Сталь и стекло

      Если верить рассказам взрослых, купол Института с абсолютной точностью имитирует естественное освещение. Днём по лазурному своду плывут тени облаков, ближе к ночи на тёмно-синем фоне вспыхивают мерцающие россыпи звёзд… Но в глубине души Джулия Томпсон уверена, что это рукотворное небо гораздо лучше, чем настоящее.       Потому что им управляет папа.       Каждый вечер, ровно в двадцать два часа, старший сотрудник инженерного отдела Энрико Томпсон лично включает звёзды. И Джулия, глядя на их отражение в оконном стекле, спокойно засыпает, потому что знает: что бы ни происходило, эти звёзды будут гореть до утра. Точно-точно. А если какая-то вдруг погаснет — не беда, папа всё исправит…       Второго мая две тысячи двести восемьдесят восьмого года это небо перестаёт существовать. Оно превращается в хрупкие осколки плексигласового купола, в неопрятные пучки пыльных проводов, в безнадёжность бетонного потолка. А Джулия Томпсон становится отродьем военных преступников, заигравшихся в бога.       Не то чтобы нападения Братства никто не ожидал. Подразделение Джастина Айо изводит всех учебными тревогами с начала апреля, да и пропускной режим ужесточается не на шутку: теперь уже нельзя просто так забежать в обеденный перерыв к маме в лабораторию или прогулять пару уроков, шатаясь по коридорам недостроенного блока. Но в то, что Институту угрожает настоящая опасность, не верит, пожалуй, никто. Да, полевым группам на поверхности приходится несладко, а в Содружестве набирает силу какая-то новая организация, Братство Стали… Но мало ли что творится там, наверху? Это же Институт. Здесь безопасно.       И всё-таки папа становится мрачнее день ото дня. А мама и вовсе начинает собирать чемодан с вещами — так, на всякий случай: одежда, лекарства, альбом с семейными фотографиями…        Но дальше всех, конечно, идёт Элис: ей удаётся раздобыть пистолет. Самый настоящий, довоенный, заряженный боевыми патронами — опробовать его в деле по понятным причинам нельзя, но Квентин Филмор уверяет: патроны в обойме точно есть. Тот самый Квентин Филмор, который свистнул у своей матери ключ-карту, чтобы во время очередного совещания пробраться вместе с Элис в заброшенное крыло Института через служебный проход в отделе Высших систем.       Они проводят там двадцать пять минут. Всё это время Джулия стоит на стрёме и тихонько ревёт от отчаяния, не решаясь ни позвать охранника, ни броситься следом за сестрой и Квентином: там же опасно, наверное?.. И всё-таки они возвращаются — довольные, перепачканные пылью с ног до головы, а Квентин почему-то ещё и промокший насквозь. Взахлёб, наперебой рассказывают про огромные грибы на стенах, про дохлых радтараканов, про раздевалку, в которой ещё осталась одежда довоенных рабочих (там-то Элис и нашла этот пистолет), про арку обеззараживания: Элис не захотела портить причёску, а вот Квентин не побоялся, влез под дождь из химикатов… А Джулия слушает их — и ей понемногу становится спокойнее. Не за себя, нет. За Элис и Квентина: уж они-то, что бы ни случилось, смогут за себя постоять… Хотя им, конечно, не придётся.       Они не сумеют сюда пробраться, говорит Директор. Они же просто шайка варваров. Невежественные дикари, вооружённые убогим самодельным оружием — слабые и больные, изувеченные радиацией… Конечно же, они не смогут, не посмеют пробраться в Институт!       Но Нейт Хоторн — посмел.       Он появляется в Институте в конце зимы. Элис и Джулия скучают над домашкой, когда в комнату врывается растрёпанный, запыхавшийся Квентин — и заявляет, что по Атриуму вот прямо сейчас бродит чужак, самый настоящий человек с поверхности, и что этот чужак — не кто иной, как отец самого Директора, и Директор не просто его впустил, а разрешил ему ходить где угодно и делать что вздумается…       Ничего такого особенного Нейт Хоторн не делает, конечно. Просто бродит по коридорам Института без видимой цели. Чужой и странный, в грязном линялом комбинезоне кирпичного цвета (это поддоспешник, со знанием дела объясняет Квентин. А сами доспехи — силовая броня — остались в кабинете Директора, и если подняться на самый-самый верхний ярус, то можно даже краешком глаза на эту броню посмотреть…)       Броня Джулию нисколько не интересует. А этот чужак, появившийся из ниоткуда, и вовсе пугает. Спрятаться бы от него — так ведь не спрячешься. Им даже двери закрывать запретили, чтобы гость мог убедиться, что в Институте ему рады.       И — конечно же — не проходит и получаса, как он заглядывает к ним в комнату.       — Девчонки, п-привет, — бормочет он — растерянно и смущённо, как будто и ему самому этот день открытых дверей не по нраву. — А мне сказали, что я тут могу п-поговорить с миссис Т-томпсон…       — Это наша мама, — приходит Элис на выручку оцепеневшей Джулии. — Она сейчас в лаборатории, сэр. Вызвать её сюда?       — Да, если можно, — он неуклюже опускается на стул. — Я… п-подожду, ладно?       Мама, конечно же, соглашается прийти — но непохоже, чтобы Нейту так уж не терпелось с ней повидаться. Видно, что ему тоже неловко, что он не знает, куда себя девать — и, похоже, вовсе не рад тому, что ему удалось обернуть время вспять и найти потерянного сына.       — Игрушки, — говорит он наконец. От него так странно пахнет: спиртом, лекарствами… и чем-то ещё. Войной, наверное. — Вам тут хоть есть во что играть? Да уж наверное, есть, — торопливо отвечает он сам себе, взъерошив волосы рукой, на которой не хватает двух пальцев. — Роботы какие-нибудь…       И Джулия думает с ужасом: да сколько же времени он провёл один?..       — Есть, сэр, — вежливо говорит Элис — им же полагается быть вежливыми с гостем? — Мы тут ни в чём не нуждаемся, спасибо.       — Н-не нуждаетесь, вот как, — повторяет он с растерянной усмешкой. — А то тут такое дело… у меня есть игрушки. Много. Я их для сына собирал. Для своего мальчика. А ему, оказывается, и не нужно. Ну значит, вам принесу. Да?       Джулия почему-то очень отчётливо представляет себе комнату в заброшенном доме, забитую ненужными игрушками, которые этот странный больной человек собирал по развалинам Содружества. Представляет, как он возвращается туда после очередной вылазки — грязный, раненый, обколотый репарантами, — и трясущимися руками достаёт из рюкзака какого-нибудь одноглазого плюшевого мишку со свалявшейся шерстью…       — Да, там много чего есть, мисс, — Нейт мечтательно улыбается — и шрам в уголке рта белеет. — Т-трамвайчик, например. Красивый такой, прямо как настоящий. И фары можно включить, и двери открываются… Из универмага «Фэллонс». «Фэллонс», п-понимаете?       Элис вежливо улыбается и мотает головой.       — Я его как увидел в витрине, т-так сразу понял: нет, моему Шону точно это надо, — он снова проводит изуродованной рукой по грязным волосам. — Т-там были суперм-мутанты, целая шайка, и П-пайпер такая: «Ты что, ненормальный?», но… ну, в общем, я всё равно п-пошёл. Я вам его принесу, этот трамвайчик, — решительно говорит он и поднимается из-за стола. — Обязательно.       Трамвайчик он так и не принёс. А принёс — расколотое небо, панику и смерть.       Всё происходит так быстро, что Джулия даже испугаться не успевает, какое уж там — осознать, что происходит. Миг — и Элис целится в рыцаря, преградившего им путь. Ещё миг — и она падает на пол, и мама и папа бросаются к ней, и тоже падают, срезанные автоматной очередью. А через секунду голова их убийцы взрывается каскадом кровавых брызг: синт второго поколения обрушивает на неё охранный прут… И Джулия, как завороженная, тянется к пистолету, выпавшему из руки сестры, даже не понимая толком: зачем он ей теперь, когда защищать больше некого? Но кто-то хватает её за плечо и тащит прочь.       Настоящее небо выглядит жутко. От него кружится голова, и подкашиваются ноги, и хочется упасть, вжаться лицом в землю — только бы не видеть, не чувствовать беспощадную тяжесть этой густой серой массы.       Их с Квентином запирают в одной из палат довоенной больницы, переоборудованной под полевой госпиталь. Ничего не объясняют, ни о чём не спрашивают. Окна палаты наглухо заварены, а дверь всегда на замке, так что мира снаружи, в общем-то, всё равно что нет.       Им приносят еду — раз в день, но много, голодать не приходится. Квентин бесится и то лупит кулаками в дверь, то ожесточённо пытается отломать кусок стенной панели, чтобы напасть на охранника, то плачет, уткнувшись лицом в подушку. А Джулии почему-то всё равно. Неба больше нет, и Элис больше нет, так какая разница?       На третий день Квентина забирают. За ним приходит какой-то хмурый мужчина с обвисшими сизыми усами и неприятным сиплым голосом.       — Помощник мне нужен, — объясняет он зачем-то: как будто у Квентина есть право отказаться! — Оба сына, балбесы, в Братство подались добровольцами, а я вот один на ферме остался. А работы там невпроворот. Ты к такому, небось, не привык, ну да что ж делать. Освоишься помаленьку.       — Хорошо, сэр, — спокойно соглашается Квентин. — А как насчёт моей сестры? Можем мы взять её с собой?       Джулия замирает, чувствуя на себе взгляд старика — пристальный, оценивающий.       — Да нет, хилая она, — слышит она наконец. — Ты-то парень крепкий, а у неё вон руки тонюсенькие, как у птички лапки. Куда ей на ферму? Пропадёт она там. И нехорошо это, — он вздыхает. — Мэгги моя померла зимой, и трёх месяцев не прошло — а тут девчонка в доме, молоденькая… Что соседи подумают?       Джулия совершенно не понимает, о чём это он. Но понимает, что переубедить старика не выйдет. Квентина уводят — и она остаётся совсем одна. Как Нейт Хоторн в криокамере.       За ней приходят только через две недели. Женщина в форме Братства — на нашивке можно прочитать имя, Илэйн Коннелли. У неё добрые глаза и тихий голос. Она совсем не похожа на того грубого фермера. И даже немножечко похожа на маму.       И Джулия думает, что ей, наверное, повезло. Если это слово вообще здесь уместно.       — Ну здравствуй, Элис, — говорит Илэйн Коннелли.       — Я… Джулия, мэм, — после двух недель тишины собственный голос кажется чужим. — Извините.       — А у них в документах почему-то записано, что ты Элис, — Илэйн растерянно качает головой. — Вот ведь… Они что, даже ни разу с тобой не поговорили?       Да нет, всё у них правильно записано, думает Джулия. Просто там, в коридорах Института, что-то пошло не так, и Смерть ошиблась. Перепутала сестёр. Храбрую и умную Элис, которая должна была выжить, и бесполезную трусиху Джулию.       — Элис — моя сестра, мэм.       — Боже мой, — Илэйн сочувственно смотрит на неё. — Они что, вас разлучили?       — Её убили, мэм, — голос не дрожит: за две недели слёз уже не осталось. — При штурме Института. Её, папу, маму…       — Ох, малышка, — она вздрагивает, когда рука Илэйн, тёплая и мягкая, опускается на её плечо. — Знаешь, у меня ведь тоже никого не осталось. Но вдвоём мы справимся, правда же?       Назавтра они улетают на Столичную Пустошь.       Джулии грустно, что она даже не успела попрощаться с Квентином. И тревожно — оттого, что Квентин остаётся здесь, с этим неприятным стариком. А что если он будет его обижать? Но попросить Илэйн о встрече с Квентином она так и не решается. Может быть, потом.       Им с Илэйн даже не удаётся толком поговорить по дороге: слишком много в кабине винтокрыла людей. Раненых солдат, которых, как смогли, подлечили в полевом госпитале — и отправили на реабилитацию в Цитадель.       Это жуткое зрелище. Джулия совершенно не разбирается в медицине, но понимает: едва ли хотя бы половина из этих людей вернётся в строй. Выживут, возможно, все или почти все — но что это за жизнь? Искалеченные, обожжённые, ослепшие, без рук и ног — и всё из-за Института, думает она с каким-то тихим ужасом. Из-за нас.       И, наверное, ей следует позлорадствовать — как же, кровь за кровь… Но ей их жалко.       А больше всех ей почему-то жалко Нейта Хоторна. Он ведь наверняка думал, что поступает хорошо и правильно, когда привёл смерть в дом собственного сына. Просто он запутался. И эти люди из Братства — они тоже запутались, конечно же. Это как игра в испорченный телефон, где последний в цепи нипочём не сможет догадаться, что же имел в виду первый.       Оказывается, Илэйн не рыцарь в полном смысле этого слова, а, скорее, интендант — человек, который следит за тем, чтобы солдатам на аванпостах Братства хватало боеприпасов и медикаментов. Да что там, она даже живёт не в Цитадели. Рядом, в паре-тройке кварталов от штаб-квартиры Братства, — но не именно там.       — Казарма — то ещё удовольствие, — объясняет Илэйн, пока они пробираются по улице, заваленной обломками довоенных зданий. — Особенно — женская. Постоянно шум, разборки какие-то, вещи пропадают… И в туалет по утрам очереди в милю длиной. Я как только на этот дом наткнулась — сразу поняла: это то, что нам нужно. Варгас, конечно, долго ворчал, но в чём проблема-то? На службу я вовремя прихожу, вместе со всеми. Рация у меня есть, так что если вдруг что-то срочное, то я за двадцать минут доберусь…       Новый дом Джулии нравится. Конечно, после Института он кажется игрушечным: всего-то два этажа и пять комнат… Но к этому, наверное, просто надо привыкнуть. Как и к решёткам на окнах, и к замку на входной двери: здесь, на поверхности, безопасно не бывает.       В доме они живут втроём. Илэйн, Джулия. И Дана.       Портрет на стене гостиной — это первое, что видит Джулия, заходя в дом. Темноглазая смуглая девушка мечтательно улыбается, глядя вдаль.       — Это Дана, — шёпотом объясняет Илэйн, поставив рюкзак у входа. И ласково обращается к девушке с портрета:       — Ну здравствуй, милая. Вот мы и вернулись.       Дана — это её дочь. Её надежда, её радость, умница и красавица. Талантливая, весёлая, добрая.       Мёртвая.       — Её убили в Институте, — просто и буднично объясняет Илэйн. — Тогда, во время штурма. А ведь её вообще не должно было там быть. Она работала медсестрой на Придвене, помогала доктору Кейду и доктору Бенедикту. Просто в одном из отрядов девушку-врача ранили накануне, и Дана вызвалась на замену…       Наверное, она была как Элис, думает Джулия, глядя в смеющиеся глаза Даны Коннелли. Не могла отсиживаться в стороне и смотреть, как другие умирают.       Впрочем, здесь, в маленьком домике на задворках Пентагона, Дана по-прежнему жива. В её комнате — теперь это комната Джулии — всё по-старому. Недочитанные книжки, постеры на стенах, шкаф, забитый платьями…       С платья всё и начинается, наверное.       В комнате Даны две двери — одна из них ведёт в отдельную ванную. Само собой, Джулии хочется принять душ после четырёх дней пути. И совсем не хочется после этого снова забираться в грязный, провонявший потом комбинезон. А здесь, в шкафу, уйма чистой одежды…       Наконец она решается взять одно из платьев. Не очень нарядное, из колючей жёсткой ткани — вряд ли Дана его часто надевала.       Через полчаса она осторожно, на цыпочках, спускается вниз по лестнице с постиранным комбинезоном в руках: надо же вывесить его на просушку во дворе? И, конечно же, сталкивается лицом к лицу с оторопевшей Илэйн, которая смотрит на неё так, словно увидела призрака.       — Извините, — с ужасом шепчет Джулия. — Просто у меня же нет своих вещей… Я потом всё верну, обещаю!       Ей стыдно. До ужаса стыдно. Можно ведь было, в конце концов, высушить комбинезон феном. И не заставлять бедную Илэйн так смотреть.       — Ну что ты?.. — ласково спрашивает Илэйн. — Всё в порядке. Дана бы только порадовалась, что кто-то носит её вещи. Она была такая добрая…       Она всхлипывает. И у Джулии, конечно, глаза на мокром месте. Всё это так ужасно, так неправильно и так несправедливо — и ведь ничего, ничего уже не исправишь…       — Ладно, — Илэйн смаргивает слёзы. — Я там ужин приготовила. Блинчики. И к ним — джем из мутафруктов. Дана его любит… И насчёт одежды — бери, не стесняйся. Теперь это всё твоё.       Платья Джулии впору. А вот джинсы и комбинезоны не подходят: штанины приходится подворачивать чуть ли не на четверть. Можно подшить, конечно, но Илэйн против.       — Ты ведь ещё подрастёшь, — говорит она. — Как Дана. Лет до двенадцати она была ниже всех одногодок. Переживала ужасно. А потом за пару месяцев взяла да и вытянулась на пять дюймов…       Джулия сомневается, что с ней будет так же. Ни папа, ни мама высоким ростом похвастаться не могли. И свою биометрическую проекцию она видела не раз — пять футов три дюйма, ни больше ни меньше.       Но честное слово, это всё такие мелочи.       Там, снаружи, есть жизнь — тот кусочек жизни, который можно разглядеть из окна комнаты Даны. Вестибюль станции метро, лагерь бродяг на развалинах торгового центра. Но Джулию эта жизнь не касается.       На улицу она не выходит. Район опасный, объясняет Илэйн. Рядом станция метро, а в тоннелях постоянно ошивается всякая шваль. И вообще нельзя так нагружать иммунитет: к жизни на поверхности надо адаптироваться постепенно.       Джулия и впрямь постоянно болеет. В первый же месяц умудряется подцепить грипп, потом, почти сразу же, краснуху — и это не выходя из дома.       Илэйн лечит её. Приносит из Цитадели таблетки и ампулы для инъекций — и в углу гостиной, как неотъемлемый элемент интерьера, водворяется штатив для капельниц, а на журнальном столике — подборка обучающих пособий для младшего медперсонала. Некоторые инъекции нужно осуществлять три, а то и четыре раза в сутки, так что Джулии приходится учиться делать себе уколы без посторонней помощи. Оказывается, это не так уж и трудно — хотя страшно, конечно, до ужаса.       — Ты у меня молодец, — хвалит её Илэйн. — Сразу видно, рука у тебя лёгкая — прямо как у Даны.       И Джулия краснеет от смущения и радости. Понятно же, что для Илэйн это совершенно особенный комплимент.       По вечерам, когда Илэйн возвращается домой, они сидят вдвоём на диване в гостиной и перебирают старые фотографии Даны. Фотографий не так уж много, но процесс затягивается надолго. Ведь каждый снимок — это всё равно что портал в прошлое.       — Знаешь, она ведь не очень-то хотела переезжать, — рассказывает Илэйн, отхлебнув коньяка прямо из горлышка бутылки. — Возмущалась, что все её друзья останутся в Цитадели, что она пропустит всё веселье… А потом увидела свою будущую комнату — и сразу же передумала. Но надо ведь было повредничать!       — «Мамуля, а вот этот скелет под окном — это необходимый элемент ландшафтного дизайна, или мы его всё-таки уберём»? — подхватывает Джулия. Она уже не раз слышала эту историю. Но понимает, что Илэйн это необходимо — раз за разом проживать одно и то же, пока не перестанет быть больно.       Илэйн скучает по дочери. Так скучает, что иногда видеть это просто невыносимо. И пьёт, каждый вечер пьёт. Не так чтобы много — но, наверное, и это лишнее? По крайней мере, легче ей не становится. Ни от алкоголя, ни от книжек по психологии.       — Фаза острого переживания горя длится шесть-семь недель, — читает она с едкой усмешкой — и, замахнувшись, отшвыривает книжку в угол. — Враньё. Ты уж меня извини, малышка, да только это всё грёбаное враньё.       С этим Джулия согласна. Элис, мама с папой — что, неужели они перестанут быть значимыми через шесть или даже шестьдесят недель? Погаснут и забудутся? Нет. Они с ней навсегда. И боль тоже навсегда. И она пытается рассказать про них Илэйн — но видит, что ей совсем не интересно. В её мире только одно солнце — Дана.       И они разглядывают старые фотографии, листают её школьные тетрадки — там процентное содержание настоящей Даны Коннелли даже больше, чем на постановочных снимках. Обрывки переписок с подругами, рисунки на полях…       — Вот, — Илэйн указывает на незаконченный рисунок на форзаце учебника по химии: девушка в летнем платье стоит на вершине холма и с мечтательной улыбкой смотрит вслед пролетающей мимо птичьей стае. — Ты умеешь рисовать, правда же? А сможешь её скопировать — для меня? Чтобы она всегда была со мной?       И как ей отказать?       Джулия изводит несколько листков бумаги — времени у неё полно, так что в итоге получается почти точная копия рисунка. Помедлив, она подписывает картинку: дорогой Илэйн. Почерк Даны она не копирует, это как-то само получается.       Илэйн не просто рада — она в восторге.       — Моя девочка, — всхлипывает она. — Дана.       И у Джулии не хватает сил возразить.       Через пару дней она снова заболевает — и на этот раз, похоже, всё очень серьёзно. Температуру сбить не получается ничем, помощи попросить не у кого, и перепуганная Илэйн вызывает по рации машину, и Джулию везут в лазарет Цитадели.       Здесь ей не рады, конечно. Мест и для своих-то еле хватает, а тут приходится тратить ресурсы на какую-то малявку из Института… Поэтому из реанимации Джулию, к неудовольствию Илэйн, переводят не в отдельную палату, а на свободное место в травматологическом отделении.       Сосед Джулии по палате — какой-то темноглазый мальчик, о котором Джулия почти ничего не знает. Сам он всё время молчит. Смотрит в потолок — и молчит. О нём говорят другие — шёпотом, чтобы не услышал. Бедный, всего десять лет, а уже калека. Шансов нет. Выжить — выживет, но ходить не будет…       Что с ним случилось, Джулия тоже не знает, а спрашивать как-то язык не поворачивается. Но он, несомненно, всё осознаёт. И понимает, насколько плохи его дела.       На третий день медсестра отводит Джулию в рентгенкабинет. А вот возвращаться в палату Джулии приходится самой: весь медперсонал травматологического отделения срочно вызывают в оперблок. Один из патрулей Братства попал в перестрелку с рейдерами. Несколько раненых, двое — в критическом состоянии…       Она возвращается — и видит, как мальчик изо всех сил тянется к кнопке вызова дежурного медперсонала, которую какой-то садист разместил ровно посередине стены, так, что лежачему больному нипочём не дотянуться. Мальчику ничего не стоит попросить о помощи соседку по палате — но он хочет нажать чёртову кнопку сам.       — Там, на посту, всё равно нет никого, — не выдерживает Джулия через пару минут. — Всех в операционную позвали. Какой-то сложный случай.       — Чёрт, — на искусанных губах мальчишки застывает растерянная усмешка. — Ну да. Вечно я вовремя.       — Ты, наверное, пить хочешь? — спрашивает Джулия с надеждой. Потому что помочь ему она может только с этим — а она хочет помочь!       — Ага.       На тумбочке стоит стакан с водой. Джулия подхватывает его — и растерянно замирает: ну и как быть? Мальчишка ведь даже сесть не может — спина-то сломана. А если поить его прямо из стакана, вода наверняка прольётся. Ничего страшного не случится, конечно, но это ведь так неприятно — лежать в холодной луже, не имея возможности пошевелиться.       И тут, слава богу, Джулия догадывается, что надо сделать. На тумбочке после утренней перевязки остались ножницы — она хватает их и решительно отрезает кусочек трубки от отработанной инфузионной системы. Промывает его водой из-под крана и вставляет в стакан — получается что-то вроде коктейльной трубочки.       — Вот это сервис, — мальчик восхищённо качает головой — и морщится от боли. — Нет, правда. Спасибо. Сам бы я не додумался.       — Пожалуйста, — улыбается Джулия.       Она нечаянно задевает коленкой край матраса. Пытается поправить покрывало — и из складок ткани выскальзывает что-то блестящее и с металлическим звоном падает на пол. Джулия наклоняется, чтобы подобрать предмет — и в полнейшей растерянности смотрит на скальпель. Неужели медсёстры уронили его при перевязке? А если бы этот мальчик на него случайно напоролся? Кошмар какой.       — Ты смотри-ка, — она качает головой. — Пойду отнесу на пост       Но мальчик, кажется, вовсе не удивлён находкой. Скорее, раздосадован.       — Положи обратно, — говорит он. — Пожалуйста.       И в его взгляде есть что-то такое, что отменяет все возможные возражения.       Джулия покорно кладёт скальпель на край койки. Ей стыдно. Стыдно за свою дурацкую никчёмную болезнь, от которой через неделю останется только воспоминание, за то, что она ничем не может помочь… Потому что разве это помощь — отдать скальпель лежачему больному? Зачем он ему вообще сдался?       — Спасибо, — говорит мальчик хрипло. — А с тобой что такое?       — Бактериальная пневмония, — Джулия пожимает плечами. — Это ерунда, если правильно антибиотики подобрать.       — Ну, не совсем ерунда… — он смотрит в сторону двери. — Так значит, все сейчас в операционной, да? А ты не могла бы принести мне мою историю болезни? Она у Кейда на столе.       — Зачем? — испуганно спрашивает Джулия, отчаянно жалея, что вообще завязала этот разговор.       — Надо. Хочу оценить перспективы, — глухо отзывается он. — Кейд мне ни о чём не говорит. Жалеет. Но я должен знать, понимаешь?       Да нет же, не должен, думает Джулия с отчаянием. Нечего там знать!       — Если надежды нет, то жить незачем, — говорит он со спокойной убеждённостью, от которой кровь стынет в жилах. — Не хочу быть обузой. Братству калеки не нужны.       И Джулия понимает наконец, зачем ему этот чёртов скальпель. Это ключ. Ключ от запасного выхода. Нет, ну она может настучать медсестре, конечно, и этот скальпель у него отберут. Но ведь будут и другие?       У мальчика есть семья — это Джулия точно знает. Родителей, похоже, нет — наверное, их тоже убили в Содружестве, на этой бессмысленной войне, — но есть старшая сестра. Высокая темноволосая девушка, которая как-то раз поздним вечером заглянула в палату, молча постояла пару минут у его кровати и так же молча ушла. Кажется, и брат есть — что-то такое доктор говорил. И ещё какая-то родственница — та рыжеволосая женщина, которая приходит каждый день; вот с ней, наверное, можно было бы поговорить…       Но ведь ему нужна помощь прямо сейчас! А сейчас рядом есть только Джулия Томпсон. Самое бесполезное и жалкое существо на свете, у которого есть только одно оружие, один талант — говорить и делать то, чего хотят другие.       — Ты знаешь, я утром подслушала разговор, — она неуверенно улыбается. — Там, в ординаторской. Твой врач беседовал с той женщиной, которая тебя навещает, — она ещё всегда в силовой броне…       — Инграм, — нетерпеливо подсказывает он. — И?..       — Кейд говорит, надежда есть. Будет много операций, не меньше десятка, и вообще это всё надолго затянется. Поэтому они и молчат. Не хотят тебя расстраивать. Но… Вероятность, что ты снова будешь ходить — около двадцати пяти процентов. Вот. Он так сказал. Один к трём, получается.       Двадцать пять процентов. Кажется, не слишком много, чтобы это прозвучало совсем уж бессовестным враньём. Хотя если учесть, что на самом деле этих процентов — ноль…       Он молчит. И Джулия с ужасом думает, что, должно быть, сделала только хуже.       — Спасибо, — наконец доносится до неё тихий голос. — Как тебя зовут?       — Дана, — машинально говорит Джулия. Ну не может она, врунья несчастная, не может назваться своим настоящим именем. — Я… медсестру всё-таки позову, хорошо?       И опрометью выбегает из палаты, подальше от этого пронзительного взгляда. И до вечера сидит на скамеечке в коридоре, так и не решаясь вернуться в палату.       А потом приходит Илэйн и увозит её домой.       Конечно же, Илэйн прибралась в комнате к возвращению приёмной дочери. Вещи аккуратно выстираны и рассортированы по ящикам, паркет отмыт до блеска. И на столе тоже безупречный порядок. Тетради Даны сложены аккуратной стопкой, а вот рисунки самой Джулии куда-то пропали. Нет, там не было ничего особенного — так, почеркушки от нечего делать; у Даны в сотню раз лучше получалось. Но всё равно обидно.       — Прости, прости, — покаянно шепчет Илэйн. — Я подумала, это черновики… Надо было тебя спросить.       — Да ничего, — Джулия улыбается: ну правда, как можно злиться из-за такой ерунды?..       На ужин снова блинчики. Против блинчиков Джулия ничего не имеет. Другое дело — джем из мутафруктов. Кислый, резко пахнущий, с хрустящими на зубах обломками косточек… Джулия уже несколько раз просила не добавлять его сразу в тарелку — это ведь нетрудно? Но Илэйн всё равно делает по-своему.       — А когда я начну ходить в школу? — спрашивает Джулия, набравшись смелости.       — Никогда, — удивлённо говорит Илэйн. — Зачем тебе? У Даны много книжек. А если надо, я принесу ещё.       — Да, — она опускает взгляд. — Но ведь Дана ходила в школу?       — В Цитадели, — Илэйн пожимает плечами. — Тебе туда нельзя, милая.       — Но есть же и другие школы, — Джулия видит, отчётливо видит, что Илэйн недовольна — но что-то заставляет её продолжать. — Я слышала по радио: недавно открылась школа у станции «Мэриголд». Бесплатная. И это совсем рядом, так?       Илэйн молчит.       — По правде говоря, Дана не очень-то любила школу, — говорит она наконец. — Ей было лучше дома, со мной. Но раз ты так настаиваешь… Осенью будет школа.       И Джулия успокаивается. Осень — это скоро. Чуть меньше двух месяцев осталось. Ну а пока можно что-нибудь сделать, чтобы занять время…       Научиться играть на гитаре, например.       Гитара висит на стене, прямо над кроватью. Отзывается на прикосновение тоскливым тихим гулом — Джулия уже несколько раз вытирала с неё пыль, но снимать боялась: вдруг она сделает что-то не так, и струны порвутся? Но в ящике стола Даны лежит запасной комплект струн. И потрёпанный самоучитель.       С первого раза ничего не получается — даже настроить струны как следует. Камертон, который Илэйн притаскивает откуда-то из подвала, совершенно не помогает. И второй день практики приносит одни огорчения.       Джулия расстраивается, конечно.       — Ничего, — Илэйн мотает головой. — У Даны тоже сначала дела не ладились. Но знаешь, она была такая упорная. Пальцы на левой руке до крови стёрла в первый же вечер — замотала их изолентой и давай дальше…       — Ладно, — Джулия откладывает гитару в сторону. — Как-нибудь потом ещё попробую.       — Нет, что ты? — Илэйн удивлённо приподнимает бровь. — Нельзя сдаваться.       — Но у меня не получается.       — Нет уж, — лоб Илэйн рассекает морщинка. — Пробуй ещё. Начни с малого. У Даны ведь получилось.       — Хорошо, — Джулия со вздохом поднимается на ноги. — Идём ужинать. А завтра ещё попробую.       — Ужина не будет, — спокойно говорит Илэйн.       Джулия с недоумением смотрит на неё: шутит, что ли? Нет. Не шутит. То есть — чёрт бы с ним, с этим ужином, но…       — Дана в первый же вечер выучила три аккорда, — от голоса Илэйн — абсолютно спокойного — у Джулии мурашки по коже. — Она поставила перед собой цель — и добилась её. А ты ноешь и ноешь, хотя у тебя было в два раза больше времени. Возьми себя в руки. Два аккорда. Любых.       Она выходит из комнаты.       И запирает дверь снаружи.       Минут пять Джулия просто смотрит на эту дверь в полнейшей растерянности. Так с ней раньше не поступали. Ни Илэйн, ни мама с папой — никто. Ругать — ругали, но держать взаперти, как преступницу… А главное — за что? Это ведь просто хобби. Увлечение. Она попробовала, ей не понравилось. Что так взбесило Илэйн? Тут ведь одного упорства мало. Нужен талант. Или хотя бы искреннее желание научиться.       Наверное, можно схитрить, осеняет Джулию. Перерезать струну, а Илэйн сказать, что струна порвалась. А запасные спрятать получше. Не станет же Илэйн на ночь глядя мчаться за новым комплектом? А завтра, скорее всего, она об этой горемычной гитаре и не вспомнит.       Но Джулии не хочется портить гитару Даны. И совсем не хочется расстраивать Илэйн. Она ведь права, наверное. Мама тоже заставляла Джулию и Элис делать домашку — даже по самым скучным предметам, даже если не хочется. Говорила, что дело не в количестве решённых уравнений, а в отношении к работе. И Элис… вот ей бы гитара наверняка понравилась. И она бы точно не позволила себе распустить нюни и отказаться от задуманного.       Почему-то эта мысль придаёт Джулии сил. Представить себя кем-то другим. Кем-то правильным. Элис. Или Даной. И действовать так, как действовали бы они.       Через два часа она зовёт Илэйн — и с гордостью демонстрирует ей первые такты вступления к «Люби меня нежно». Получается, откровенно говоря, так себе. Пальцы соскальзывают со струн, свежие мозоли саднят. Но Илэйн всё устраивает, и это главное.       — Умница моя, — улыбается она. — Идём.       И Джулия, повесив на стену гитару Даны, спускается в гостиную в платье Даны, и ест любимые блинчики Даны из её тарелки, и Дана смотрит на них со стены, и…       И, наверное, всё хорошо. Но Джулии в первый раз становится по-настоящему жутко.       Одной гитарой дело не ограничивается: Илэйн, чтобы подготовить Джулию к школе, каждое утро перед уходом из дома оставляет на столе перечень тем, которые нужно разобрать, и заданий, которые нужно выполнить. В основном это задачки по химии и биологии — Дана ведь училась на врача. И Джулия, в принципе, не против: всё лучше, чем бродить по дому без цели и смысла, подметать и без того чистый пол или часами таращиться в окно. Только процесс проверки заданий оказывается слишком уж тягостным. Такое впечатление, что Илэйн оценивает не правильность решения примеров, а что-то совершенно другое.       Курс химии в Цитадели куда проще, чем в Институте: подумаешь, задачки на расчёт молярной массы! Джулия расправляется с ними за пятнадцать минут и, радостная (Илэйн будет довольна!), переходит к решению квадратных уравнений.       Илэйн довольна. Почти.       — Да, хорошо, — говорит она рассеянно, возвращая Джулии листик с заданиями. — Только восьмая задача у тебя решена неправильно. Ответ не сходится.       — А что не так?       — Вот, — Илэйн кладёт на стол одну из тетрадей Даны. — Здесь другой ответ.       — Но я проверяла по учебнику, и всё совпало, — возражает Джулия.       — Значит, в учебнике ошибка, — спокойно говорит Илэйн. — Переписывай.       — Слушайте, но это… давайте вместе разберёмся? — предлагает Джулия. — Вот, смотрите — формула… Может, Дана просто ошиблась?       Пощёчина прилетает ей так внезапно, что Джулия даже не сразу понимает, что, собственно, произошло. Илэйн, похоже, тоже в ужасе.       — Извини, извини, — растерянно бормочет она. — Просто день был тяжёлый… Я в химии вообще не разбираюсь, мне и объяснять бесполезно. Но знаешь, в учебниках ведь бывают опечатки?       Да, думает Джулия. Безусловно, бывают. И… может, она просто что-то не учла? Какой-то дополнительный фактор, о котором знают преподаватели из Цитадели и знала Дана?       Она до поздней ночи сидит над учебником, напряжённо пытаясь понять, как вообще такое могло получиться. Нитрат алюминия, молярная масса — 213 г/моль. 212,996238 г/моль, если не округлять. А ответ, записанный в тетради Даны — 258 г/моль; как, откуда? Ни вычислений, ни примечаний в тетради нет — только ответ. И просто переписать его, как того хочет Илэйн, конечно же, несложно — но Джулии этого мало. Она хочет понять Дану.       И к утру она понимает.       Дана при решении задачи случайно поменяла цифры местами, когда переписывала из таблицы в учебнике атомную массу алюминия. Не 27, а 72. И тогда всё сходится, да, и получается именно это проклятое число…       Джулия чуть ли не плачет от счастья. И недрогнувшей рукой записывает в тетрадь неправильный ответ.       Иногда к Илэйн заходят сослуживцы. Ненадолго — выпить кофе, перемолвиться парой слов; Илэйн их быстро выпроваживает. И предельно ясно даёт понять: Джулии при этих разговорах присутствовать незачем.       Вначале Джулия и сама пугалась, услышав трель дверного звонка. Теперь же она ждёт этих визитов с нетерпением. Увидеть хоть кого-то, поговорить хоть с кем-то — кроме Илэйн… А о чём — поговорить? Она не знает. Может, она просто слишком многого хочет от приёмной матери, но…       Нет, а правда, на что она может пожаловаться? «Илэйн заставляет меня учить химию и играть на гитаре»? Химия — это полезно. И гитара, наверное, тоже. «Не выпускает на улицу»? Но что делать на развалинах Молла белоручке из Института — в одиночку? А сопровождать её Илэйн не может: она уходит из дома на рассвете, а возвращается не раньше семи вечера — уставшая, голодная… Не по ночам же им гулять? А на выходных Илэйн, что естественно, хочет побыть дома и отдохнуть.       И всё равно здесь что-то не так.       В сентябре начинаются занятия в школе. Осталось чуть больше месяца — а Джулия до сих пор понятия не имеет, как добраться до станции «Мэриголд». Надо ведь заранее выучить дорогу! И, возможно, научиться владеть оружием, раз уж тут, на поверхности, так небезопасно. Илэйн, конечно, устаёт на службе — но к кому ещё Джулия может обратиться с просьбой о помощи?       Чаще других к Илэйн заглядывает в гости скриптор Доэрти. Подтянутый, нестарый ещё мужчина в кожаной броне поверх комбинезона — привычки молодости, так он объясняет… Он давно знаком с Илэйн. И Илэйн ему, кажется, нравится. Ну ещё бы. Она же такая красивая — особенно когда улыбается; и, видит бог, Джулия отдала бы что угодно, чтобы она улыбалась почаще. Но это, наверное, невозможно.       Однажды, субботним утром, к Илэйн приходят сразу двое гостей. Доэрти и какой-то молодой рыцарь, которого Джулия видит впервые. И всё равно она набирается смелости и выходит в гостиную.         — Доброе утро, — говорит она, стараясь не замечать недовольного взгляда Илэйн. И осторожно улыбается.       Доэрти улыбается ей в ответ. Его напарник никак не реагирует.       — Я принесу кофе, — говорит Илэйн. — Джулия, а ты не мешай взрослым. Иди в свою комнату.       Она выходит на кухню. А Джулия остаётся — хотя, откровенно говоря, ей и самой сейчас хотелось бы убежать и спрятаться. Она с ужасом понимает, что просто разучилась разговаривать с людьми. Нет, понятно, что рыцарям Братства неинтересно общество какой-то там малявки — но хоть о чём-то с ними можно побеседовать, правда же?       — А там… там, на улице, прохладно сегодня, да? — вымучивает она корявую фразу. И это, оказывается, чёрт знает как тяжело.       — Да, — Доэрти улыбается. — Прохладно. Ну а что тут странного? Осень уже скоро.       Осень. Школа. Спроси его про школу. Спроси.       — А, так ты и есть та сучка из Института? — резко спрашивает молодой рыцарь.       Джулия растерянно смотрит на него.       — Барнс, — предостерегающе говорит Доэрти. — Не надо.       — Я вот одного не понимаю, — Барнс делает шаг навстречу оцепеневшей Джулии. — Тебе что, блядь, совсем не стыдно? Перед Илэйн — не стыдно, нет? Ты же просто пользуешься её горем. Влезла в её дом, притворяешься её дочерью…       — Я не притворяюсь, сэр, — голос срывается на шёпот.       — Ну да, конечно. Носишь её одежду, спишь в её постели… Даже причёска — и та как у Даны.       Причёска?.. Ну да, волосы отросли, и теперь Джулия собирает их в пучок на затылке. Это удобно, и Илэйн нравится. И вообще, всё ведь не так! Всё наоборот!       — У тебя хоть что-то своё осталось, а, тварь ты бессовестная? — добивает он её. — Хоть имя? Или ты и его украла?       — Вон, — резко говорит Илэйн. Она стоит на пороге комнаты — на щеках играет румянец, губы сжаты в тонкую линию. — Пошёл вон, ублюдок. И если ты ещё хоть слово скажешь моей дочери…       Доэрти и Барнс уходят. А Джулия плачет, уткнувшись в плечо Илэйн. Илэйн права. Права. Нельзя ей выходить на улицу. Там её все ненавидят, и ненавидят заслуженно.       Но ведь и этот рыцарь — он тоже прав?..       — Тише, малышка, тише, — Илэйн гладит её по волосам. — Всё хорошо. Он больше не придёт. Всё в порядке, Дана, девочка моя…       — Джулия, — шепчет она еле слышно. — Я — Джулия.       — Тс-с, — Илэйн прижимает её к себе. И имя тихонько гаснет на губах.       Утром Джулия просыпается — и понимает: что-то не так. Голова кружится, как после наркоза. Во рту — странный металлический привкус. И половина лица онемела. Илэйн сидит рядом, на краю кровати. И смотрит так сочувственно, что Джулия окончательно убеждается: дело дрянь.       — Ты упала, — объясняет Илэйн. — Ходила во сне — наверное, перенервничала из-за этого урода Барнса — и упала с лестницы. Я ужасно испугалась. Выбегаю из комнаты — а ты лежишь внизу… Но знаешь, милая, ты в рубашке родилась. Ни одного перелома.       — А… — Джулия тянется к лицу. Пальцы замирают, нащупав что-то жёсткое, сухое и однозначно неживое. Лишь через пару секунд приходит осознание: да это же повязка. Немаленькая такая повязка.       — А, это, — Илэйн вздыхает. — Ты щекой зацепилась прямо за уголок ступеньки.       Уголок… Джулия помнит эти уголки, удерживающие на месте полоску ковролина. Действительно острые. Крови, наверное, было…       — Ничего страшного, — успокаивает её Илэйн. — Рану я обработала. Шрам, наверное, останется — но что мы без наших шрамов?       Джулия растерянно кивает. Шрам — это и правда не страшно. Здесь, на поверхности, без них, похоже, ни у кого не обходится. Но почему она не проснулась при падении? Ведь это охренеть как больно, наверное.       — А вы… вы не пошли на службу? — тихо спрашивает она.       — Отпросилась, — Илэйн ласково смотрит на неё. — Ну как я могу работать, когда моей дочери плохо?       Это же Братство Стали, думает Джулия с ужасом. Вряд ли они раздают отгулы направо-налево. А если у Илэйн будут неприятности — из-за неуклюжей дурынды, которая бродит по ночам? И из-за того рыцаря, которого она вчера выставила за дверь?       — Извините, — шепчет она. — Илэйн, простите, пожалуйста, я…       Она замирает, когда палец Илэйн прикасается к её губам.       — Мама, — говорит она с укоризной. — Что за «Илэйн»? Илэйн я для других. А для тебя — мама.       Первая реакция — протест. Какая ещё «мама»? Что за глупости? Ну да, Илэйн о ней заботится. Кормит, лечит, со службы вон отпросилась…       …и — вопреки всем правилам и законам — протащила мелкую тварь из Института в лазарет Цитадели; как же ей за это, наверное, влетело от начальства?.. И день за днём заставляла её — ленивую, тупую, неуклюжую — учиться новому, становиться лучше. И доверила ей, ей одной, самое ценное, что у неё осталось — память о настоящей дочери.       — Мама, — повторяет она. И закрывает глаза: слишком яркой кажется россыпь солнечных зайчиков на изножье кровати.       Посмотреть на шрам она решается только на третий день, когда Илэйн уходит на службу. Решается долго — на то, чтобы собраться с духом и оценить наконец масштаб трагедии, уходит часа два, не меньше. И пара глотков коньяка из бутылки Илэйн: гадость невероятная, но ведь страшно же, страшно до дрожи… Хотя почему? Шрамы поддаются лазерной шлифовке. А в Цитадели есть автодоки, почти такие же, как в Институте. Но даже если убрать шрам не получится — и что с того, собственно? У Даны вон тоже был след от пореза на щеке. И что, сильно её это испортило? Да ничего подобного…       А ведь, наверное, в этом и дело, вдруг понимает Джулия. В Дане.       Она разматывает бинты — осторожно, стараясь запомнить схему наложения повязки, которой руководствовалась Илэйн. Голова кружится — то ли от коньяка, то ли от сотрясения, то ли от страха.       Но рана выглядит совсем не страшно. Она глубокая, но очень аккуратная, с ровными краями. Рваные раны выглядят иначе — Джулия вчера весь вечер разглядывала их на иллюстрациях в учебнике Даны. И заживает щека замечательно. Отёк есть, конечно — но ни серьёзного воспаления, ни синяков, ни ссадин… Не только на лице — вообще нигде. Но если Джулию Томпсон и впрямь угораздило скатиться с лестницы, она ведь должна была удариться чем-то ещё?       — И что теперь, а? — спрашивает она своё отражение.       Отражение молчит. Ему, наверное, тоже страшно. И так же мерзко — от этих нелепых подозрений. Что, Илэйн всё сама подстроила? Сама порезала ей щёку, сама заштопала? А не слишком ли много возни? Найти снотворное, рассчитать дозировку, — а ведь Илэйн вообще не разбирается в химии, она сама говорила! — отпроситься со службы… И всё зачем? А ведь есть же способ всё проверить, осеняет Джулию. У подножия лестницы осталось тёмное пятно на ковролине, но какое-то оно невнятное, и на кровь не очень-то похоже… Можно провести химическую пробу. Взять перекись водорода из шкафчика в ванной Илэйн, вылить на пятно и посмотреть, что получится. Если это кровь, пусть даже замытая, то перекись провзаимодействует с каталазой и разложится на воду и кислород с образованием пены. А если это не кровь, а, например, краска или чайная заварка…       Нет, проверить-то можно. Только как потом после всех этих опытов смотреть в глаза Илэйн? Даже если она ни о чём не узнает? Сомневаться в ней — после всего, что она сделала — это настоящее предательство.       Так что перекись водорода остаётся в шкафу. И шрам остаётся на своём месте. Там же, где у Даны.       Утром пятнадцатого августа в доме появляется автодок. Его привозит Доэрти — и пока они с Илэйн по частям перетаскивают автодок в подвал, Джулия стоит босиком на пороге гостиной и, не веря своему счастью, жадно вдыхает запах мокрой от дождя земли. Окна в доме всегда нараспашку — лето же — но воздуха всё равно не хватает.       — В грейдичском отделении ремонт затеяли, — объясняет Джулии Илэйн, вытирая пот со лба. — Там автодок оставлять — всё равно что сразу на списание отправить. А на складе в Цитадели его живенько к рукам приберут… Нет уж, пусть пока здесь постоит. Может, заодно и со шрамом твоим разберёмся.       — А как? — спрашивает Джулия. — Врача сюда позовём?       — Зачем нам врач? — удивляется Илэйн. — Тут главное — активировать нужный протокол и расходные материалы подготовить. А ИИ сам всё сделает.       — Да, — подтверждает Доэрти. — Проще простого.       И украдкой снимает паутину с плеча Илэйн.       Это чудесный день. У Доэрти тоже выходной, так что они обедают втроём — на улице! Доэрти вытаскивает из подвала жаровню и готовит мясо, пока Джулия помогает Илэйн нарезать овощи для салата. На этот раз трапеза обходится без ненавистного джема из мутафруктов: к стейкам он, ясное дело, не подходит.       И они сидят и беседуют о всякой ерунде — и Илэйн смеётся, и Доэрти смотрит на неё так тепло и радостно, что Джулии непонятно отчего тоже хочется улыбаться. За этим столом нет Даны — наверное, поэтому всё так хорошо. И небо, оказывается, совсем не страшное. И до школы всего две недели…       …Она просыпается в подвале.       Сначала она просто не понимает, в чём дело. Почему так холодно, почему потолок вдруг потемнел и опустился, а в глаза бьёт яркий свет операционной лампы… Потом увязывает это с приглушённой пульсирующей болью в боку. И с надписью на дисплее автодока, поздравляющей хирурга и пациента с успешно проведённой операцией холецистэктомии.       Илэйн, конечно же, рядом. И у неё, конечно же, всё наготове — и ласковый взгляд, и объяснение.       — Ты начала жаловаться, что у тебя болит живот, — рассказывает она. — С самого утра. Тебя тошнило, рвало несколько раз. Я вызвала врача, но он не смог прийти. А тебе становилось всё хуже. Я запустила диагностику — оказывается, у тебя был хронический холецистит. Камень закупорил желчный проток, началось обострение…       Они обе знают, что всё это враньё. От первого до последнего слова.       — Вот как, — Джулия смотрит прямо в центр лампы. — А с Даной тоже так было, да?       — Нет, — с губ Илэйн срывается нервный смешок. — Нет, с чего ты взяла?..       — Да так, подумалось вдруг. И в Цитадель ты меня, конечно, не отвезёшь.       — Нет. А зачем? — удивлённо спрашивает она. — В Цитадели точно такие же автодоки.       — Да, — Джулия кивает. — Зато там есть врачи. Ты уверена, что не надо меня показать врачу?       — Слушай, — Илэйн берёт её за руку. — Если тебе станет хуже, мы обязательно туда поедем.       Джулии хочется кричать. Звать на помощь — но кого?.. Никто не придёт. У неё был шанс, один-единственный — поговорить с Доэрти. Может, он сумел бы помочь им с Илэйн. А теперь никто не поможет.       — Уйди, — шепчет она. — Уйди. Пожалуйста.       — Ну куда же я уйду? — нежно спрашивает Илэйн. — Я тебя никогда не брошу, девочка моя. Никогда.       Илэйн взяла отпуск, чтобы за ней ухаживать. По крайней мере, она так говорит. Она ласковая, заботливая, терпеливо сносит все капризы Джулии, все её намёки…       От этого ещё хуже.       Первого сентября Джулия стоит у окна гостиной. Погода просто отвратительная: ещё с вечера зарядил безнадёжный серый дождь, и по переулку теперь можно пробраться разве что в рыбацких сапогах. А здесь, в доме, тепло и уютно. Илэйн возится на кухне и что-то напевает себе под нос, из колонок радиоприёмника доносится бубнёж ведущего — но Джулия уже знает, что потом, когда он дочитает сводку происшествий, начнётся радиоспектакль; их всегда транслируют после утреннего выпуска новостей… Радиоспектакли Джулия любит. А потом — о, потом тоже есть чем заняться. Новый учебник по химии Илэйн пока не принесла, но можно ещё раз перечитать медицинскую энциклопедию. Или порисовать, или сыграть на гитаре: у Джулии наконец-то начало получаться…       И ей почти совсем не горько осознавать, что где-то там, за пеленой дождя, сегодня открывает двери школа, в которую Джулия Томпсон должна была пойти.       Надо бежать, вдруг вспыхивает в мозгу мысль — непривычно яркая, непривычно требовательная.       Бежать, да. А куда бежать? И зачем? Её, выродка из Института, здесь, на Столичной Пустоши, ненавидят просто так. По умолчанию. Выживать она не умеет, и работница из неё никудышная. И даже если предположить, что кто-то сжалится над сироткой и приютит её у себя… а что, есть гарантии, что в новой семье ей будет лучше? Точно-точно?       Точно, говорит всё тот же беспощадный голос. По крайней мере, там от тебя не будут отрезать по кусочку. Если убьют — так сразу.       А Илэйн? — сердито возражает она сама себе. Как Илэйн это переживёт? Её побег, её предательство? Да никак. Не переживёт она, и всё тут.       Ну тогда раздобудь медкарту Даны Коннелли, советует голос. И изучи её как следует. Потому что это и есть твой маршрут на ближайшие годы.       Под потолком вспыхивает свет — и Джулия, застигнутая врасплох, оборачивается.       Илэйн стоит на пороге, скрестив руки на груди.       — Дана, всё в порядке? — тревожно спрашивает она. — Мне показалось, ты плачешь.       — Да, мамуля, — машинально отзывается она.       И понимает: да. Надо бежать.       Второго сентября Илэйн вызывают в Грейдич. Она очень, очень недовольна, но Джулия заверяет её: всё будет в порядке. Это враньё, конечно. Всё уже не в порядке.        Рация стоит в спальне Илэйн. Дверь туда, как обычно, доверчиво приоткрыта. И на секунду Джулию охватывает паническое чувство стыда. Илэйн ей верит. Она не ждёт удара в спину.       То есть она тебя выпотрошила, как рыбину, а стыдно тебе?..       Опять этот голос. Он ей не нравится. Она не хочет быть такой. Но, наверное, именно это и есть настоящая Джулия Томпсон.       Она задерживает дыхание. И переступает через порог.       В комнате темно. На туалетном столике рядом с кроватью лежат книги. Много книг. На самом верху стопки — руководство по настройке автодока.       Ну и что тут странного? — осаживает себя Джулия. Наверняка эта книжка идёт в комплекте с автодоком. И логично, что Илэйн захотела её прочитать. Как можно во всём видеть злой умысел?       Но та, другая, Джулия поступает иначе. Она открывает книгу — и безжалостно подчёркивает ногтем дату выдачи из библиотеки Цитадели. 20.06.2288. Задолго до того, как автодок появился в доме.       Она никогда раньше не пользовалась рацией. Но разобраться, как всё работает, в принципе, несложно. И через несколько минут из динамика доносится усталый голос дежурного:       — Рыцарь Бёркли, Цитадель. Приём.       — Меня зовут Джулия Томпсон, — говорит она. — Я приёмная дочь рыцаря Илэйн Коннелли. И мне срочно нужна помощь врача.       — Это шутка какая-то, да? — устало спрашивает дежурный.       — Нет! — Джулия обмирает от ужаса.       Скажи всё как есть, подначивает голос.       Но она не хочет вредить Илэйн! Всё, чего она хочет — это выбраться отсюда.       — Несколько дней назад мне сделали операцию, — говорит Джулия — так твёрдо и спокойно, как только может. — Удаление желчного пузыря. Я сейчас одна дома, и… — а вот тут начинается враньё, — …у меня, кажется, шов разошёлся. Столько крови, я боюсь…       — Адрес?       — Адрес? — растерянно переспрашивает Джулия. Чёрт возьми. Адреса она не знает; откуда бы?.. — Это… рядом с Цитаделью. Совсем рядом. Напротив какого-то торгового центра. Двухэтажный дом с зелёной крышей, и… Вы меня слышите?       Связь отключается.       Джулия в панике оседает на пол. Что, вот что она сейчас натворила?..       Конечно, ей никто не поверит. Как в такое поверишь? И даже если они пришлют врача — она ведь не сможет открыть дверь. Ключи есть только у Илэйн.       Да. Но можно разбить стекло и объяснить ситуацию, подключается спокойный голос. Главное — чтобы они хоть кого-то прислали. А пока — как насчёт того, чтобы собрать вещи? Поискать хорошую обувь, тёплую одежду, деньги и оружие? Желчный пузырь, наверное, не слишком много стоит на чёрном рынке. Но на такую цену он точно потянет.       — Да заткнись ты! — орёт Джулия, прижимая ладони к вискам. — Заткнись, слышишь?       Через сорок минут она слышит торопливый скрежет ключа в замке. И понимает, что всё кончено.       — Дана, доченька, — Илэйн врывается в гостиную. — Что случилось?       Она тяжело дышит. Волосы прилипли ко лбу.       — Я… в порядке, — униженно бормочет Джулия. — Просто… Они сказали тебе?       — Конечно, сказали! — Илэйн раздражённо захлопывает дверь. — Чем ты вообще думала?! Зачем ты это сделала?       — Я считаю, мне нужно показаться врачу, — говорит Джулия. — Настоящему. Ты — не врач.       — Хорошо, хорошо, — Илэйн раздражённо морщится. — Я отведу тебя к врачу. Потом.       — Так же, как отвела в школу? — Джулия смотрит ей в глаза.       — Ну вот почему тебе так хочется всё испортить, а? — раздражённо спрашивает она. — Что тебя не устраивает, Дана, не пойму?       — Джулия, — подсказывает она.       — Марш в свою комнату, — цедит Илэйн сквозь зубы.       К вечеру на двери спальни Илэйн появляется замок. А чего ещё можно было ожидать?       Ужинают они молча. На этот раз на столе нет ни блинчиков, ни мутафруктов — только коробка со слипшимися «Сахарными бомбами». И коньяк для Илэйн. Джулия, пожалуй, тоже не отказалась бы от пары глотков — для храбрости. Ей страшно. Страшно до мурашек. И даже в улыбке Даны с того портрета мерещится что-то зловещее.       Но долго молчать Илэйн не может.       — Знаешь, вообще-то я собиралась на обратном пути зайти в твою школу, — говорит она. — Узнать, что им там нужно, какие учебники… Но у тебя, как я вижу, были другие планы, да?       — А почему мы не можем пойти в школу вместе? — спрашивает Джулия. Илэйн исподлобья смотрит на неё.       — Потому что ты только начала восстанавливаться после операции, — говорит она. — И потому что ты ещё не готова выходить на улицу.       — А когда я буду готова? — спрашивает Джулия.       — Да хоть завтра, — Илэйн равнодушно пожимает плечами. — Только, может, ты сначала голову помоешь?       Наклоняться Джулии всё ещё тяжело — шов начинает ныть, а к горлу подступает тошнота. Поэтому приходится просить Илэйн о помощи. И это тоже больно. Просто по-другому.       Ей просто надо продержаться эту ночь. Ничего не пить и не есть — а то провалы в памяти удивительным образом сопряжены с приёмами пищи. И ни в коем случае не засыпать. Ни на минуту. А утром… утром быть настолько достоверной Даной, насколько это возможно. Лишь бы выйти из дома. Лишь бы очутиться там, снаружи.       — Это маска, — объясняет Илэйн, нанося на волосы Джулии какую-то скверно пахнущую жижу. — Для сияния и свежести. По крайней мере, на упаковке так написано.       — Зачем?       — Для красоты, балда, — Илэйн легонько дотрагивается костяшками пальцев до её щеки, изуродованной шрамом. — Ты же у меня красавица. А станешь ещё красивее. Что, плохо?       Маска щиплет кожу головы, но Джулия терпеливо ждёт. Пусть будет маска, пусть будет что угодно — лишь бы её убедить.       — Готово, — заявляет Илэйн через полчаса. Смывает с волос жижу, промакивает их полотенцем — и Джулия растерянно смотрит на чёрные пряди волос, рассыпавшиеся по её плечам.       Она поднимается на ноги. Шатаясь, подходит к зеркалу.       Из зеркала на неё смотрит недоделанная Дана Коннелли. Брюнетка со шрамом на щеке.       — О, должно быть, та продавщица что-то напутала, — Илэйн равнодушно пожимает плечами. — Ну ничего страшного. Тебе идёт.       И чёрт знает почему, но именно эта капля оказывается последней.       — Это не ошибка, — Джулия медленно оборачивается. — Ты просто взяла и покрасила мне волосы. Чтобы я была похожа на твою чёртову мёртвую дочку. Только я не она, понимаешь?       — Не надо, — Илэйн смотрит с мольбой. — Не надо, пожалуйста. Не начинай.       Джулия и сама понимает, что не надо. Что это уже перебор. Что ей нужно молчать, молчать и притворяться, она ведь только это и умеет. А на остальное у неё силёнок не хватит.       — Дана умерла, — повторяет она вместо этого с каким-то мстительным удовольствием. — А я — это я. Джулия Томпсон. У меня светлые волосы, и мне нахер не нужна гитара. И забота твоя мне не нужна. С меня хватит. Ясно?       — Дана, прекрати, — строго говорит Илэйн.       — Меня зовут Джулия.       — Скверное имя. Мне не нравится.       — Допустим. Но оно — моё.       — Твоё, — повторяет Илэйн. — Знаешь, что здесь твоё?       Джулия не успевает увернуться от удара — и переносица взрывается ослепляющей болью. Пока она ловит воздух ртом, Илэйн хватает её за шиворот — и тащит вниз по лестнице.       — Вот! — орёт она, указывая на портрет Даны. — Вот это — твоё! Она не должна была умереть. Но умерла. Из-за вас, мразей. И единственное, что ты можешь сделать — это её заменить.       Джулия впивается зубами в её ладонь. Выворачивается — и опрометью мчится наверх, в ванную.       Дверь по-прежнему распахнута — Джулия запирает её на задвижку. Лихорадочно осматривается по сторонам, чтобы найти… хоть что-то, что поможет ей выбраться отсюда.       Но здесь ничего нет. Только ножницы на краю стеллажа.       Она хватает их — и начинает с остервенением кромсать волосы. Чёрные пряди падают на пол, одна за другой. Их не жалко, ничуть. Потому что это Дана. Дану и всё, что с ней связано, Илэйн может оставить себе. А Джулия Томпсон уйдёт. Уйдёт сегодня. Так или иначе.       Она не одна. Где-то там, на Пустоши, есть Квентин. И она обязательно его найдёт. И обязательно выживет.       За дверью тихо. Наверное, Илэйн сейчас у себя в комнате. Ну и ладно. И хорошо. Она просто заставит её отдать ключи. Илэйн и сама, наверное, в ужасе от того, как всё обернулось… Она же хороший человек. Просто ей нужна помощь. А Джулии Томпсон нужно выбраться отсюда.       Джулия перехватывает ножницы поудобнее — и делает шаг за порог. Тут и идти-то всего ничего. Перейти коридор, спуститься по лестнице, и…       …Наверное, Илэйн собиралась напасть из-за угла. По крайней мере, та тряпка, которую она сжимает в руке, не выглядит как белый флаг. Но, похоже, вид экстремальной стрижки Джулии просто выбивает землю у Илэйн из-под ног. Она не просто шокирована — раздавлена.       — Что же ты с собой сделала?.. — тихо и жалобно спрашивает она, глядя на Джулию.       Её надо ударить, подсказывает тот ненавистный голос. Вот сейчас, пока она этого не ждёт. В живот. А лучше — в горло. Ну же. Бей.       Но Джулия и так слишком долго прислушивалась к чужим голосам.       — Просто дай мне уйти, и всё, — говорит она.       — Уйти… — завороженно повторяет Илэйн.       Тряпка, пропитанная хлороформом, впечатывается в лицо. И последнее, что слышит Джулия — тихий звон, с которым ножницы падают на пол.       Она сидит на диване в гостиной. Дышать тяжело — сломанный нос, кажется, вообще утратил способность пропускать воздух. И всё равно Джулия чувствует смутно знакомый запах. Резкий, сладковатый. Неуместный.       Она осторожно поворачивает голову. Перед глазами всё плывёт и качается — очертания комнаты, силуэт Илэйн, тёмные пряди волос…       Волос?       Джулия вскидывает руку. Машинально тянет за прядь — липкую, свалявшуюся. Движение отзывается жгучей болью. И вообще такое ощущение, что с головы содрали кожу, а потом присыпали раневую поверхность перцем: зуд просто нестерпимый.       — Ну что же я ещё могу поделать, раз ты такая упрямая сучка, — сочувственно говорит Илэйн.       И Джулия наконец понимает, что это за запах.       «Чудо-клей».       Всхлипнув от ужаса, она ожесточённо пытается содрать эти пряди с себя — и ничего не выходит. Наверное, это можно сделать только вместе с кожей.       Входная дверь вздрагивает под ударом ноги.       — Илэйн! — доносится снаружи требовательный голос. — Илэйн, а ну открывай! Что там у тебя…       Это рыцарь Барнс. Тот самый рыцарь Барнс, который не так давно обзывал её институтской сучкой и желал ей сдохнуть… Джулия ещё никого и никогда не была так рада услышать.       Она понимает: это последний из последних шансов. И кричит, кричит изо всех сил.       Полумрак гостиной рассекает алая вспышка. Дверь распахивается настежь, и Барнс во все глаза смотрит на милую семейную сцену, которую едва ли возможно истолковать превратно.       — Да ты вкрай ебанулась, что ли, — только и говорит он. И поворачивается к Джулии. — Как тебя зовут?       — Да… Джулия, сэр.       — Идёшь со мной, — говорит он решительно. — Сейчас. Немедленно. Собирай вещи, и…       Это происходит как во сне. Илэйн резко разворачивается — и по рукоятку всаживает в шею Барнса ножницы. Те самые ножницы, которые подобрала Джулия.       Дверь открыта. Это даже не мысль — отчаянный вопль инстинкта. Дверь ещё открыта.       И Джулия бросается к выходу — но ничего не успевает, конечно. Илэйн хватает её за руку и тащит в подвал. Туда, к автодоку.       …Она не знает, сколько времени прошло. Может, полдня. А может, неделя. Всё, на что она может ориентироваться — это след от укуса на ладони Илэйн. Он уже почти не виден, так что времени, наверное, и впрямь прошло немало.       А вот на свои ноги Джулия долго не решается посмотреть. Левую она чувствует, но с правой точно что-то не так. Совсем не так.       Наконец она набирается смелости и приподнимает одеяло.       Из её ноги торчат металлические спицы, вдетые в круглые рамочные опоры, соединённые стержнями.       С губ срывается… нет, это даже не стон. Хрип.       — Ты сама потом спасибо скажешь, дурашка, — прохладная ладонь Илэйн ложится на лоб. — Да, придётся немного потерпеть. Но зато у тебя будут длинные и красивые ноги.       — Когда? — еле слышно спрашивает Джулия.       Это займёт год. Четыре раза по три месяца. Работы ведь много: сначала нужно рассечь мышцы, произвести остеотомию — проще говоря, распилить большую и малую берцовую кость. А потом заново сращивать всё это, параллельно производя дистракцию. Медленно, по четыре сотых дюйма в день, разводить костные фрагменты с помощью спиц, чтобы костная мозоль заполняла образовавшийся просвет. Месяц удлинения, два месяца фиксации. Сначала — берцовые кости, потом бедренные. Будет красиво.       У этой пытки даже название есть — чрезкостный дистракционный остеосинтез. Советская разработка, объясняет Илэйн. Довоенная, конечно. В Америке она появилась незадолго до Великой Войны, но её успели опробовать в анкориджских госпиталях — и пришли к выводу, что метод чертовски хорош при лечении сложных переломов.       Джулия сомневается, что тем солдатам из Анкориджа ломали кости ради забавы… Хотя ничего забавного тут, конечно, нет. Это она сама во всём виновата. Перед Илэйн — в том, что не смогла вырасти за лето, повторив подвиг Даны Коннелли. И перед собой — в том, что не успела убежать.       Сама Илэйн во всём не разобралась бы — в этом она признаётся сразу. Ей помогает врач из Цитадели, бывший учитель настоящей Даны. Доктор Бенедикт. Джулия не знает даже, имя это или фамилия. И она его ни разу не видела — Илэйн добросовестно вырубает её перед каждым визитом доктора. А приходит он часто, едва ли не каждый день: ведь гайки на металлических стержнях надо постоянно подкручивать, чтобы заживление шло своим чередом.       Один раз работа затягивается надолго. Или, может, Илэйн неправильно рассчитала дозировку снотворного, и Бенедикт не успевает уйти до того, как Джулия проснётся. Это пожилой мужчина — худощавый, сутулый, похожий на печальную долговязую птицу.       Надеяться не на что. И всё-таки с губ срывается это бессмысленное и жалкое:       — Спасите меня.       — А от чего тебя спасать? — удивляется Бенедикт. — Это косметическая операция. Илэйн за тобой прекрасно ухаживает. И только представь, скольким людям твой опыт сможет помочь впоследствии.       Джулия отстранённо смотрит на отблески лампы на металлическом ободе.       — Банкер-Хилл, — Бенедикт не спеша закуривает. — Ни о чём не говорит, нет?       Джулия мотает головой.       — Ну конечно, — он презрительно усмехается. — Ваши механические твари устроили там настоящую бойню. Уничтожали всех без разбора — гражданских, наших бойцов, идиотов из Подземки… А потом мне поручили составить сводки о количестве погибших. И там было указано… — он затягивается сигаретой. — Не конкретное число, а диапазон. От ста пятидесяти семи до ста шестидесяти четырёх. Нет, мы не идиоты. Мы умеем считать. Просто от некоторых тел осталось так мало, что идентифицировать останки не представлялось возможным. А были ведь ещё и раненые — тоже изуродованные до такой степени, что понять, кто они такие… — он вдавливает окурок в столешницу. — А вы всё это время сидели в своём тёплом бункере и штамповали новые машины для убийства. Может, не лично ты. Но твои учителя, твои родители… Грехи отцов, слышала? Так что реви сколько хочешь, — ладонь в нитриловой перчатке опускается на край стального обода. — Это меньшее, что ты можешь сделать для Братства.       Для Братства, значит?       — Доктор Бенедикт, — Джулия оглядывается — но Илэйн в комнате нет. — Рыцарь Барнс… Это Илэйн его убила.       — Чушь какая, — доктор брезгливо морщится.       — Но я была при этом. И всё видела…       В его глазах нет ничего, кроме бесконечного отвращения.       — Мелкая лживая дрянь, — произносит он наконец. Поднимается и торопливо выходит из подвала.       И она понимает: надежды для Джулии Томпсон нет. А вот для Даны Коннелли — другое дело. Если она всё-таки сумеет стать достаточно хорошей Даной — может, Илэйн рано или поздно ослабит контроль? Не сразу, конечно. Год в любом случае придётся потерпеть. Но ведь год — это не так много, правда?       Через полтора месяца (так говорит Илэйн; сама Джулия давно уже сбилась со счёта) Илэйн переносит её обратно в комнату. И Джулия чуть ли не плачет от счастья и благодарности: здесь, в этой комнате, всё такое родное и привычное! Но плакать нельзя. Дана никогда не плакала по пустякам.       — Ты такая бледная, — говорит Илэйн осуждающе.       За окном уже конец октября. Солнцу взяться неоткуда. Но Илэйн находит решение: притаскивает откуда-то огромную ультрафиолетовую лампу.       — Устроим для тебя солярий, — объясняет она. — Знаешь, до войны была мода на загар. Люди часами лежали под такими вот лампами.       Насчёт «часов» Джулия не уверена: после первого же сеанса, к разочарованию Илэйн, кожа обгорает до красноты, а потом сходит лоскутами. Но может, просто надо привыкнуть?       Каждый день — это экзамен на право быть Даной.       — Ну как дела? — спрашивает Илэйн, входя в комнату.       — Отлично, мэм! — бодро рапортует Джулия. — Вот, смотри, что я нарисовала.       Рисовать — можно. Дана это любила. Но ни в коем случае нельзя заканчивать рисунки: Дана ведь не занималась живописью всерьёз. Так что единственный доступный Джулии жанр — это эскизы. Наброски на полях. И тематика не то чтобы обширная. Девушки, птицы, цветы и деревья, орнаменты… И всё-таки это лучше, чем ничего.       Илэйн придирчиво рассматривает очередную девушку — медсестру, склонившуюся над спящим пациентом. Это уже риск: Дана никогда не рисовала больше одного человека за раз. Но ведь пациент здесь — чистая условность. Очертания фигуры под одеялом, волосы, разметавшиеся по подушке…       — Неплохо, — наконец выносит вердикт Илэйн, возвращая рисунок Джулии. — Знаешь что, милая? Да у тебя талант!       — Нет, ну что ты… — неловко бормочет Джулия. — Правда, мам…       И всё моментально рушится.       — Мамуля, — холодно поправляет её Илэйн. — Она сказала бы — «мамуля». И она никогда не стала бы мямлить, как ты.       Она резко разворачивается — и выходит из комнаты.       Следующую операцию — на левой голени — Илэйн делает сама. Доктор Бенедикт серьёзно болен, объясняет она Джулии. Но ничего страшного, она всё поняла и всему научилась.       Похоже, недостаток опыта всё-таки сказывается: эта операция проходит не так гладко, как предыдущая. Кость срастается — но медленно и, кажется, не совсем правильно… Илэйн злится. Ужасно злится на то, что после стольких усилий ей по-прежнему приходится довольствоваться полуфабрикатом дочери. И от ультрафиолетовой лампы толку никакого, хотя Джулия добросовестно лежит под ней чуть ли не каждый день — до ожогов, до незаживающих язв. У Даны кожа была намного темнее — но ведь это не загар, а естественная пигментация! Это не изменишь! Но Илэйн не сдаётся.       Похоже, на службе у неё начинаются проблемы. Неудивительно, ведь она так часто отпрашивается с дежурства, чтобы провести время дома. И по-прежнему пьёт — всё больше и чаще. И однажды, вскоре после третьей операции, мёртвым сном засыпает прямо на кушетке в подвале.       С включённой рацией в кармане комбинезона.       По логике вещей, рация в подвале работать не должна. Но из динамика то и дело доносятся обрывки чужих переговоров. Значит, эффект экранирования работает не на все сто.       Это искушение. Слишком сильное, чтобы ему противостоять. Но…       Но на бедре у Джулии — аппарат-фиксатор. И носить его еще долго: дистракция почти закончилась, но ведь надо подождать, пока костная мозоль отвердеет и превратится в полноценную кость. А с левой ногой тоже не всё в порядке: да, большая берцовая кость срослась, но срослась неправильно… наверное. Точно Джулия сказать не может: она не поднималась на ноги уже больше полугода. Мышцы атрофировались, и не только они. Что-то, что раньше было важным, а теперь превратилось в рудимент…       А зачем, собственно, Дане Коннелли бежать из собственного дома?       Она крепко зажмуривается. И встаёт на ноги. Это не осознанный поступок, не акт протеста, а, скорее, инстинкт.       Но одного инстинкта недостаточно. Кость ломается, не выдержав нагрузки — и Джулия с коротким криком падает на пол.       К боли она привыкла — но всё равно это больно. Она чувствует, как спицы распарывают бесполезные мышцы, как рвётся кожа, как саднит место перелома. Да, мышцы ног ни на что не годятся — но в руках ещё достаточно силы. И она ползёт. Ползёт, чтобы дотянуться до рации, вытащить её из кармана Илэйн, дрожащими пальцами нажать крупную кнопку на корпусе — наверное, ту самую, которая позволяет выйти в эфир…       И тут она понимает, что не может ничего сказать.       Потому что Дане Коннелли сказать было бы нечего.       — Простите, — бормочет она. — Простите меня, пожалуйста.       Отшвыривает рацию в сторону. И, скорчившись на полу, давится рыданиями.       Илэйн мало. Ей всё мало.       — Нет, — говорит она с огорчением, разглядывая Джулию. — Нет, нет и нет. Знаешь, что тебя выдаёт? Твои глаза.       С глазами Джулия ничего не может поделать. Они у неё зелёные. А надо — карие. И ей стыдно. Стыдно, что она такая неправильная, что это непослушное, нелепое тело раз за разом обнуляет все усилия Илэйн.       Карие глаза несложно переделать в светлые, если выжечь лазером меланин из внешнего слоя радужки. А вот наоборот… Но выход есть: через небольшой разрез на роговице можно вживить имплант поверх радужной оболочки. Тонкую силиконовую пластину нужного цвета. Илэйн долго читает об этом, консультируется с доктором Бенедиктом. Ещё дольше ищет человека, который мог бы изготовить такой имплант; Джулии страшно и представить, сколько усилий приходится приложить бедной Илэйн, чтобы всё это организовать. И в день операции Джулия рада. Просто счастлива тому, что наконец она станет такой, как надо, и мама будет довольна…       …Она открывает глаза. И не видит ничего. Только густо-красное марево, пронизанное хаотичными вспышками света.       Правый глаз со временем восстанавливается: тридцать процентов зрения всё-таки лучше, чем ничего, верно? А вот левый приходится удалить.       — Но ничего страшного, — бормочет Илэйн, закрепляя повязку на голове Даны. — Существуют превосходные протезы. Изумительные, от настоящих не отличишь.       — Да, мамуля, — шепчет она.       — И вообще я уже всё придумала, — она подсаживается поближе. — Когда ты встанешь на ноги, мы соберём вещи и уедем. В Балтимор. Там никто не станет задавать вопросы. У меня там брат, он наверняка пустит нас пожить. А потом мы определимся, что делать дальше. Вот ты — чего бы ты хотела?       — Умереть.       — Нет, — укоризненно говорит Илэйн. — Нет, ну что ты? Не хандри, милая. Это просто временные проблемы, а у нас впереди ещё целая жизнь.       Доктор Бенедикт умирает. Всё к тому и шло; Илэйн не то чтобы расстроена — но встревожена. Всё-таки он делал записи в процессе установки аппарата остеосинтеза — и потом, в процессе лечения. Рентгенограммы, отчёты — где-то же всё это должно храниться? Он, конечно, должен был всё уничтожить перед смертью или передать в надёжные руки. Но…       Наверное, Бенедикт всё же что-то упустил. Потому что из Цитадели в дом Илэйн присылают сотрудника службы безопасности, скриптора Доэрти. Его имя Дана вспоминает не сразу: всё-таки она почти год его не видела. А вот что вспоминается отчётливо — так это запах мокрой травы, хлебные крошки на красно-белой скатерти, мягкий смех Илэйн…       Илэйн, конечно, против того, чтобы он проведал Дану. Да и сама Дана, откровенно говоря, не готова к приёму гостей. Но упрямый Доэрти всё равно поднимается на второй этаж. Открывает дверь комнаты Даны — Илэйн уже давно не запирает её на ключ; зачем бы?.. И замирает на пороге.       — Добрый день, скриптор, — говорит Дана. И улыбается.       Он смотрит на неё, как на привидение. Как на монстра. Ну что ж, зрелище и впрямь не из приятных. Но жаловаться она не станет, нет, конечно. Дана никогда не жалуется по пустякам.       — У меня всё хорошо, — беззаботно говорит она. — Небольшие проблемы со здоровьем, но всё решаемо… А как ваши дела?       Нет, всё в порядке. Только с левым глазом что-то не так. Он слезится больше обычного; наверное, со стороны даже может показаться, что Дана плачет — а ведь это неправда. У Даны Коннелли всё прекрасно.       — Что ты натворила? — глухо спрашивает Доэрти подошедшую Илэйн.       Илэйн молчит.       — Мамуля обо мне заботится, — вступается за неё Дана. — Ухаживает за мной.       Но Доэрти, кажется, не слышит.       — Тебе от этого легче? — спрашивает он. Не Дану. Илэйн.       Илэйн, помедлив, кивает. И Доэрти закрывает глаза.       — Я всё улажу, — говорит он тихо.       Целует Илэйн в лоб. И уходит.       Он действительно всё уладил. Вернулся в Цитадель, отчитался о том, что проверка дома рыцаря Коннелли нарушений не выявила.       И повесился у себя в кабинете.       Так что всё остаётся как есть. При мысли об этом на душе у Даны тихо и спокойно. Только Доэрти немного жалко — он ведь любил маму, и маме с ним, наверное, было бы хорошо…       И она утешает Илэйн, плачущую над фотографией Доэрти. И даже уже не мечтает о смерти.       Всё равно она уже умерла.       Джулия Томпсон вошла в дверь дома Илэйн Коннелли двадцать пятого мая две тысячи двести восемьдесят восьмого года.       Двенадцатого февраля две тысячи двести девяностого года в эту же дверь кто-то постучал.       — Попрошайки, наверное, — говорит Илэйн, подкручивая болты на аппарате: им с Даной осталось добрать всего каких-то три дюйма. — Ничего. Сами уйдут.       Но гость не уходит. Стук всё настойчивее, всё требовательнее.       — Ладно, — Илэйн со вздохом поднимается на ноги. — Пойду проверю.       — Добрый день, мисс Коннелли, — слышит Дана голос, от которого всё внутри цепенеет. — Меня зовут Квентин Филмор. А могу я поговорить с моей сестрой, Джулией?       — Кем? — спокойно переспрашивает Илэйн. — Мальчик, ты ошибся адресом.       — Нет, неправда, — возражает он. — В Цитадели мне сказали, что вы живёте здесь. С Джулией. Вы её удочерили в Бостоне два года назад. Она из Института, так же, как и я…       И первая реакция Даны — возмущение: ну зачем, зачем он расстраивает маму?       — Это какая-то путаница, — голос Илэйн абсолютно спокоен. — Здесь нет никакой Джулии. И никогда не было.       — С вами живёт девушка, — нагло возражает Квентин. — Соседи её видели.       — Соседи? Ты про тех бродяг со свалки?       — Да хоть бы и про них.       — Со мной живёт моя дочь, мальчик, — терпеливо объясняет Илэйн. — Дана. Вот она. Вот её портрет.       — Хорошо, — говорит Квентин после недолгого молчания. — Тогда могу я увидеть Дану?       — Нет, — с ужасом шепчет Дана.       — Нет, — резко говорит Илэйн. — Уходи. И не возвращайся.       Он возвращается. Ночью. Открывает дверь какой-то хитрой отмычкой, поднимается на второй этаж. И плачет, плачет, глядя на Дану, — худосочный вихрастый мальчишка с пистолетом в руке. Плачет беззвучно, впившись зубами в запястье, чтобы не заорать…       И Дана отстранённо думает: похоже, Джулии Томпсон наконец-то удалось перещеголять кузена и рассказать ему по-настоящему страшную историю.       На самом деле ей очень жалко Квентина. Но что она может изменить?       — Ты лучше уходи, — говорит она. — Маму разбудишь.       — Маму? — всхлипывает он. — Ну ты что? Что они с тобой сделали? Ты Джулия. Джулия Томпсон. И эта сука тебе не мама.       Он вытаскивает из кармана куртки какую-то фотографию. Суёт Дане под нос.       На фотографии — трое детей. Две девочки и мальчик. И смотреть на неё почему-то очень грустно.       — Вспоминай! — кричит он. — Джулия! Ты Джулия! Ну же!       — Тише, — испуганно просит она. — Тише, пожалуйста.       Но уже поздно.       Она слышит шаги на лестнице — торопливые, тяжёлые. И зажмуривается — ей не хочется видеть, как Квентин умрёт.       Выстрел из лазерного пистолета кажется оглушительно громким. Но куда громче и отчетливее — внезапная мысль: ведь Илэйн легла спать у себя в комнате, на втором этаже. Тогда кто поднялся по лестнице?..       Она медленно открывает глаз. Видит оглушённого, сбитого с толку, но живого и невредимого Квентина. Видит распростёртую на полу Илэйн. И никаких эмоций это зрелище не вызывает. Ведь Дана не какая-то там плакса. Дана умеет держать себя в руках.       Она переводит взгляд в сторону дверного проёма. И видит чудовище. Наверное, так мог бы выглядеть оживший мертвец. Кожа в следах жутких ожогов, чёрные провалы на месте ноздрей, блёклые, почти бесцветные глаза…       — Ох, ребятки, — говорит чудовище с укоризной, пряча лазерный пистолет в кобуру. — Вот и что мне с вами теперь делать?       — Ты что здесь забыл? — ошеломлённо спрашивает Квентин. — Ты кто вообще такой?       — Короткая же у тебя память, братец, — чудовище усмехается. — Ты ж у меня сегодня днём пушку купил. За двадцать восемь крышек. Забыл, что ли? Ну давай ещё раз познакомимся, мне не жалко. Я Роб.       — Да без разницы мне, как тебя зовут! — Квентин растерянно моргает. — Ты зачем за мной потащился?       — За впечатлениями, — невозмутимо отвечает Роб. — Когда ко мне приходит покупатель, у которого есть за душой только треть от стоимости оружия и твёрдая уверенность в том, что ему это оружие позарез необходимо — можно не сомневаться: впечатления будут.       — И что? Впечатлился?       — Вполне, — кивает Роб. — И вот тут мы возвращаемся к исходному вопросу: что мне теперь с вами делать?       Дана молчит. А что тут ответишь? Зато у Квентина, кажется, ответ наготове.       — Ничего, — отвечает он. — Спасибо вам за помощь, мистер. Но о сестре я сам позабочусь.       — Извини, но как? — спрашивает Роб. Без издёвки, с искренним интересом.       — Сделаю для неё новое тело, — говорит Квентин. Так уверенно, с такой мрачной решимостью, что в это почему-то даже можно поверить. — Я… мы ведь из Института.       — И что же, ты можешь в одиночку собрать синта третьего поколения из подручных материалов?       — В одиночку — нет, сэр, — Квентин качает головой. — Зато я знаю, где можно добыть всю необходимую информацию для организации процесса.       — Вот оно что, — задумчиво говорит Роб. — Ну хорошо. А что потом?       — В смысле?       — Ну вот соберёшь ты для нашей принцессы новое тело. А дальше-то что?       — А дальше — месть, — похоже, Квентин всё продумал. — Будем мстить этим ублюдкам из Цитадели за то, что они сотворили с Институтом.       — Ну что, неплохо, — Роб одобрительно кивает. — Только вдвоём вы не справитесь, ребятки. При всём уважении.       — Почему — вдвоём? Я не хочу, — торопливо говорит Дана. — Не хочу никому мстить.       — После всего, что они с тобой сделали? — с возмущением спрашивает Квентин. — Да брось, Джулия! Конечно же, хочешь!       — Тише, тише, — рука Роба ложится на его плечо. — Дай ей прийти в себя. И она обязательно всё поймёт.       Дана не хочет ничего понимать. Не хочет, чтобы ей снова объясняли, что она должна чувствовать и кем быть. Единственное, что ей нужно…       — Уйти отсюда, — Роб словно читает её мысли. — Ты ведь этого хочешь, так?       Он заворачивает её в одеяло и осторожно выносит во двор. Там холодно и темно. И далёкие звёзды на небе светят ярко и надёжно. Так же, как в Институте.       — Так как тебя звать-то? — спрашивает Роб.       — Дана.       — А Квентин говорит — Джулия… — Роб качает головой. — Ну в принципе, можно эти имена скрестить как-нибудь. Привести к общему знаменателю. Джулианна, например. Вот тебе — и Джулия, и Дана в одном флаконе. Или…       — Далия, — шепчет она. — Хотя, наверное, такого имени нет?       — Ну почему же? — Роб опускается на ступеньки крыльца. — Есть, вроде. Цветок такой был… когда-то. До войны.       — А вы что, жили ещё до войны? — с благоговейным ужасом спрашивает она.       — Нет, — он качает головой. — Я — несчастное дитя Пустоши. Вот, смотри, какой красавец. Весь в мамочку.       Дана несмело улыбается. Странный он, этот Роб. Хотя и она, наверное, не лучше.       — Квентина долго нет, — говорит она.       — Наверное, вещи собирает, — Роб пожимает плечами. — Ну и правильно делает. А то из дома уходить в одном одеялке — это, может, и благородно, но малость непрактично.       Дана молчит.       — Он хороший парень, этот Квентин, — говорит Роб задумчиво. — Дурной, конечно, аж оторопь берёт. Купил десятимиллиметровый пистолет у сомнительного гуля — и отправился на войну с Братством… Да что там, все мы такими были.       — Вы воевали с Братством? — тихо спрашивает Дана.       — Да, причём в обоих смыслах, — от кривой ухмылки Роба у неё почему-то мороз по коже. — И оба раза ничем хорошим это не закончилось. Но теперь, если эта затея выгорит… — он внимательно смотрит вдаль. — Может, что-то у нас и получится.       Дана не уверена, что хочет, чтобы у них что-то получилось. Чтобы воскресли те технологии, из-за которых уже погибло столько людей — а может погибнуть ещё больше… Нет, Квентин и вправду хороший человек. И Роб, кажется, тоже — хотя и странный… И всё равно у Даны есть твёрдое предчувствие, что ничем хорошим эта затея закончиться не может по определению. Может быть, потому, что эти звёзды на чёрном небе — теперь-то она это видит отчётливо — совсем не такие, как в Институте. Время вспять повернуть невозможно, да и не нужно.       И она хочет объяснить всё это Робу, пока не поздно. Но вместо этого почему-то начинает плакать.       — Ну что ты, котёнок? — спрашивает он. — Всё в порядке. Я тебя никогда не брошу.