не должен был сейчас отчаиваться. Они пожертвовали собой ради него, он не мог позволить чтобы их жертва была напрасной. Князь, подняв голову, посмотрел на прростилающуюся под горами долину, где выжженным пятном с целой серединкой была скорлупа его родного города, а у восточных врат горел лагерь проклятых Номади. Александр сдержал своё слово, он сделал всё чтобы спасти семью Весельева. Когда стало ясно что Номади вот-вот пойдут на приступ царевич приказал установить катапульты прямо в ущелье, откуда они и начали обстреливать лагерь врага. Вход в ущелье Александр приказал засыпать, так чтобы Номади ничего не могли сделать против летящих горшков и кувшинов с смолой. Когда в стане Номади началась паника, отправившийся в объезд ущелью спасательный отряд воинов переодетых в степняков, бросился к воротам и прорубившись к часовне спас митрополита, княжну и раненных защитников детинца. План Александра отлично сработал, в всеобщей неразберихе Номади не смогли остановить отряд из двадцати васнийцев, которые ещё и действовали под родовым знаменем Шаюмов, захваченных в бою с Ирфаном. Князь, скрепив сердце, расцеловал дочь и обнимая её за плечи повёл её в шатёр, подальше от запаха гари и смерти. Из долины поднимался настоящий столб дыма, даже больше того что был когда горел город. Горящая адская смерть про которую Борислав вычитал в архивах и воссоздал действовала на врага лучше дождя стрел или атаки в лоб тяжёлой кавалерией. Огромные огненные шары летящие по небу вселяли ужас в сердца Номади, а вытекающая из них чёрная горящая смесь, от которой невозможно было спастись добивала боевой дух отряда стоявшего у западных ворот. Михаил жалел что тогда так глупо они распределили силы и зазря потеряли воинов, сейчас шансы снести врага были куда более реалистичными чем тогда, но, увы, больше не было той дружины, которая могла бы спасти город. Весельев обрубил эти мысли, раз уж пришлось пожертвовать малой родиной ради большей, значит так оно и надо. — На всё воля Божья, — тихо заметил митрополит, заходя за князем в шатёр, и тут же, увидев царевича, бросился к нему. Александр бледный как полотно смотрел на Михаила с кривой ухмылкой сожаления и горя. Царевич попытался встать, но не смог. Князь быстро приказал позвать лекаря и тоже приблизился к ложу царевича. Митрополит стоя перед братом царя на коленях тихо молился. Александр же смотрел на мир затухающим серым взглядом. — Не сдержал я слова! — прохрипел он, по щекам скатились две слезы. Михаил, потупив взор, прохрипел: — Друг сердешный, всё ты сдержал! Ты сделал всё возможное! — Нет! Я обещал что всё с твоей семьёй будет в порядке, а спаслась только Елена! Я клятвопреступник! — страшно закашляв, произнёс царевич. Михаил, промолчав, посмотрел в угол шатра, где на ковре лежал задумчивый и грустный Ирфан. Подойдя к нему князь поднял его над землёй и прорычал: — Говори пёс, стрелы отравлены были? — Мы Номади стрелы никогда не травим! — осклабился Ирфан и, затрепыхавшись в руках князя, пролепетал: — Могли конечно в трупном соке вымазать, но этого я точно сказать не могу… Михаил, бросив Номади о земь, вернулся к ложу, где лекарь уже во всю хлопотал о царевиче. Кровопускание не помогло, отвар тоже. Александр затухал, глаза его с каждой минутой становились всё более стеклянными, на губах его была кривая улыбка, посмотрев на митрополита, он заметил: — Владыка, это хорошо что вы спаслись! Я причаститься хочу!