Из князи в грязи

Серые облака застелили всё небо, закрывая собой рассвет. Сколько не старался, ветер не мог унести их за горизонт, дать путь солнцу. Так они и висели над Крестовым полем свинцовой громадиной, свидетельством провидения о том что ещё не всё кончилось. Всю ночь гроза бушевала уничтожая, стирая с лица земли все напоминания об когда-то могущественной орде. Потухли огни в стане Номади, потухла и Крестовая крепость. Вода заполняла рвы и ямы, смывала стоящую там по щиколотку, а то и по колено кровь и чёрную копоть. Гром заглушал предсмертные вопли брошенных умирать раненых и скорбный вой остатков орды. Васнийцы же ликовали и оплакивали павших братьев. Победа далась им очень тяжело, в поле лежали тысячи защитников царства. Только к утру воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь громким карканьем воронов, которые раздирая густой туман своими крыльями носились над павшими воинами и искали чем бы поживится. Их как могли отгоняли проснувшиеся раньше всех родичи погибших, вышедшие хоронить убитых. Васнийцы неразборчиво складывали и своих и чужих в одну кучу, бой показал им что не все Номади враги, те что с белыми крестами сражались за них. Эллины с Рунитами брезгливо разделяли покойных, предпочитая по древней традиции складывать павших собратьев на круглые и прямоугольные щиты, а врагов небрежно вповалку. Враждебно смотревшие на всех лесяне не просто разделяли, но резали тела убитых кочевников, снимали с них кожу, отрезали волосы как трофеи. Они встали лагерем у второй перекладины с дерзкой усмешкой смотрели на штандарты древней империи, которую их предки стёрли с лица земли. Руниты отвечали озлобленным оскалом, они не могли поверить что оказались на одной стороне с заклятыми врагами. В царском лагере было тихо. Многотысячное воинство отдыхало после кровавой бойни. Меж шатров бродили собаки с интересом смотревшие на обгоревшую рать, словно вернувшуюся из преисподнии. У входов в шатры кучами валялись обугленные кафтаны и поплавившиеся в огне панцири. Многие животные искали хозяев и скуля обнюхивали спящих. От них пахло кровью и смертью. У царского шатра, вокруг копья с головой изменника-воеводы носился маленький щенок и радостно лаял, глядя на белоснежного коня и витязя в золотой броне с красным плащом. Он был похож на ангела, ангела смерти. На его белом лице была решительность и нескрываемая боль. — Ты нарушил план, — Борислав, скрестив руки на груди, сурово посмотрел на младшего брата только раскрывшего родственные объятья. Александр, бледный и страшный осклабился и, пройдя мимо царя, в пояс поклонился сидевшим за столом Ингвару, Хельги, Августу, Юстину и остальным воеводам и боярам. Они смотрели на вернувшегося царевича как на чудо и только холодная встреча царя помешала им начать славить его за великую победу. — Нарушил, — Александр рванул украшенную драгоценными камнями застёжку и неловким движением стянул с себя красный плащ. Борислав, вздрогнув не обернулся, продолжил смотреть на качавшуюся в белоснежном тумане голову Болеслава. Он не мог спустить брату это решение. Так хотелось обнять его, они не виделись так долго. Но нет. Обида была больше. Перед глазами Борислава до сих пор стоял огонь. В нём погибла его армия, в нём погибли Бела и Юрий, погибли за его план, за его идею и вот теперь кто-то так нагло перечеркнул финал этого действа. Добавил бессмысленное продолжение похожее на усмешку над покойными. — Я приказывал убить его, — с трудом прохрипел царь и чуть не упал на колени. Брат, словно издеваясь накинул ему на плечи красный плащ триумфатора, тяжёлый от воды и крови. Александр резко ответил: — Приказывал! А я не послушался! Суди меня, но знай — справедливость за мной! Сидевшие за столом притихли, иноземные союзники вновь притворились глухими, скрыв свой недовольство. Ингвар с тоской смотрел на братьев. Оба вернулись из ада, оба победили и вот теперь оба ссорились, да не из-за ерунды, но как бы хотелось чтобы сейчас они заключили друг друга в объятья. «Царство разделившееся внутри себя, не выстоит!» — подумал ярл, глядя на карту, где уже были поделены земли Каганата. Да они победили, но теперь стоял вопрос закрепления успеха. Мёртвый Каган гарантировал сдачу окружённых тысяч Номади, живой же… — Какая справедливость? Вчера погибли тысячи наших дружинников, а ты сохранил жизнь этому зверю! — Борислав резко развернулся и, с укором глянув на брата, бросил красный плащ на ковёр. Александр не стал подбирать его, лишь оскалился ещё страшнее и ответил: — Божья справедливость! Позавчера и раньше тоже гибли тысячи! В Семипалатенске сгорел весь гарнизон и ополчение! Десятки тысяч лишились крова и хлеба… — царевич скрипнул зубами, его лоб рассекла капля горячего пота, чернота под глазами посинела, засверкала серебристой болезненностью. Он пошатнулся, но устояв, продолжил: — Зверя нельзя убивать! Его нужно судить! За смерть каждого Васнийца он должен заплатить сторицей! Смерть в бою для него высшая милость! Поэтому я и нарушил приказ… Борислав, отвернувшись, промолчал. Не мог выдержать взгляда брата. Тот был чертовки прав и чертовски не прав, как это было объяснить? Никак. Его власть, его план поставили под сомнение, нарушили, втоптали в грязь своей волей, что теперь будет? Как он будет строить будущее с теми кому нельзя верить? «А ведь ты хотел чтобы я правил! Я!» — усмехнулся царь, вспоминая слова брата и прохрипел: — Ты мог судить и казнить его сразу! Его голова провезённая перед Номади стала бы хорошим ударом по их оставшимся силам, а ты… — Нет уж! — Александр рассмеялся и, припав на одно колено, отвязал меч от пояса и протянул брату, — Я не судья ему и никто под небом, ты и только ты должен судить его! Ты обрёк его — ты и суди! Так хочет Бог, так хотят его жертвы! А за орду не переживай, я уже договорился с их вожаком Келаром Хиузом о сдаче, после измены Вершензу и закрытия капканы они стали по сговорчивей! За столом поднялся волнительный шёпот, который тут же утих, Борислав громко топнул сапогом, не желая слышать и слов за позицию брата. Ингвар, встав направился к царю, тот молча отверг меч брата и отошёл к выходу из шатра. Взор его был обращён на копьё, на болтавшуюся голову предателя, плечи дрожали. Перед глазами до сих пор стоял адский огонь и призраки убитых. — Не хочешь… — Александр, опустив и второе колено, зло прорычал: — Не хочешь судить его? Измазавшись в крови своих, не хочешь брать на свои руки кровь зверя? Своим значит головы рубить горазд, а по-справедливости даровать врагу страшную расплату не хочешь? Всё-таки возомнил себя подобным Богу? Не хочешь выполнять его волю? Да ты хоть видел как горел Семипалатенск? Как гибла соль твоей, нашей, земли! — по бледным, трупно-синеватым щекам царевича покатились слёзы. — Александр перестань… — было вмешался Ингвар, его оборвал царь: — Пусть говорит! — Царь-батюшка так он же после боя! Повредился, не слушай его… — просипел ярл и тут же подхватил завалившегося царевича. Все ринулись из-за стола. Под золотой кольчугой Александра кровью наливалась рубаха и расшитый кафтан. — Он ранен! Воздуху! Воздуху! — кричал ярл, разгоняя воевод и пытаясь высвободить царевича из капкана панциря, а тот не унимаясь, будто бредил, глаза его при этом были ясны. — Хочешь чтобы всем хорошо было! И им и нам! Они стало быть все героически погибнут, а мы героически побьём их? И Каган их примет добрую смерть в бою, вроде как и отвечать никому не надо и армия сгинет и вот тогда-то заживём?! Ни судить ни рядить не надо и кровь, вроде как, и сама пролилась, да? А ты и не при чём! Так — отдавал приказы, план вымучивал десятилетия! Гений! Освободитель! Креститель! Искупавшись в крови хочешь последний вершок для носа оставить, чтобы дышать можно было? Нет уж брат! Ныряй с головой, как и все мы! Не хочешь судить? Да только судить надо! Суди его, суди меня, суди Андона! Все мы предали твой план и создали свой! Наш! Справедливый и Божий! Зверь не может умереть так просто, он должен испытать все те муки что испытали мы! Ингвар наконец вскрыл панцирь и, сняв его, принялся освобождать царевича от тяжёлой кольчуги. Голова того завалилась назад, кадык страшно выпирал из шеи, глаза Александра закатились. Воеводы с боярами как могли помогали ярлу, а Борислав стоял у входа в шатёр, сжав зубы. «Значит придётся, придётся судить!» — с тяжёлым сердцем подумал он. Александр читал его как раскрытую книгу, каждое слово как стрела вонзалось в сердце царя, но он понимал что иначе никак. Нельзя было в час триумфа дать развалиться армии и народу. Междоусобица могла погубить всё сделанное, свести на нет всё что дарила эта победа, сделать бессмысленной ту огромную жертву которую принёс Борислав и его народ. *** В дымке утреннего тумана не было видно ничего. Ни страшного поля поражения каганата, ни мёртвых и бродящих вокруг них лошадей, ни оставшихся в живых Номади, которые собравшись в низинах между перекладинами Крестовой крепости с животных ужасом смотрели на развевающиеся на валах синие знамёна справедливой кары. Васнийская рать с союзниками взяли их в кольцо, не дали вырваться никому, не из крепости, не из долины. Только погода помешала остаткам орды бросится в самоубийственное наступление во все стороны, погода и один человек. Ирфан, сгорая от стыда, кутался в оборванное родовое знамя с соколом, они, его люди, были внизу, а он на вале, рядом с их врагами. Он предал их, но он же их и спас. Это было так противоречиво что князь даже не знал от чего его больше разжигает ненависть к себе, от самого факта сдачи в плен и измены каганату, или от осознания своей глупости и преступлений. Всё тело разбивал озноб. Душа кричала от боли. Он знал что их не простят, но не собирался потворствуя этому губить своих сородичей. Жить. Он просто хотел жить. — Нас никто не ждёт, они прошли через наши земли и покорили их! Если мы поляжем здесь это закончит историю нашего народа навсегда! Я этого не позволю! — так он сказал Келару Хиузу. Жалкий, лишённый оружия, с распущенными волосами, обгоревший, в одной рубахе и штанах, идущий подле коня триумфатора царевича. Князь Хиуз тогда от удивления выкатил глаза и зло оскалился. «Я не ожидал такого от тебя!» Беспомощное презрение воина-Номади, верного Кагану до конца. Ирфан предлагал ему сложить оружие во избежание продолжения кровопролития. Келар согласился только на ночной перерыв резни. Под его началом ещё было до десятка тысяч воинов, да уставших, голодных, разделённых, побитых и обгоревших, но они были готовы сражаться до конца. Один клич, истошный предсмертный визг Железного Каганата мог позвать их в бой. Шаюм не мог этого допустить. Он должен был спасти их. — Если они сдадут оружие я буду ходатайствовать за них перед царём, по его плану вся орда должна лечь в этом поле! Это не справедливо — мы дадим выбор. Каждый Номади как и ты выберет, либо жизнь с нашим Богом, либо смерть с зверем! — сказал царевич и направился в лагерь в ставку Борислава. Ирфан не мог не восхищаться ими. Хладнокровие с которым Васнийцы творили свой суд над ними можно было только позавидовать. В огне и под дождём, они планомерно удушили большую часть огромной орды и теперь были царями положения. «А ведь когда-то ходила молва что они слабы, а их царь дурак! А оно вот как оказалось…» Да осознание пришло слишком поздно. Преступно поздно. Но он хотел остановить кровопролитие ещё тогда, когда знамя упало из рук Альмара и Шаюмы вслед за Каганом бросились на прорыв. Его просто не стали слушать, даже когда он схватил это проклятое знамя и скомандовал отступление они словно загнанные звери продолжили бросаться на Васнийцев. Они хотели быть рядом с Каганом, с этим страшным злодеем, с зверем которого боялись до ужаса. И ведь теперь и вправду были, лежали на земле раздираемые воронами, они опередили своего владыку на один шаг, можно сказать им даже повезло. Слова царевича о том что Армея будут брать живым и судить пульсировали в голове. Ирфан беспомощно смотрел на свинцовые тучи. Его тоже будут судить, но он обязан сделать всё чтобы война прекратилась. Позор и жизнь выглядели куда привлекательнее чем честь и смерть. К смеху князя он так смотрел на ситуацию. То самое знамя, окровавленное и тяжёлое от воды и крови, давило на плечи страшным грузом, но Шаюм не отпускал его. И у проигравших есть право на покрывало. «Мы должны выжить и вернуться в степь, искупить злодеяния, так будет справедливо!» — эта мысль укоренялась в сознании с каждой минутой. Она была милостиво вложена царевичем. Он имел полное право убить его, князь Семипалатенский тоже, но не убили. Милосердие или же… Вдруг среди туч промелькнул луч света. Ирфан, вздрогнув, припал на колени и воздел руки вверх. «Бог Васнии! Ты победил, он думал что попрал тебя, но ты взял своё! Молю — прости!» — князя бил страшный озноб, этот одинокий луч прошёлся по всему покрытому туманом полю брани словно добрый дух, снимающий души убитых, сидевших на обломках копий и эфесах мечей как горлицы на жёрдочках. На сердце отчего-то стало легче, да на плечах всё ещё была неимоверная тяжесть, но князь был готов терпеть. Надежда, она промелькнула на небе, но через секунду скрылась за серыми тучами. Ирфан с страхом почувствовал рядом до боли знакомое дыхание. — Молишься пёс? — голос принадлежал Семипалатенскому князю, в вчерашнем бою он был страшнее всех, всех кроме царевича. Он безжалостно погубил многих Шаюмов, но упустил Кагана. Глаза его чернели ненавистью, даже не глядя в них Ирфан знал об этом и содрогался от осознания что это будет один из его судий. Теперь не получится держать себя так же свободно как тогда в плену. — Молюсь… — тихо прошептал Шаюм и с ужасом услышал визгливый скрип колёс, он уже слышал его в поле, этот звук предвещал появление огненного дождя. Ирфан обернулся и оторопел. На расчищенную от мёртвых площадку втаскивали страшное деревянное орудие с львиной головой и когтями над колёсами, и не одно, в тумане, судя по скрипу, совсем рядом воздвигали точно такие же. — Молись, если ты сейчас не убедишь Хиуза и остатки орды сдаться, мы просто сожжём их! — в голосе Михаила чувствовалось наслаждение и злорадство. Ирфана передёрнуло, перед глазами будто снова встала стена из дыма и огня, в котором с дикими предсмертными воплями гибли его люди. Горло перехватил спазм, рот вновь будто наполнился вкусом дыма. Семипалатенский князь безжалостно продолжал: — Александр справедлив, не хочет тратить силу нашей дружины на такую погань! Учти — он скажет царю что уже договорился с Хиузом, ежели это с его возвращением не подтвердится, отвечать не ему и уж тем более не мне, отвечать будет ваш собачий народ и лично ты! Ирфан, вздрогнув, повернул голову. Чёрная ненависть и страшный оскал, но как однако он был сдержен. «Армей бы давно отсёк мне голову, или пытал, как того посадника, а этот…» — подумал князь, да этим они и отличались, Васнийцы от Номади, победители от проигравших. Там где Армей построил из тел захваченных в плен ополченцев курган и пиршественный стол, царь Борислав и царевич Александр пытались договориться, хоронили убитых в одних могилах. — Я сделаю всё что в моих силах! Судите меня, судите князей, тысячников, сотников, но не юных воинов! Они просто выполняли приказы! — прохрипел Шаюм и, поднявшись с колен, оглядел склон вала. Он говорил правду, да и Михаил не шутил. Ирфан был обязан убедить Хиуза сдаться. Васнийские воины с присущим победителям хладнокровием и расторопностью расставляли на краях укреплений сосуды наполненные горючей смесью, чей характерный запах князь уже выучил, рядом же уже поджидали лучники Вершензу с белыми крестами на кафтанах и страшными огоньками в глазах. Они были счастливы быть на стороне победителей, быть палачами собственного народа. — Кагана взяли в полон, всех в лагере тоже. Из долины нет выхода. Если мы не сдадимся они не простят нам ни своих жертв ни касифских! Наши семьи в их руках! Вершензу перешли к ним! Мы проиграли! Чтобы выжить мы обязаны сдаться! — Ирфан сказал это со всей искренностью. Князья во главе с Хиузом, поникнув, зло переглянулись. Стоя на краю заполнившегося водой рва они как будто только сейчас осознали своё бедственное положение. — Почему мы слушаем этого предателя? — прорычал князь Фаркаш, хватаясь за меч, Ирфана от удара загородил улыбающийся во все зубы Арсан Вершензу, он отразил выпад и, задрав левую руку с факелом, рявкнул: — Слушаете — потому что он единственный верен вашему Каганату, вы хотите его погибели, он же печётся о спасении! — сказав это, княжич угрожающе добавил: — Если я махну рукой, это будет сигналом для наших что переговоры провалились и вас выродки просто сожгут! Заметив сомнение в глазах князей, Ирфан схватил Арсана за руку и прохрипел: — Он не шутит! Их Бог победил Фала! Он дышит огнём и может заставить гореть даже воду, как было вчера когда вся река занялась огнём и мы не смогли прорваться в царский лагерь! От одного упоминания поражения своего бога Номади задрожали, князья, тысячники, сотники все пришедшие на переговоры с ужасом посмотрели на скрытый в тумане вал, с него в ответ глядели воины в остроконечных шлемах с приготовленными к бою зажжёнными стрелами. — Малый Каган Шаюм Старх был убит на Архейновом Кагане богом Васнии! Фаркаш Гоноз и Хиуз Кесир тоже! Хотите последовать их примеру и закончить существование ваших родов? Вас дома ждут дети… — осклабился Вершензу и угрожающе качнул факелом. Князья в отчаянии переглянулись. Ирфан, прокусив губу, коротко отчеканил: — Они оставят жизнь тем кто сложит оружие, так мне поклялся их царевич! Я до сих пор жив. Его слово крепче степной стали! Они не хотят кровопролития, они хотят справедливости… — За народ ответят его головы! Вас как князей будут судить за преступления против соседних народов, но ваши дети ещё могут спастись! — добавил Арсан и кивнул воинам, те подвели к князьям доселе скрытого в тумане юношу. Сердце Ирфана упало. Гюсташ выглядел как покойник. Бледный с страшными синими кругами под глазами, он прижимал к груди голову Старха. — Видите! Мы сохранили жизнь молодому поколению! И сын Армея Арей тоже выжил, скажи — пёс! — прикрикнул на юношу княжич Вершензу. Гюсташ, сжавшись, тихо прохрипел: — Он жив и Каган жив, и в степи дети и женщины живы… пока что… Вершензу, не дав дослушать Номади, быстро кивнул, Гюсташа тут же увели, он пытался что-то ещё крикнуть, но его успокоили ударом по голове. Князья Номади беспомощно переглядывались, Хиуз вздохнув повернулся к послам спиной и громко спросил: — Что хочешь ты, великий Железный Каганат? Пасть здесь как герои или с позором вернуться домой? Молчание было ему ответом. Ирфан видел что всё уже решилось. Их страх Кагана испарился, а угроза жизни пробудила инстинкты. Угроза же оставшейся в степи семье… многие воины готовы были забыть о чести и мести ради своего дома. Никто больше не хотел гореть в огне ради зверя. Проиграли не они, а зверь. Теперь они очень ясно осознали это. — Вот увидишь, теперь половина переметнётся под руку Аранка! — упиваясь моментом, произнёс Арсан. Ирфан не ответил. Он уже знал кто первый чтобы избежать суда бросит всё. *** — Я сдержу слово! — с такими словами Андон рано утром покинул шатёр Кагана. На душе Льева было не спокойно. Они победили, но что дальше? Посол чувствовал что ещё не всё кончилось. Ему предстояло защитить свою семью, защитить сына Армея. Он знал что это будет не просто, что Борислав никогда не простит смерть тестя, но посол верил в лучшее. Всю ночь они проговорили с Антониной. Всё словно вернулось в прошлое, в те дни в городе у моря. Она искренне улыбалась. Ей больше некого было бояться. Её мучитель был повержен, так что она под звуки ливня тихим шёпотом рассказывала ему о своей жизни в плену. Рассказывала и плакала, плакала глядя на лежащих вповалку Младу, Арея, Василя, Николая и Софию с кочевницей. Андон был должен защитить их всех, ради неё. — Тихий дом где-то на границе с Элладой, где нет никого кто бы косо посмотрел на нас, — тихо рассказывала о своей мечте Антонина. Он слушал и запоминал. Знал что царь не обделит, что заслужил, они все заслужили такое. В тумане по пепелищу лагеря большими кусками носилась копоть, подгоняемая ветром. Андон, проверив караулы из варангов, проник под навес из щитов скрывающий под собой железную клетку. Там, свернувшись как побитый пёс, лежал Каган Армей Шаюм. Кисти рук были продеты через прутья и крепко связаны, зверь пытался покончить с собой, оказавшись в клетке, чтобы предотвратить это воинам пришлось ещё раз усмирить его. Кровь запеклась на его губах и веках, вся одежда была покрыта этими страшными бордовыми пятнами. Лицо, нет, морда зверя была перекошена оскалом, в глазах не было и следа человечности. Льев опустился напротив клетки и тихо сказал: — Ну здравствуй богочеловек, брат Фала! Я забрал у тебя всё, теперь мы квиты! Что же ты за бог такой, если не можешь сломать прутья? Армей не ответил, сверкнул почерневшими дёснами и тихо зарычал. — Вчера ты убил того воина, которого поклялся оставить в живых, его звали Венимир, — тихо продолжил Андон и холодно припечатал: — Его отец, Святомир, посадник Семипалатенска, сегодня утром отдал Богу душу! Ты клялся что сохранишь их жизни! Даже по вашим мерзким собачьим законам нарушение слова имеет последствия… По телу посла вместе с злорадством разлилась теплота. Он дрожал — жалкий зверь, которого он победил, дрожал как сутулая псина выгнанная в ливень на улицу. В глазах его был страх. Удовлетворённый этим, посол бросил на прощание: — Ты переживёшь всё тоже что и он! И если ещё одна жизнь сегодня обернётся по твоей вине знай — на быструю смерть можешь не рассчитывать! Тебе сломают все кости до последней! Туман и не думал рассеиваться, но Андону не мешало это, путь до шатра ранее князя Вершензу, а ныне Кагана Аранка он нашёл быстро. Огромное полотно с белоснежным конём венчавшее шатёр было сложно не заметить среди серого дыма и обломков кибиток. Льев без опаски проник внутрь, знал — внутри один из самых давних союзников Борислава наравне с Антониной. — Они сдались! Все сдались! Все десять тысяч! И все присягнули мне! — новый каган радовался как дитя, в глазах его сияло счастье. Андон утвердительно кивнул и брезгливо выплюнул: — Хорошие в степи законы, князь Аранк, раз вас при жизни зверя признали правителем Номади! — Не Аранк, Иоанн! По-степному — Янеш! — поправил Вершензу и, опустившись у очага рядом с сыном и Арсаном, предложил Андону место, — Они все жалкие псы, потеряв вожака их стая чтобы выжить подчинилась бы и самому Бориславу! Но со мной им проще договорится, нет различия в языке! — зубоскалил Каган Янеш, наливая Льеву вина. Тот удивлённо посмотрел на красный напиток. — Это мне от царя прислали! Он сейчас в лагере готовит всё для суда над зверем! — пояснил Вершензу, Андону казалось что он заразился его светлым настроением. Над полем брани был туман, но сидевшие в шатре будто уже предчувствовали, предупреждали появление солнца. — Маршрут выберем простой, напрямки, его в клетке провезём через всю крепость! Так символичней! — коротко передавал слова из царской ставки Арсан, такой же счастливый как Аранк, — А судить будут на берегу, где Армей не дал бой царю-батюшке! — На охрану клетки уже выбран почётный караул — лучшие из лучших со всех лагерей: Васнийцы, Варанги, Эллины, Руниты, Лесяне, Касифы, Вершензу! — просто пел Каган, сверкая глазами победителя из-под густых бровей. Андон почувствовал как хмелеет от предвкушения суда. Он мечтал об этом с дня утверждения плана, мечтал тайно. Борислав не хотел такого исхода. «А придётся! Не всё нам кровь на себя брать!» — с нежностью думал Льев, он так давно не видел царя. Туман порядел, стали видны очертания Крестовой Крепости. Договорившись о транспортировке зверя Андон направился в сторону царского лагеря. Ему не терпелось увидеть своего владыку. Пасть перед ним на колени. И попросить о милости, нет, о награде за свои труды! *** — Вы доброе семя! — губы генерала потрескались, глаза закатились, на бледном лице с тонкими чертами не осталось и следа жизни, на лбу выступил последний пот. Протянутая рука так и осталась никем не перехваченная, не согретая. — Его ранил Каган Армей, а он так хотел познакомится с тобой… — эти слова вывели Борислава из ступора. Сидевший рядом Ведан виновато улыбался. В голове царя страшным эхом звучали последние слова лесянского полководца. «Я верю в ваш гений, император Васнии! Вы победили самого дьявола! Вы будущее! Вы доброе семя!» — как с таким можно было согласится и этот взгляд чёртовых зелёных глаз настоящего воина, такие же глаза теперь были у Александра, да они были почти у каждого кто был на Крестовом поле, у каждого кроме него. — Можно сказать я исполнил его последнюю волю, — усмехнулся Борислав и, посмотрев на скорбные лица молчаливых лесянских командиров склонил голову перед усопшим и закрыл тому глаза. Как это было иронично. Единственными кто выполнил свою часть плана без накладок и внезапных перемен были они — язычники с которыми в будущем скорее всего придётся воевать за земли Номади. Но они не предавали его план, не делали препятствий. Как это было иронично. Сердце Борислава заныло. Так не хватало жены, казалось теперь можно было доверять только ей. — Да, очень жаль что он не сможет увидеть вашего триумфального шествия! Он бы хотел быть во главе колонны везущей зверя… — тихо проронил Ведан и оглядевшись совсем неслышным шёпотом добавил: — Борис, прикажи, мои воины быстро усмирят взбунтовавшуюся клику Александра и Андона! Казним всех Номади и дело с концом, всё как ты хотел! Борислав отрицательно кивнул. «Царство разделившееся внутри себя не выстоит!» У него не было никого кроме них. Если сейчас отдать их под чужой меч, то уже завтра в столице пировать будет не дружина Васнии, а иноземный лесной легион, а дальше… Нет! Это было тем более не по плану. «Лучше суд, лучше кровь, кровь чужая, но не своя!» — подумал царь и вдруг заметил в глазах Ведана спасительный огонёк. — Раз так, может тогда устроим такой суд, который будет хорош для всех? Как бы сказали эти проклятые руниты — компромисс! Они хотят справедливости? Божьего суда? Так дай им! Патриарх скоро будет здесь, да и они сами вручили тебе в руки палицу судии! Ты можешь сделать так что они пожалеют о своей неверности! — голос посла лился как тот самый ручей, у которого они встречались годы назад и обсуждали его план. План которому Ведан остался верен, ради которого он положил жизнь лучшего полководца своей империи. Справедливость. Они хотели справедливости. Борислав почувствовал как в его голове затихает буря сомнений и скорби, теперь на их места пришла уверенность и сила. Он должен сохранить своё царство от всех бед и от внешних и от внутренних. «Без сильной руки самодержца, ни одна держава не простоит и десятилетия!» — о как верно звучали эти слова древнего Ливия Старшего. — Я дам им Божий суд, они его навсегда запомнят! И Александр, и Андон, и Михаил, и Аранк, и Хельги, и остальные! — прохрипел Борислав и, чтобы не мешать лесянам скорбеть вышел из шатра. Он оказал своё почтение союзнику, теперь предстояло подготовится к прощальному пиршеству для зверя. Луч света вновь прошёлся по крепости. Рунитские штандарты скалились орлами, рядом развевающиеся синие знамёна предвещали триумфальное действо. Оно уже сложилось в голове Борислава. Театр. Сценой для которого должно было стать вчерашнее поле боя. И суд, как у древних рунитов — со всем что полагается, весами, знамёнами, кесарем и остальным. «Вот только я не буду умывать руки и распинать тоже! О нет!» — смеялся про себя царь. — Генерал лесян погиб, геройски сражаясь против Кагана, его на суде заменит Ведан как представитель императора Ромеля, — коротко обронил Борислав, когда Ингвар подвёл ему коня. Посмотрев в глаза царю ярл испуганно вздрогнул и произнёс: — Хоть и язычник, а погиб защищая Божье… — Да, и он не предал меня, — осклабился Борислав. Ингвар, вздохнув обернулся в сторону шатра у входа в который застыл расплывшись в змеиной улыбке Ведан. «Не предал? Конечно! На совете первый же выступил за сохранение жизни Армея!» — вспоминая слова Александра подумал Ингвар и промолчал. Вразумлять царя было бессмысленно. Глаза его были затуманены решительной яростью. Ярл не знал что он задумал, но точно знал как тот поступит — наперекор всем и вся. Собственно как и обычно. — Мы доброе семя, мы доброе семя! — тихо приговаривал Борислав, проезжая мимо крепости. Окружившие его плотным кольцом варанги не подпускали к царю никого. Красный плащ триумфатора развевался на ветру.