Надоедливый русал

Наруто покорно, точно пойманный с поличным преступник, плыл по главной улице родного города, сосредоточенно смотря четко перед собой, в плотном окружении своих конвоиров – четырех внушительного вида представителей элитного королевского полка, – но его ничуть не волновало, какое впечатление эта необычная процессия производит на население Конохи. В конце концов, они уже далеко не впервые имели честь лицезреть подобную примечательную картину, и давно привыкли к тому, что их наследный принц – весьма взбалмошный молодой русал. То ли дело было в наследственности – его мать, леди Кушина, хоть и принадлежала к благородному роду сирен по материнской линии, но также приходилась дочерью Кураме – Девятихвостому Демону, кошмару океанских глубин, и заставляла побаиваться себя не только «глупых смертных», коих в былые времена чуть не каждый день на дно заманивала, но даже самого своего родителя; то ли таким образом – неустанно балуясь и хулиганя, – юный королевский наследник банально желал обратить на себя всеобщее, а в особенности родительское, внимание и просто привык к подобной манере поведения, сделав ее своей своеобразной визитной карточкой… Но в этот раз даже простым столичным обывателям бросилось в глаза то, с каким непривычным безразличием он следовал в королевскую резиденцию – непривычно тихий и хмурый, словно штормовое небо, с до крови обкусанными губами и мертвенно-бледными щеками. Знали бы они, как пусто и в то же время тяжело было у него на душе, как больно и тошно, и как невыносимо хотелось плакать, но разве можно заплакать в соленой воде? – правильно, нет. Знали бы они, как долго и мучительно он решался, пожалуй, на самую свою безумную выходку… Сорвать свадьбу с ненавистным Неджи, с помощью бабушкиного волшебного кристалла отправившись на землю всего на каких-то жалких семь дней, – не имея на то никакого права, потому как в этом году ему исполнилось лишь сто пятьдесят лет, – чтобы, с помощью него же отыскав свою существующую в обязательном порядке земную половинку, попробовать неизбежно и уже навсегда забрать с собой обратно на дно много больше, чем оставить на поверхности. Взамен части самого себя – обрести маленькое черноволосое и черноглазое чудо под сердцем, как доказательство того, что принадлежать отныне и навеки он не сможет больше никому, кроме… Учиха Саске – отца своего ребенка. Которого не увидит больше никогда. Ввиду катастрофической нехватки магии всего два дня, вместо законных семи, абсолютного счастья рядом с ним против бесконечности – без… Стоило ли оно того? И да, и нет… Но это уже не имеет никакого значения. Сейчас он вновь увидит отца, привычно промолчит на все возможные вопросы и обвинения, гордо пройдет мимо наверняка взбешенного его самовольным шатанием неизвестно где Неджи, зло прищурится в сторону Орочимару и запрется в своих покоях до тех пор, пока не вернется мать. И только потом, быть может, расскажет сразу обоим родителям о своем таком еще крошечном несчастливом счастье. *** Младший принц стремительно угасал прямо на глазах – золотые волосы потускнели, лицо осунулось, под безжизненными блекло-голубыми глазами залегли темные круги, и весь он как будто истлевал, становясь тенью самого себя. Он целыми днями бесцельно путался в зарослях актиний в саду и, то и дело, глядя куда-то наверх, где свободно плескались лазурные волны, тяжело вздыхал, поглаживая свой пока еще плоский живот. Минато с, наконец, вернувшейся от отца Кушиной, ища причины подобного, а также тщетно пытаясь выяснить, где именно он пропадал все это время, фигурально выражаясь, уже с ног сбились. Он сообщил о них сам и во всеуслышание, скользнув в тронный зал, как и следовало, в самом начале приема в честь своего бракосочетания, болезненно тонкий, изящный, но словно бы светящийся изнутри: - Я уже как месяц беременнен от другого, господа, поэтому не понимаю, в честь чего вы мешаете мне отдыхать? И невозмутимо вернулся к себе в покои, краем сознания отметив, как некрасиво, пятнами, покраснел от злости Неджи и буквально позеленел от нее же Орочимару, но никакого ни торжества, ни удовлетворения от своего поступка не испытал. В последнее время он вообще ничего, кроме благословенного отупения, не чувствовал. И вывести его из этого состояния мог пока лишь только воображаемый, но уже так отчаянно любимый, теплый комочек на руках. Обязательно темноволосый и черноглазый – их с Саске сын… Ради него единственного блондин все еще дышал.