Красные маки на снегу

      Ичиро неподвижно сидел у кровати своего сокровища, охраняя его покой, и терпеливо ждал того момента, когда же тот наконец очнется после долгого сна. Он понимал, что парень был изрядно истощен — не только физически, но и душевно. Сейчас его организм медленно восстанавливал так нужные ему силы, собирая себя по осколкам, как разбитую вазу. Доктор, уже ожидавший их к прибытию, оперативно осмотрел все повреждения, наложил мази, поставил капельницу с препаратами, чтобы облегчить процесс восстановления, и, строго наказав соблюдать постельный режим как минимум трое суток, удалился. Большего на данный момент он сделать не мог — оставалось лишь ждать, когда Веснински придет в себя.       Морияма не покидал подопечного круглые сутки, не сводя с него глаз. Еду пришлось приносить прямо в комнату, а если сон и одолевал, то Ичиро ненадолго устраивался на стоящем в углу диване, прикрывая глаза, но никогда не погружаясь в глубокий отдых. Он замечал, что иногда парень вздрагивал во сне, морщился, тихо стенал. Мужчина списывал это на последствия психологической травмы и неизбежные кошмары, которые, должно быть, терзали его подсознание.       В момент пробуждения Натаниэля, Ичиро дремал в сидячей позе, облокотившись на руку. Он очнулся от шумного прерывистого дыхания и слабого скрипа кровати и, не обращая внимания на затекшие конечности, тут же бросился к парню. Нат сидел на краю постели и оглядывал комнату пустым расфокусированным взглядом, словно не мог понять, где находится, кто он и что происходит.       — Ты очнулся, — Морияма постарался говорить как можно мягче и тише, чтобы не испугать дезориентированного парня. — Тебе пока рано вставать, тело еще не восстановилось. Да и проспал ты немало… Лучше ляг.       Натаниэль послушал этот мелодичный голос, позволив уложить себя обратно на подушку. Столько мягкости и бережности Ичиро вкладывал в эти простые действия, что даже сам удивлялся, откуда в нём взялась такая осторожность. Лисёнок смотрел на него пустым взглядом, в котором читались скорее потерянность и отстраненность, чем страх. «Только не это…» — пронеслась паническая мысль в голове мужчины, сжимая сердце ледяной хваткой.       — Что не так? Ты… помнишь кто я? — вопрос прозвучал жалко. Мужчина ненавидел себя за очевидную окружающим неуверенность в действиях. Он не должен сомневаться — это не в его духе, не в его правилах.       Тишина продлилась недолго. Сначала мужчина заметил, как глаза Натаниэля заблестели влагой, потом по щекам покатились слезы, а губы задрожали в попытках вымолвить слово, но эмоции душили голос. «Что случилось? У него что-то болит? Он испугался меня?» — вопросы метались в голове, вызывая панику. Ичиро не знал что делать, что сказать, чтобы его прелесть перестала лить эти беззвучные слезы.       — Иттян…       Ичиро услышал, обработал звук, и лишь потом до него дошло, что именно произнес его Лисёнок. «Мне послышалось?» — было первой мыслью, но парень смотрел прямо на него, и в его глазах плескалась такая буря чувств, — хрупкость, благодарность, мука, тоска — что Морияма тут же отбросил все сомнения. На него самого накатила волна эмоций: смесь надежды, нежности и давней тупой боли разлилась в груди, сжимая горло. Он не смог вздохнуть и рухнул на колени. Ему с трудом удавалось выдыхать тяжелыми прерывистыми глотками и сдерживать порывы разрыдаться от счастья, облегчения, накопившейся ярости и долго сдерживаемой любви, чтобы не спугнуть своего зверька. «Этого не может быть…» — рука непроизвольно прикрыла рот, скрывая выражение лица, которое всё равно никто не видел. Губы сами сложились в счастливую, почти болезненную улыбку. Раньше, сколько бы Ичиро ни пытался намекнуть на прошлое, ответ был один — Натаниэль не помнил ни их первой встречи, ни всего происходящего после. «Ты не мог вспомнить… но ты вспомнил. Для меня. Для нас». Это казалось даром свыше: чудом, которого уже не ожидали.       Он не знал, сколько провел в таком положении, но, когда поднял голову, чтобы снова видеть парня, глаза Натаниэля были всё так же прикованы к нему — снова голубые, живые, хоть и уставшие. Тот пытался улыбнуться. У него даже получилось, за что Ичиро также наградил его безудержно счастливой улыбкой.       — Я здесь, — прошептал Ичиро, беря руку своего сокровища и целуя фаланги его пальцев, один за другим, как когда-то давно. Наконец-то он нашел того, кто был так дорог сердцу. — Я никуда не уйду. Останусь здесь с тобой. Ты главное поправляйся.       Похоже, всплеск эмоций полностью истощил и без того скудные силы парня, потому что уже через пару минут его дыхание снова стало ровным и глубоким. Забываясь во сне, Нат уловил последнюю мысль: Ичиро остался всё тем же пареньком, который когда-то обратил внимание на слишком взрослого малыша в тот далёкий зимний и их первый вечер. Морияма ставил его на первое место, хотел окружить заботой и… приручить. Это Натаниэль чувствовал отчётливо — стоит ему выздороветь, как мужчина не отпустит его. Веснински это не особо устраивало, но сейчас рано об этом переживать.       Следующее пробуждение произошло через несколько часов. В комнате было достаточно светло, чтобы разглядеть интерьер. Смутное подозрение о месте пребывания пронзило голову Натаниэля. «Неужели я прав?» — с сомнением думал парень. Он не был здесь очень долго, обитатели дома могли сделать ремонт, но общая атмосфера, очертания окон, даже запах — всё говорило об обратном.       Веснински лежал неподвижно, желая насладиться тишиной и чувством облегчения, но внезапно услышал голос:       — Сколько он еще собирается трепать мне нервы и ввязываться в неприятности? — кто-то бурчал себе под нос, явно раздражённый.       Нату оставалось только подать голос.       — Где мы? — вопрос повис в воздухе, потому что парень теперь был уверен — он не один.       — Ты проснулся, — констатировал факт Ичиро. — Обещай выслушать меня и не волноваться. Я отвечу на все твои вопросы и всё объясню, но ты должен поверить мне на слово.       Ичиро, сидящий на том же диване с бумагами в руках, не собирался отнекиваться — знал, что пока парень не услышит ответы, то не успокоится. А беспокоиться ему сейчас стоит в последнюю очередь.       — Я постараюсь, — Нат не стал обещать ничего конкретного. Увидев острую реакцию Господина на вопрос, он только укрепился в своих догадках.       Морияма отбросил документы на диван, придвинул стул поближе к кровати, чтобы иметь возможность смотреть на Натаниэля и продолжать держать его руку. Парню оставалось только ждать и наблюдать за мужчиной.       — Мы в Балтиморе, — «Начало многообещающее» — с усмешкой подумал Веснински, — в доме твоего отца…       — Не зря мне показалось, что интерьер знакомый, — спокойно принял информацию Нат. — Это моя бывшая комната.       — Не знал, — честно признался собеседник. — Натана выпустили почти неделю назад, — Ичиро внимательно наблюдал за реакцией. Не хотелось, чтобы Лисенок сейчас зря переживал, но тот на удивление оставался внешне безучастным.       — С ним всё в порядке? — спросил Нат, чем поставил Морияму в полный ступор. Он ожидал чего угодно, но только не этого.       — Да, он полностью здоров.       — Хорошо, — смиренно ответил младший.       Под внимательным темным взглядом гостя он удовлетворённо закрыл глаза и вслушивался в монотонный писк монитора, отображающего пульс, давление и частоту дыхания. Ни один показатель не дрогнул после озвученной информации.       — С тобой точно всё в порядке? — взволнованно переспросил мужчина.       Ему такое поведение казалось… ненормальным.       — Да, легкая усталость, но я в относительной норме. Что еще интересного расскажешь? Отец сейчас дома?       — Он уехал по делам, но скоро вернётся. Я попросил его подождать с разговором — тебе сначала надо полностью восстановить силы.       — Говоришь так, словно он меня убить собрался? — насмешка отчетливо слышалась в его голосе.       — А ты так не считаешь? — поинтересовался из любопытства Морияма.       — Он исполняет твои поручения, а я отдан тебе целиком.       Это было сказано так просто, так естественно, словно объясняло абсолютно всё. Конечно, Ичиро не даст Ната в обиду — ни Натану, ни кому бы то ни было еще. Парень прекрасно это осознавал, даже пользовался.        Ичиро без раздумий поднес его руку к губам, снова целуя пальцы, и охрипшим от эмоций голосом произнес:       — Ты меня в могилу сведешь, Эль, — мужчина не подумал над формулировкой и слишком поздно это осознал. «Не надо спешить» — одернул он себя внутренне.       Нат невинно хлопал глазами, делая вид, что не заметил странного обращения. Для важного и личного разговора сейчас было не лучшее время.       — Знаете, Вы первый, кто меня так называет, Господин, — улыбнулся Натаниэль. В его глазах мелькнул тот самый лукавый огонёк, который Ичиро так хорошо помнил.       То ли у парня начались галлюцинации, то ли он взаправду услышал, как заскрипели зубы Мориямы. «Интересно…»       — Ичиро… обращайся ко мне по имени. Пожалуйста.       Веснински ничего не ответил, только хитро посмотрел на мужчину, будто оценивая его реакцию.       — Я долго спал? — задал он нейтральный вопрос, меняя тему.       — Сегодня пятый день, как ты покинул лечебницу.       — А пробыл там?       — Неделю…       Признание далось с трудом. Они искали его всё это время, но ничего не знающий Нат мог подумать, что о нём все забыли и просто случайно нашли в самой охраняемой больнице.       — Я считал дольше, — невозмутимо добавил парень. — Могло быть и хуже.       Ичиро в который раз заметил, что Лисёнок ведет себя подозрительно спокойно. Уже закрались опасения: либо врач ошибся с препаратами, либо в Истхейвене ему нанесли слишком глубокую психологическую травму.       — Ты слишком спокоен для того, кто провел в психиатрической больнице неделю под прицельным лечением не совсем адекватного доктора. Ты точно в порядке?       Парень, устав от этих вопросов, не смог сдержать раздраженного цыканья и недовольно посмотрел на мужчину.       — Еще раз задашь этот вопрос, и мне придется доказать тебе обратное, — повернув голову к окну, Нат добавил спокойнее. — Помоги встать, пожалуйста.       — Что? Куда ты уже собрался?       — К окну, — Нат скинул с ног одеяло и только сейчас заметил, что одет в мягкую тёплую пижаму, которая наконец отогрела его замёрзшее за время пребывания в больнице тело. Ему казалось, что он никогда не избавится от этого внутреннего, въевшегося в кости холода. — Так поможешь?       Парень встал с кровати и даже продержался на ногах добрые десять секунд, прежде чем попытался сделать шаг. Ичиро вовремя его подхватил, почти неся до балконной двери. Нат прислонился к холодному стеклу и замер, наблюдая, как на улице медленно падает снег большими пушистыми хлопьями, покрывая всё вокруг белым безмолвным ковром. Они и правда были в Балтиморе. Он так давно не видел такой тихой чистой красоты, что глаза невольно снова защекотали предательские слёзы. Он всегда любил снег и зиму — они напоминали ему о чём-то светлом, далёком, почти забытом.       — Я помню, что тебе нравится такая погода, но нам лучше вернуть тебя в кровать… — не успел мужчина договорить, как Веснински распахнул дверь балкона, и их обдало свежим морозным дыханием наступившей зимы. Снежинки опадали на открытые участки кожи, таяли, вызывая мурашки и такой детский восторг, какой парень давно не испытывал. В тот миг он чувствовал себя по-настоящему свободным и живым.       — Еще подхватить простуду тебе не хватало, — ворчал Ичиро, быстрее закрывая дверь и укладывая пациента обратно в кровать, старательно укутывая одеялом.       — Вы надолго здесь? — решил снова сменить тему Нат, глядя на него пристальным изучающим взглядом.       От поставленного вопроса Морияма даже вздрогнул. Глаз непроизвольно стал дергаться. «Он сейчас серьезно так задал вопрос? Мстит, поганец»       — Еще раз «выкнешь» мне, и …       — Что ты можешь мне сделать? — провокационно, почти с вызовом спросил парень. Он не собирался позволять угроз в свой адрес. С него хватит! Пускай попробуют.       — Зацелую, — мужчина сказал первое, что пришло в голову, улыбаясь и наклоняясь так близко к его лицу, что степень серьезности вызывала сомнения — он и правда это сделает или просто играет?       — Смешно, — со скепсисом ответил Натаниэль, не веря ни единому слову и удобнее устраиваясь на кровати.       — Поживем — увидим, — не сдавался Морияма. В его глазах вспыхнула знакомая Нату упрямая интонация.       Такое поведение заставляло забывать, что перед ним, между прочим, всё ещё ослабленный больной, о котором он обещал заботиться. Уж слишком откровенно и даже нагло вела себя эта «прелесть», чтобы считать её простым пациентом.       В дверь постучали, и снаружи раздался голос с просьбой спуститься вниз. Ичиро извиняющимся жестом показал на выход и вышел, пообещав быстро вернуться.       Голос человека Нат не узнал — значит, это был не кто-то из старых работников. Его комната находилась на втором этаже, как и бывшая спальня родителей, и ещё несколько гостевых. На первом располагались гостиная с камином, столовая, кухня, холл, выход на подземную парковку и, конечно, проход в подвал. Того страха, который испытывал Нил перед этим местом, у Ната не было — по причинам, известным только ему самому. Разговор с отцом в любом случае состоится, вот тогда он и задаст все вопросы, годами терзавшие его, и главный из них: «Как так получилось?». Именно над ним он размышлял дольше всего.       Было интересно, почему Ичиро привез его именно сюда. Прихоть Натана? Личная инициатива Господина? Он не сомневался: стоило Ичиро узнать об его исчезновении, как тот бросил все силы на поиски. А то, что искали целую неделю, говорило не о плохой работе, а о том, что соперник оказался умелым и расчётливым похитителем. Лично у Ната не было даже предположений, кто мог так на него «взъесться», чтобы не просто поместить в Истхейвен, но и отдать под надзор ненормального Пруста. «А что с ним, кстати?»       Ичиро вернулся быстро, неся в руках тарелку с дымящимся бульоном. Аромат был на удивление аппетитным, но у Ната не возникло и тени желания — его тело всё ещё ощущало тяжёлую ватность, а душа была скована усталостью после больницы. Однако базовый инстинкт выживания тихо напоминал: есть надо, чтобы восстановить силы.       — Тебе передали покушать. Привстань немного.       Парень выполнил просьбу, ожидая, что ему передадут тарелку и ложку — естественный жест, знак минимального доверия и личного пространства. Ичиро же, присев на край кровати, даже не посмотрел на его протянутую руку. Вместо этого мужчина зачерпнул ложку бульона, аккуратно подул на неё и медленно, с почти театральной нежностью, приблизил её к губам Ната.       Всё внутри Натаниэля сжалось в один тугой узел. Это было не заботой — это был акт присвоения. Ещё одна ниточка контроля, мягко, но неумолимо накинутая на его шею. После недели в Истхейвене, где у него хотели отнять всё — достоинство, волю, право на собственные мысли — даже такая мелочь, как возможность держать ложку самостоятельно, приобретала вес. Символ того, что он всё ещё человек, а не вещь.       — Я и сам могу поесть, — прозвучало тише, чем он планировал. Голос, подведший в момент, выдал его, но в словах впервые за этот разговор появилась чёткая металлическая твердость.       Ичиро лишь мягко беззлобно улыбнулся. Непоколебимая улыбка отображала почти фанатичную уверенность в своём праве решать за него.       — О, я не лишу себя возможности посмотреть, как ты ешь с моих рук. Это даже не обсуждается, — он поднёс ложку ещё ближе, почти касаясь столовым прибором его губ. Шёпот мужчины звучал как ласковое, но непререкаемое повеление. — Открывай ротик.       Внутри Ната что-то оборвалось. «Ротик». Этот уменьшительно-ласкательный суффикс, эта слащавая интонация — будто он ребёнок, капризный и беспомощный. Будто все те годы выживания, вся боль, весь холодный расчёт, что он выковал в себе как броню, ничего не стоят. Ярость, острая и беззвучная, ударила в виски. Он почувствовал, как дрожат кончики его пальцев, спрятанные под одеялом, и стиснул их так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, знакомой — она помогала не сорваться.       — Я не хочу, чтобы меня кормили, — теперь его голос приобрёл низкие, вибрирующие ноты. Он смотрел прямо в тёмные глаза Ичиро, пытаясь найти в них трещину, понимание. — Я и сам могу держать ложку. Это не сложно.       Но Морияма лишь слегка наклонил голову, и его взгляд стал глубже, непроницаемее.       — Твое мнение здесь не учитывается, — прозвучало спокойно, как констатация закона природы. — Как я сказал, так ты и поступишь. Доверься мне.       «Доверься». Это слово обожгло сильнее, чем могла бы обжечь ложка. Доверие — это то, что дают, а не отнимают. То, что зарабатывают, а не требуют силой, пусть и завёрнутой в шёлк заботы. В груди у Ната поднялась волна горького едкого смеха, но он подавил её, превратив в ледяную, безжизненную гладь в голосе:       — Значит так? У меня нет выбора?       — Выбор есть всегда, — Ичиро не отводил взгляда, и в его словах появилась опасная, бархатная глубина. — Ты можешь рискнуть уронить тарелку, обжечься, переутомиться и поесть сам. Или можешь принять мою помощь и восстановиться быстрее. Я выбираю для тебя второй вариант. Потому что твоё благополучие для меня важнее твоего сиюминутного каприза.       Это был не диалог. Это был ультиматум, мастерски замаскированный под заботу. Нат почувствовал, как стены комнаты — этой «бывшей детской», этого позолоченного убежища-тюрьмы — будто сдвинулись, приблизились ещё на шаг. Он был пойман. Пойман не силой, не угрозами, а этой удушающей, всепоглощающей опекой, против которой так трудно бороться, потому что каждый протест будет выглядеть неблагодарной глупостью.       Он замолчал. Молчание стало его единственным оружием, тяжёлым и беззвучным. Унижаться дальше, спорить, умолять — он не мог. Не после всего… Слишком много достоинства уже было растоптано. Он медленно, будто против своей воли, разжал губы и принял ложку. Тёплый бульон был вкусным, но на его языке он отдавал горечью поражения. Он не смотрел на Ичиро. Его взгляд был прикован к снежным хлопьям за окном — к символу той холодной чистой свободы, которая была сейчас так недосягаема.       Внутри же кипела тихая яростная буря. «Хорошо, Ичиро. Ты выиграл этот раунд. Ты кормишь меня с руки, как ручного зверька. Наслаждайся моментом. Наслаждайся иллюзией контроля». Он тщательно прожевал, проглотил; его мысли уже метались, выстраивая расчётливые и холодные планы. «Но я не ручной. Я — лисица, которую Вы сами когда-то научили выживать. И ты только что напомнил мне, что даже самая мягкая клетка — всё равно клетка. Я приму твою помощь. Я накоплю силы. А потом… потом мы посмотрим, кто кого приручил»       Он позволил Ичиро поднести следующую ложку. Внешне — покорно, почти безвольно. Но в глубине его кобальтовых глаз, которые он наконец поднял на мужчину, тлела не потухшая искра — острый, колкий огонёк непокорности; обещание того, что это маленькое унижение не будет забыто. А будет отложена, взвешена и возвращена — с холодной безошибочной точностью.       — Что с Прустом? — спросил Нат после паузы, его голос снова стал нейтральным, ровным, будто и не было только что этой тихой битвы. Однако они оба знали — она была. И это только начало.       — Мы воспользовались гостеприимством Натана и выделили ему… закуток. Даже кормим, чтобы не помер раньше времени.       — А что с ним будет дальше?       — Вот поправишься — узнаешь.       — Понял. Что с Лолой и остальными двумя?       — Их подлатали в больнице, сейчас они уже в строю и работают. Ты что-то от них хотел?       — Вот выйду отсюда — и узнаешь, — ответил ему тем же тоном Нат.       — Наглец, — мужчина зачерпнул еще супа, но в углу его губ играла едва заметная улыбка.       — Почему он вышел раньше? — уточнять, кто именно, парень не стал, надеясь на сообразительность Ичиро.       — Моя заслуга. Слишком долго всё стояло, его люди не справляются без него.       — Какая тогда польза от таких работников? — легкое недовольство отразилось на лице и в голосе парня.       — И не говори…       Десять минут Натаниэль ел в тишине, раздумывая, можно ли задать главный вопрос и получит ли он на него ответ. Ичиро воспринял молчание по-своему.       — Тебе не стоит переживать. Не могу сказать больше, — это ваши семейные дела — но я бы не стал воспринимать его как своего врага, — подумав, Морияма решил поделиться частью информации. — Во время твоего побега с матерью за вами гонялось слишком много людей. Одни хотели помочь, другие — убить. К первым относились я и Натан, ко вторым, не буду скрывать, мой отец и еще один человек. Подробности тебе лучше расскажет твой отец.       Натаниэль получил даже больше информации, чем рассчитывал. «Значит… отец не хотел нашей смерти?». Это было странно… Что-то не сходилось. В воспоминаниях, полученных от Нила, были пробелы и нелогичные моменты, которые мешали сложить полную картину. Ответы знали Ичиро и Натан — оба, похоже, не хотели ему вредить. Что-то тут было не так…       — Наелся или тебе еще что-нибудь принести? — осведомился Морияма, когда тарелка опустела. Было отрадно видеть, что у Лисенка появился аппетит.       — Я бы выпил чай, — признался парень, почему-то смущаясь просить о таком пустяке. Он словно вернулся на много лет назад, когда Ичиро приходилось с ним возиться: следить, опекать.       — Хорошо, какой хочешь? — ласково спросил мужчина. Парень перед ним казался таким уязвимым и милым в своей уютной пижаме. «Я снова забываюсь рядом с ним» — не смог не признать про себя Морияма.       — Любой, но лучше черный.       — Будет исполнено, — Ичиро даже слегка склонил голову в почтительном поклоне перед тем, как выйти из комнаты, чем окончательно смутил и даже рассмешил болеющего парня.       Они провели вместе весь день. Задавать серьёзные вопросы больше никто не решался. Нат лишь попросил связаться с его друзьями и передать, что он жив и просто нуждается в отдыхе. Ичиро заверил, что уже передал им всё необходимое и они ждут его возвращения в Эвермор. Убедив Морияму, что с ним всё будет в порядке и что он может оставить его одного, мужчина ушёл спать в соседнюю комнату, чтобы в случае чего оказаться рядом в секунду.       На сегодняшний день вопросов было достаточно, однако в вечерней тишине стали появляться новые — те, которые он не мог обсудить с мужчиной. Кто он для Господина? Он не был слепым, чтобы не видеть смысла в его словах, взглядах, действиях. Ичиро искал его, а найдя — не спускал с него глаз, следил за каждым вздохом. Разве это не было проявлением… высших чувств? Но парень не хотел сдаваться так легко, просто пасть в руки этому человеку без борьбы. Если тот хочет получить свою «награду», придётся ещё потрудиться. Они не виделись слишком долго, и уже не было той детской уверенности, что привязанность сохранилась в прежней силе. Сам Нат не понимал, что чувствует: благодарность, трепет, нежность… но можно ли назвать это любовью? Время покажет. А пока — за окном падал снег, в комнате пахло чаем и безопасностью, а где-то рядом, за стеной, бодрствовал тот, кто, кажется, действительно никуда не собирался уходить.             

***

      Хоть предписанные врачом три дня и прошли, Натаниэль всё равно старался не перенапрягаться, проведя большую часть времени в постели и лишь изредка поднимаясь, чтобы дойти до совмещённого с комнатой туалета. Ичиро постоянно оставался рядом: работал с документами, читал, разговаривал с ним, даже принимал пищу в его обществе. Сначала такое навязчивое присутствие жутко смущало и раздражало, но пришлось быстро привыкать — Морияма не желал слышать никаких возражений. Он по-прежнему кормил Ната с рук, выполнял почти каждое его пожелание, будто обслуживал капризного аристократа. Парень несколько раз просил помочь ему подойти к окну — просто постоять и посмотреть на мир, чтобы не чувствовать себя запертым в четырёх стенах. Ичиро терпеливо отговаривал его, обещая, что скоро Нат окрепнет, и они смогут выходить на улицу, свободно перемещаться по дому.       Собеседник из Мориямы получался отменный. Прошлое он, намеренно или нет, не затрагивал. Нат не помнил, что именно сказал, когда очнулся после долгого пребывания в темноте, но с тех пор милорд смотрел на него иначе — с какой-то обновлённой надеждой, с трепетом, которого раньше не было. Веснински не хотел разрушать этот хрупкий момент, поэтому не спрашивал об его первых минутах после пробуждения. Саму инициативу поднимать болезненные темы было брать тяжело. Он даже самому себе не мог объяснить, как теперь называть их отношения. Обращаться к Ичиро как к вышестоящему? Точно нет. Интуиция подсказывала, что тому такое обращение от Натаниэля не понравится. Да и сам мужчина просил по имени. Как к другу? Это тоже звучало фальшиво, не отражало всей сложности их связи. Их разделяла пропасть в восемь лет, и теперь было неясно, что именно испытывает или испытывал старший. Нат видел, насколько тому нравится заботиться, разговаривать с ним, касаться его — ради этого Морияма даже снимал свои вечные перчатки, чтобы прикосновения были кожей к коже. Ему нравилось целовать его ладони, задерживаясь на бледных полосках старых шрамов, будто пытаясь залечить их теплом своих губ. Всё это вело к одному определённому выводу, но признаваться в нём, даже мысленно, было ещё слишком рано. Сначала Натаниэлю предстояло самому разобраться, что он чувствует к своему Господину и, по совместительству, другу из далёкого прошлого.       Еще через пару дней доктор подтвердил, что состояние пациента полностью стабильно, разрешил свободно передвигаться и даже выходить за пределы дома, дав подробные рекомендации по питанию и дальнейшей реабилитации. С чистой совестью врач удалился, оставив парня наедине с собой и своими мыслями. Впервые за долгое время Нат почувствовал не просто возможность, а острую потребность пройтись, осмотреть дом, увидеть, как тот изменился за годы его отсутствия.       Коридоры второго этажа остались прежними, как и общая атмосфера — строгая, несколько мрачноватая, но привычная. Комната, которую занимал Морияма, располагалась рядом. Нат постучал, прислушиваясь, но в ответ была лишь тишина. Хозяина не оказалось на месте.       Небольшая библиотека, всегда являвшаяся его любимым уголком, притянула его, словно магнит. Нат зашёл внутрь, и его губы сами собой растянулись в улыбке. Запах старой бумаги, кожи переплётов, воска для мебели — это был запах детства, безопасности и уединения. Высокие стеллажи, уставленные книгами до самого потолка, удобные кожаные кресла, массивный письменный стол с зелёной лампой — ничто не изменилось. Он провёл пальцами по корешкам, ощущая подушечками шероховатость поверхности и тиснение.       — Почему-то я так и думал, что найду тебя именно здесь, — раздался позади чуть насмешливый, но теплый голос.       Натаниэль вздрогнул, хотя моментально узнал говорящего. Оборачиваться не было нужды. Шаги, намеренно громкие, приблизились, прошли мимо и остановились у одного из кресел.       — Не хочешь поговорить? Тебя же сегодня официально «выписали», — сказал Натан, опускаясь в кресло. Его движения были спокойными, выверенными, но в глазах читалось напряжение.       — Не против, — парень медленно подошел и сел напротив, сохраняя дистанцию — О чем же тебе хочется поговорить?       — Мне интересно всё. Ты личность у нас неординарная и, я бы сказал, знаменитая. Хочется проникнуться этой славой, — отец позволил себе легкую усмешку, но она быстро сошла с его лица. — А вообще думаю это скорее у тебя должны быть ко мне вопросы. И их, наверное, немало.       Парень опустил взгляд, сосредоточившись на узоре персидского ковра под ногами. В груди клубилось что-то тяжёлое и горячее — смесь страха, гнева и жгучего любопытства. Столько лет ждать, столько лет строить догадки, ненавидеть и бояться — и вот он сидит в метре от человека, который знает ответы.       — Сейчас я хочу только одного — узнать правду, — Натаниэль сделал ударение на последнем слове и поднял глаза на отца. Спрятать горечь и обиду ему не удалось. Натана передернуло от этого взгляда: он видел с каким затаенным страхом и болью на него смотрел парень. — Что со мной сделали? Как так получилось, что я застрял в собственном сознании, почти не имея возможности управлять телом? Откуда взялся этот образ мальчика, меняющего имена и слепо подчиняющегося матери? Я не поверю, если ты скажешь, что не знаешь. Ты обязан знать причину.       Натан, вошедший в библиотеку с налётом уверенности, теперь казался смущённым, почти беспомощным. Он не мог начать так же решительно, как сын задавал вопросы, поэтому на несколько мгновений погрузился в молчание, разглядывая Натаниэля. «Как же ты вырос…» — пронеслось в его голове. Рыжие, отливающие золотом волосы, собранные в небрежный пучок; голубые глаза, лишённые прежнего беззаботного блеска; губы, плотно сжатые от волнения; скованная поза и едва заметно дрожащие руки. Сын жил в ожидании непозволительно долго.       Встав с кресла с тихим скрипом, Натан подошёл к мини-бару в углу комнаты, налил себе виски и залпом осушил треть стакана. «Это будет тяжелее, чем я думал» — промелькнула мысль, но отступать было некуда. Сделав ещё глоток для храбрости, он вернулся на место, поставив прихваченную бутылку на низкий столик между ними.       — Думаю, лучше рассказать всё с самого начала, — Натан опустил взгляд, собираясь с мыслями и подбирая слова. — Когда мы с твоей матерью встретились впервые, никто из нас не думал, что у нас что-то получится. Скорее наоборот — мы сразу возненавидели друг друга. Два скверных характера, два упрямых, гордых до глупости человека, не желающих уступать. И мы, конечно, не могли представить, что нас заставят стать супругами, — он сделал паузу, потягивая виски. — Взаимовыгодный брак… Моя семья получила новые связи и клиентов в Европе, её — доступ к американскому рынку. Морияма уже тогда контролировали почти половину, а у Хэтфордов не было посредника для бизнеса. Мэри была красива, умна, чертовски упряма — этого не отнять. Я видел, как на неё заглядывались мужчины, но ничего не чувствовал. Она не была моей и становиться ею, казалось, не собиралась. Наверное, именно это меня и зацепило, — на его губах на миг мелькнула искренняя, чуть грустная улыбка. — Сыграли свадьбу, обустроили этот дом. Потребовался целый год совместной жизни, в течение которого мы чудом не убили друг друга, чтобы понять: ненависть куда-то испарилась. Ей на смену пришло что-то другое. Мы смирились, притерпелись друг к другу. А потом… потом она сообщила, что ждёт ребёнка. Тогда я узнал о тебе.       Улыбка на лице отца из мечтательной о хороших моментах прошлого превратилась в грустную и сколько-то отстраненную. Нат почувствовал холодный ком в животе.       — Ты не был рад, — констатировал он, даже не переводя это в вопрос. От самой догадки стало тошно.       «А чего я еще мог ожидать?»       — Наоборот, — твёрдо, почти резко парировал отец. — Я впервые за весь наш брак был по-настоящему счастлив. Сложно, наверное, поверить, но я всегда любил детей и мечтал однажды познать отцовство. Ты был желанным ребёнком, кто бы что ни говорил, и не смей думать иначе, — Натан с такой суровой серьёзностью посмотрел на сына, что тому стало не по себе.       Для парня это стало очередным ударом под дых. Он плохо помнил жизнь до шести лет. Чётко отпечатались лишь яркие вспышки: первая встреча с Ичиро, запах печенья из кухни, звук фортепиано. А в воспоминаниях Нила жила непоколебимая уверенность: отец его ненавидит. И вот теперь оказывается, что все эти годы он боялся и злился на пустоту, на тень, созданную чужим искажённым восприятием. «Нил… Из-за твоего мышления это коснулось и меня». Откуда взялись эти мысли? Помнил ли он что-то плохое, связанное с отцом? Да, но это были обрывочные, смутные образы, больше похожие на кошмары. А теперь сам Мясник говорил, что появление наследника стало для него величайшей радостью.       Мужчина заметил растерянность на лице сына, но продолжил. Его голос стал глуше, повествование — медленнее.       — Так как я «любил» Мэри, — он слегка поморщился, произнося это слово, — то старался окружить её заботой, оберегать, насколько позволяли возможности и время. Больше всего мне запомнилось, как ты начинал пинаться, стоило мне начать с тобой разговаривать, пока ты ещё был в её животе. Признаюсь, это было невероятно мило, и я радовался, как ребёнок. Ты родился в срок, с пушком светлых волос медного отлива, а когда глазки приобрели голубой цвет, сомнений не осталось — ты мой сын, унаследовавший черты моей семьи. От матери тебе достались вьющиеся волосы, форма носа, губы и, чёрт побери, длина ресниц, — на последнем оба невольно улыбнулись. — Пока ты был маленьким, все считали тебя ангелочком, но потом проснулось наше общее с Мэри наследие — упрямство, и ты начал показывать характер. Честно, наблюдать за твоими попытками командовать всем домом было веселее, чем смотреть любое шоу.       Натан снова налил себе виски, теперь потягивая его медленно, смакуя. Интонация его повествования вновь изменилась — в ней появились жёсткие нотки и глубоко запрятанная скорбь.       — Только сейчас я понимаю, как поспешил и слишком рано открыл ей свою душу… Я думал, что мы преодолели разногласия, что теперь будем мирно растить тебя. Но Мэри была прекрасной актрисой.       — В каком смысле? — тихо спросил Нат, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.       Нат понял, что теперь пойдет то самое «но» во всей этой счастливой сказке. Слушать о том, как всё начиналось было интересно, а наблюдать за появлением радостной улыбки на лице, казалось бы, безжалостного убийцы — незабываемо.       Натан глубоко вздохнул, собираясь с силами.       — Перед тем как продолжить, я обязан спросить… Ты готов принять правду, какой бы она ни была? Я не хочу тебе лгать. Ты взрослый и понимаешь, что иногда правда ранит сильнее ножа. Об этом не знает никто, кроме меня. Теперь уже никто… — он замолчал, изучая лицо сына.       Нат хотел знать. Он жаждал правды годами. Но теперь, когда она была так близко, его охватил холодный иррациональный страх. Это был не каприз, не мимолётное любопытство. Это была цель, которая держала его на плаву все эти годы. Отступить сейчас значило предать самого себя.       — Бежать больше некуда, — тихо изрек, как приговор, парень. — Я должен наконец узнать.       Натан кивнул, его лицо стало каменным, непроницаемым.       — Мэри была больна. Психически. Хэтфорды, разумеется, знали об этом, когда обсуждался наш брак. Они решили подложить моей семье «бомбу замедленного действия». Никогда больше не повторю этого, но Стюарт — гениальный и беспринципный стратег. Как я узнал позже, у него был план, о котором не знал даже их тогдашний глава, их отец. Мэри не осталась в стороне и жаждала принять в нем самое активное участие. Ненависть, Натаниэль, творит с людьми страшные вещи, — Натан на секунду закрыл глаза. — План твоего дяди был прост: выдать сестру за меня, родить наследника и воспитать тебя так, чтобы ты возненавидел меня и в один день убил.       Нат смотрел на отца с нарастающим ужасом и непониманием. «И он говорит об этом так спокойно? Значит, Стюарт и Мэри действовали заодно. Но при чём тут я?»       — Зачем? — вырвалось у него. — Какой в этом смысл?       — Власть. Деньги. Личная, патологическая неприязнь. Желание, чтобы один из столпов, поддерживающих Морияма в Америке, пал, открыв им дорогу. Выбирай любой мотив, но абсолютный факт один: твой дядя не переносил одно моё существование.       — Но почему через мои руки? — в голосе Ната зазвенели металлические нотки гнева. — Разве ваши разборки нельзя решить без привлечения ребенка?       «И здесь я стал марионеткой» — с горечью подумал он.       — Я никогда не стал бы убивать ребенка. Особенно своего, — признался мужчина в столько благородном факте. Голос Натана стал низким, опасным. — Все киллеры, которых он за мной посылал, возвращались к нему по частям или не возвращались вовсе. Но ему было мало. Мало владеть Британией, он метил на американский рынок. Веснински, выходцы из Польши, смогли здесь подняться, и наше влияние почти не уступало влиянию Морияма. Он помешался на идее превосходства надо мной, чёртов ублюдок… — парень видел с какой ледяной сконцентрированной ненавистью отец говорил о дяде, его поступках и целях.       «Нельзя подделать такие эмоции. Любовь, дружбу, привязанность, но только не поглощающую ненависть и ярость»       Сделав ещё глоток, Натан продолжил, откинувшись на спинку кресла.       — Их план имел шанс на успех, но они просчитались в одном, — его губы растянулись в ухмылке, лишённой веселья. — Они не рассматривали вариант, что я тебя полюблю.       Признание повисло в воздухе. Нат не мог поверить своим ушам. Мясник — человек, чьё имя заставляло трепетать многих — только что признался в любви к своему сыну. Любви, которая, судя по всему, пережила годы разлуки, ненависти и боли.       — Видимо, мне стоит расстроиться и пересмотреть взгляды на жизнь, раз все так сомневаются в моей человечности, — обиды в голосе не прозвучало, лишь легкая самоирония. Он с прищуром глянул на сжавшегося парня, смущенно отпустившего голову. — Да, они не думали, что я захочу заниматься тобой, воспитывать тебя сам. Многие считали, что я, как большинство в нашем мире, сброшу заботу о наследнике на жену и прислугу. Это разрушило их план в корне. Ты, знаешь ли, тянулся ко мне больше, чем к Мэри. Ох, если бы ты видел, как её это бесило. Она хотела владеть тобой, словно вещью, а я… я хотел вырастить из тебя человека. Стараясь оградить тебя от её вспышек гнева, я не подумал, что только подливаю масла в огонь её безумия. Я заметил это слишком поздно.       На его лице отразилась неподдельная мука, тяжесть вины, которую он нёс все эти годы. «Не смог уберечь» — словно висело на нём невидимое клеймо.       — Что произошло? Что она сделала? — спросил Нат, уже догадываясь, но нуждаясь в подтверждении.       — Сначала ответь… Ты помнишь свои походы к врачам? Хотя бы к одному? — перевёл вопрос Натан. — Постарайся вспомнить.       Натаниэль нахмурился, напрягая память. Всплыл образ: тёмный кабинет, запах антисептика, добродушный мужчина с серыми глазами в очках.       — Кажется, психиатр. Мне было вроде пять или шесть. Он выписал какие-то таблетки, говорил о диагнозе… раздвоение личности, что-то в этом роде.       Отец приподнялся в кресле, смотря на сына с нескрываемым удивлением.       — Отличная память, — пояснил такую реакцию мужчина. — Какие события ты помнишь после этого?       — Банкет у твоих знакомых… и наказание после, — Нат замолчал, снова ощущая давний детский страх и обиду. — За что? Я понимаю, заставил волноваться, но запирать на неделю в комнате?       — Я не отдавал такого приказа, — резко сказал Натан. — Я лишь сказал, что ты под домашним арестом, чтобы никуда не ходил. В то время были серьезные проблемы в Нью-Йорке, и меня не было в поместье больше недели.       — Значит… это она?       — Видишь, каким отцом я оказался. Был занят и доверил тебя ей. Звонил каждый день. Она уверяла, что всё хорошо, мы даже с тобой разговаривали по телефону. А потом… — его голос сорвался. — Мэри сказала, что ты заболел и не можешь говорить. Я, дурак, поверил. А она водила тебя по врачам и приводила в действие свой план.       В комнате воцарилась тяжёлая давящая тишина. Нат видел, как отец с трудом подбирает слова, как ему больно вспоминать. Это был, наверное, самый долгий и откровенный разговор за все восемнадцать лет его жизни. Подробности детства в памяти Ната были смазаны, но то, что рассказывал Натан, ложилось на сознание с пугающей неопровержимой логикой. Это была правда. Если бы он хотел, то нашел бы способ избавиться от сына в период его проживания доме Веснински, но о нем только заботились. Отец и правда ждал, пока он поправится и будет готов поговорить.       — Я не знаю всех деталей, Ниэль, — тихо сказал Натан. Парень вздрогнул от неожиданного ласкового прозвища. — Я так называл тебя в детстве. Не нравится?       — Нет… всё в порядке. Продолжай, пожалуйста.       — Я так и не выяснил что именно с тобой сделали. Подозреваю, не обошлось без препаратов и «нестандартных» методик лечения. Когда я вернулся, ты дико боялся меня, не подходил, не разговаривал, прятался за матерью. В твоих глазах был животный страх, но я не понимал, откуда он взялся. Мэри молчала и только отгоняла меня от тебя. Мы ссорились, я кричал, что ты и мой сын тоже, но она ставила в приоритет твое ко мне отношение. Иногда ты заставал наши ссоры и вставал на её сторону, просил не обижать маму. Я не знал, что делать… — его голос окончательно потух.       Они помолчали, чтобы тяжесть момента могла сойти.       — Знаешь, мне в голову приходит только один «врач», с которым она могла связаться. И он, насколько мне известно, сейчас в нашем подвале.       — Пруст? — отец хмуро кивнул. — Да, я тоже думал о нём. Но он молчит, как партизан. Если к нему пойду я, то, скорее всего, убью его быстрее, чем что-то выбью.       — Почему? — не понял парень. В умении Натана добиваться нужной информации он не сомневался.       — Не сдержусь и прикончу ублюдка, который… — мужчина не договорил, но Нату не нужно было окончание фразы. Он и так понял, что имел в виду отец. «Спасибо» — мысленно поблагодарил Нат, и в груди у него разлилось неожиданное согревающее чувство признательности.       — Объясни тогда: если у неё всё так хорошо получалось, зачем было сбегать? Что пошло не так?       — Здесь вмешался фактор, выходящий за рамки её плана. Твой дядя, — Натан произнёс это слово с явным отвращением, — решил, что тебя нужно забрать к себе. Чтобы ты рос вдали от меня и… учился.       — Учился чему? — у парня уже было смутное, леденящее душу предположение.       — Как же? Искусству убивать. В первую очередь — меня, — Натан с силой сжал стакан в руке, костяшки побелели. — После моей смерти он, если не брать в расчёт Мэри, как ближайший родственник и опекун «несчастного сироты», взял бы под контроль все наши активы. Морияма в такой ситуации могли бы только объявить войну, что привело бы к огромным потерям с обеих сторон. А ты стал бы марионеткой в его руках.       — С этим теперь понятно, — Нат медленно выдохнул. — Если ты не хотел моей смерти, — он посмотрел отцу прямо в глаза, и тот ответил твёрдым кивком, — то кто тогда гнался за нами все эти годы? Ичиро вкратце сказал, но я хочу услышать твою версию.       — Гнались много кто: я со своими ребятами, чтобы забрать тебя и найти способ помочь; этот паршивец, но тайно от своего отца, поэтому его отряд был небольшим (не знаю точно, зачем ему это, возможно, чтобы заручиться моей поддержкой в будущем); Кенго Морияма, потому что Мэри прихватила с собой крупную сумму его денег — он считал вас обоих ненужным ресурсом и хотел просто устранить. Ну и говорить, кто был четвёртым, думаю, излишне? — парень молча кивнул. — Ему не понравилось, что сестра ослушалась и решила действовать самостоятельно. Их отец к тому моменту уже умер, и главой стал Стюарт. Он не оставил свою идею и после вашего побега.       — Значит, когда меня поместили в Истхейвен…       — Всё верно, — Натан кивнул. Его лицо внезапно озарила горделивая, почти хищная улыбка. — Что рациональнее: сломать инструмент или перепрограммировать его заново? Он выбрал второе, будучи уверенным в успехе. Он просто не знал, какой ты крепкий орешек. Не сдаёшься так просто. Ты молодец, что выдержал.       — Спасибо, — тихо ответил парень. Неожиданная похвала отца, столь редкая и искренняя, согрела его изнутри. — У меня осталось ещё несколько вопросов.       Сомнения, словно тени, все еще шевелились в глубине его сознания. Да, всё сказанное складывалось, как идеальные части одной головоломки, создавая логичную, пугающе цельную картину. Но для его израненного сердца, для разума, привыкшего к полуправдам, этого было недостаточно. Ему требовалось что-то осязаемое, неоспоримое — последний фрагмент мозаики, который превратит рассказ в безусловную истину.       — Задавай, — мягко, почти ободряюще произнес Натан, улавливая нерешительность в глазах сына.       Нат глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он боялся услышать отказ, но молчать было уже невозможно.       — Может… может, у тебя осталось что-то, что я мог бы увидеть? Из детства… — голос дрогнул, выдавая уязвимость, которую он так тщательно скрывал. — Фотография… игрушка, записка… что угодно. Просто… мне нужно это увидеть. Я всем существом хочу верить, но головой…       Натан не ответил сразу. Он внимательно, почти болезненно всматривался в лицо сына, считывая в нем бурю сомнений и надежды. Это молчание длилось несколько тяжелых секунд.       — Я бы скорее удивился, если бы ты не попросил, — наконец сказал он. В его голосе прозвучала странная нотка — смесь гордости и печали. — Сомнения — признак ума. А слепая вера — оружие для глупцов. Подожди…       Он медленно поднялся с кресла, и его крупная фигура на мгновение заслонила свет от торшера. Он подошел не к сейфу или потайному ящику, а к высокому книжному стеллажу из темного дерева, где ровными рядами стояли старинные фолианты и современные издания в дорогих переплетах. Его пальцы скользнули по корешкам, будто вспоминая давний шифр, и остановились на одном, ничем внешне не примечательном томе в кожаном переплете цвета бордо. Книга была увесистой, с потрепанными уголками и слегка выгоревшим золотым тиснением на корешке, которое уже нельзя было прочесть.       Натан бережно снял ее с полки, словно это была не книга, а хрупкая реликвия. Он сдул невидимую пыль с обложки и вернулся к сыну.       — Здесь, — он протянул альбом Нату, и в этом жесте было что-то торжественное, почти ритуальное. Его голос стал тише, интимнее. — Я хранил это все годы.       Нат взял его. Кожаная обложка была теплой от прикосновения отца и прохладной снизу. Вес книги в руках казался весом всего его утерянного прошлого. Он не решался открыть.       — Давай, — мягко велел Натан, опускаясь в кресло напротив, и не сводя с сына глаз.       Дрожащими пальцами Нат раскрыл тяжелую обложку. Первая страница встретила его не текстом, а фотографией. Маленький пухлый младенец с золотистыми вихрями волос и огромными удивленными глазами смотрел на него. На обороте аккуратным женским почерком было выведено: «Натаниэль, 1 год. Первая весна».       Щель в памяти дала трещину. Не вспышка, а скорее… эхо. Эхо смеха, звонкого и беззаботного, не его собственного, а того, детского. Эхо чувства абсолютной безопасности.       Он перевернул страницу. Молодой улыбающийся Натан в строгом, но нарядном костюме, и ослепительно красивая женщина с русыми волосами и глазами цвета пасмурного неба — его мать, Мэри. Они стояли, обнявшись, у входа в старинную часовню. «Наша победа» — гласила подпись с восклицательным знаком.       Страница за страницей прошлое оживало, тихое и настоящее. Вот он, малыш лет двух, засыпает на плече у отца, который читает ему книгу, умиротворенный и мягкий, каким Нат его никогда не видел. Вот они все трое на пикнике: он, весь перепачканный землей, торжественно вручает матери букетик одуванчиков. Вот его пятый день рождения — торт в виде замка, он в картонном рыцарском шлеме, а Натан стоит рядом, положив ему руку на плечо, и смотрит не в камеру, а на сына, с неподдельной нежностью.       На снимке мальчик лет пяти, серьезный и сосредоточенный, стоит у небольшого холмика из камешков в саду. В его руках — маленький, но настоящий складной нож, который он держит с явной осторожностью и уважением. Рядом на земле лежит тщательно завернутое в листики тельце птички. Натан на этой фотографии стоит поодаль, в тени дерева, наблюдая. Его выражение лица было сложным — не одобрение и не порицание, а скорее глубокое понимание.       Каждая фотография была ударом молота по ледяной стене в его душе. Это были не просто картинки. Это были улики иной жизни, детали которой он забыл, но эмоциональный отпечаток которых, казалось, все еще тлел где-то в глубине. Здесь не было места жестокости Натана. Здесь был отец. Суровый, возможно, строгий, но присутствующий. Любящий.       Нат не заметил, как по его щеке скатилась слеза и упала на пластиковую страницу, оставив мокрый след. Он провел пальцем по фотографии, где маленький Нат, смеясь, залез на спину отцу, а тот, притворно сердитый, тащил его куда-то.       — Это… это всё правда, — прошептал Нат, и его голос сорвался. — Все это было…       Натан, наблюдавший за ним все это время, видел медленно покидающее плечи сына напряжение, сменяясь дрожью облегчения. Он видел, как тот смотрел на фотографии не глазами подозревающего врага, а глазами сына, нашедшего потерянную часть себя.       — Да, сынок, — тихо, но очень четко сказал Натан. — Это и правда мы. Это и есть правда.       Альбом на коленях Ната перестал быть просто собранием фотографий. Он стал мостом. Мостом через пропасть лет, страданий и лжи, обратно к тому, с чего все началось — к семье. И теперь, держа этот мост в руках, Нат мог сделать первый шаг.       — Спасибо, — выдохнул он, поднимая мокрые от слез глаза на отца. — Спасибо, что сохранил это.       Взгляд Натана тоже блеснул влагой, что было невероятно для этого сурового человека. Однако сейчас парень понимал насколько тому было тяжело жить со всем этим долгие годы.       — Шрамы… они не все от тебя, да? — парень больше не мог верить, что мужчина мог быть тем жестоким монстром, каким его рисовала память Нила.       — Далеко не все, — Натан покачал головой. — Я не стал бы губить такой талант. Ты с пелёнок интересовался оружием. Я разрешил Лоле учить тебя основам. Кстати, я до сих пор помню твои ритуалы с захоронением зверушек. Мы не понимали, зачем хоронить то, что можно выбросить, но для тебя это было важно — отправить их «домой». Так я начал учить тебя обращаться с ножом. Иногда ты царапался, но это были лишь лёгкие порезы на руках. Всё остальное… — его взгляд потемнел, — это работа твоей матери и годы жизни в бегах.       Нат кивнул, переваривая информацию. Пришло время для главного, решающего вопроса.       — Что теперь? Что будет дальше… со мной?       — А ты сам чего хочешь? — мягко спросил Натан.       — Я не хочу больше жить по указке. Мне надоело, что все решают, кем мне быть, что чувствовать и кого убивать. Я хочу жить для себя. И… мне бы не хотелось больше недопонимания между нами…       Натан встал, подошёл к сыну и протянул ему руку. Его лицо, обычно такое суровое, смягчилось.       — Оставайся в своем доме сколько захочешь. Приезжай, когда сможешь. Я буду только рад, если мы снова станем семьей. Ну, что? Мир?       Нат взял протянутую руку, но вместо рукопожатия потянул отца к себе в объятия. Веснински-старший на мгновение замер от неожиданности, но затем крепко обнял сына, прижав к своей широкой груди. Его ладони легли на спину парня, и Нат почувствовал, как те дрожат от сдерживаемых эмоций.       — Спасибо… пап, — искренне произнес Нат, закрывая глаза. Теперь он знал — у него есть семья. Он не одинок в этом жестоком мире. Ему есть куда пойти в случае чего.       — Ниэль, мне есть что тебе рассказать еще, — они разорвали объятия и осторожно разошлись. — Но, если ты не против, сделаем это вечером. Раз ты окреп, думаю, стоит устроить общий ужин в столовой. Все вместе. Как на это смотришь?       — Я хорошо себя чувствую. Думаю, милорд не откажется от такого предложения. Уж очень он обо мне печется. Интересно, почему? — Нат хитро посмотрел на отца, надеясь на хоть какое-то подтверждение своих догадок.       — Он к тебе привязан, это точно, — усмехнулся мужчина. — После того банкета ты от него не отлипал, всё просил позвать в гости или самому поехать. Ты стал для него не подчинённым, а… скорее, младшим другом. Он о тебе помнил, спрашивал, но Кенго был против вашего общения, а Мэри к тому времени уже вовсю «работала» над тобой.       — А что сейчас с отцом Ичиро?       — Он тяжело болен. Уже пару лет как. Всё началось с мании преследования, потом добавились галлюцинации, навязчивые идеи, паралич. Сейчас он только и может, что лежать и смотреть в потолок. Просветы сознания случаются всё реже. Врачи разводят руками. Процесс удалось немного замедлить, но не остановить.       — А ты выглядишь не особо расстроенным, — озвучил вслух мысль парень.       — Он заслужил всё, что с ним случилось. Карма настигла его в полной мере. С Ичиро работать куда приятнее. Да и… он вернул мне тебя. Плюс балл к моему расположению.       Оба рассмеялись, и напряжение в воздухе окончательно рассеялось. Было странно и непривычно идти по родному дому, просто болтать с отцом, не чувствуя страха или ненависти. Это была простая, человеческая близость, которой Нату так не хватало. Здесь, в этих стенах, под охраной людей отца, он наконец мог почувствовать себя в безопасности. Ненадолго. Пока опасность была где-то снаружи.       — Что будете делать с Хэтфордами? Они уже должны знать, что меня вытащили из Истхейвена.       — Пока не знаю. Прямых улик нет. Нужны документы, которые прихватил с собой Пруст при побеге, но они под замком. Может, там что-то найдётся. Стюарт осторожен, иначе мы бы давно накрыли его лавочку. Но, как видишь, методы он использует не самые чистые.       «Интересно насколько он осведомлен о произошедшем в Пальметто?»       — Ты знаешь, кто слил информацию обо мне?       — Знаю. И Ичиро, и я были бы не прочь разобраться с этим блондинчиком, — Натан кровожадно усмехнулся. — Но кто-то надоумил его, что лучше оставить Миньярда тебе. Так что решай его судьбу сам.       — Тогда я подумаю. Заодно загляну в гости к нашему доктору в подвал. Ему там, наверное, скучно.       — Развлекайся на здоровье. Это меньшее, что я могу тебе дать сейчас. Постарайся только вытянуть из него побольше информации. Может, и о Мэри он что-то знает.       До вечера оставалось время. Натан, кивнув на прощание, ушёл заниматься делами и готовиться к ужину. У них было что отметить — хрупкое, но такое важное перемирие, первый шаг к восстановлению семьи.       Нат вернулся в библиотеку один. Тишина вокруг была уже не давящей, а умиротворяющей. Он подошёл к окну, глядя на заснеженный сад. Правда оказалась горькой, болезненной, но она была таковой. И теперь, с этой ношей, но уже не в одиночку, ему предстояло идти дальше.             

***

             Время текло неспешно, словно густой янтарный мёд, приближая долгожданный час ужина, но Ичиро всё не появлялся. Натаниэль не стал прятаться — он остался в библиотеке, рассудив, что, если Морияма всё же встретится с отцом, тот сможет направить гостя прямо сюда. Парень устроился в глубоком кожаном кресле у торшера, который отбрасывал тёплые танцующие тени на стены, увешанные старинными портретами и картами. Книга в руках — потрёпанный том о медицине — поглотила его целиком. Он не заметил, как за окном сменился свет, как длинные вечерние тени поползли по паркету, рисуя причудливые узоры.       Наконец, он оторвался от страниц, почувствовав лёгкую одеревенелость в спине. Пора было идти переодеваться. Сидеть за общим столом в потрёпанной футболке и мягких спортивных штанах, пусть даже это и родной дом, казалось ему неподобающим. Натан, к примеру, даже сегодня в свой выходной появился в безупречной рубашке и брюках, будто всегда готовый к деловой встрече. Книга так захватила его, что он решил взять её с собой, чтобы дочитать позже, в тишине своей комнаты.       Только он собрался подняться с кресла, как дверь библиотеки бесшумно приоткрылась, и внутрь проскользнула маленькая изящная фигурка. Это была девочка лет пяти-шести, одетая в нарядное платье небесно-голубого цвета, с кружевными манжетами и воротничком. На ногах — лаковые туфельки в тон, а на светлых тонких как шёлк волосах красовался изящный ободок, украшенный мелкими стразами, сверкавшими при свете люстры. Из-под ободка выбивались прядки, обрамляя личико. Малышка приникла к щели между дверью и косяком, с напряжённым любопытством выглядывая в коридор, явно кого-то высматривая или, наоборот, скрываясь от чьего-то внимания.       Нат не хотел её пугать, поэтому намеренно громко захлопнул тяжелый фолиант. Звук, гулко разнёсшийся в тишине, заставил девочку вздрогнуть и обернуться. И он замер. Перед ним стояло самое настоящее олицетворение детской хрупкой нежности. Светло-русые, почти льняные волосы, собранные в два аккуратных хвостика; большие, широко распахнутые голубые глаза цвета незабудок; аккуратный носик и губы, сложенные бантиком. В её взгляде читалась смесь страха, любопытства и искреннего восторга. «Боже… какая же она милашка…» — невольно пронеслось у него в голове, и на его усталом, обычно сдержанном лице расплылась непроизвольная мягкая улыбка.       — Миледи, добрый вечер, — вежливо, почти церемонно поклонился Нат, приложив ладонь к груди в слегка театральном, но изящном жесте. — Позвольте поинтересоваться, кто вы и что здесь, в моем скромном убежище, делаете?       Девочка смотрела на него, не мигая, с нескрываемым восхищением. И, надо признать, было на что посмотреть: отросшие за время золотисто-огненные волосы, собранные в небрежный, но элегантный низкий пучок у основания шеи; глубокие, как спокойные озёрные воды, льдисто-голубые глаза; мягкая, располагающая, чуть загадочная улыбка и манеры… манеры, как у…       — Принц, — прошептала она, делая робкий, неуверенный шаг вперёд. — Ты принц?       — Нет, миледи, я не принц, — ответил Нат, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Его тёмная одежда контрастировала с её светлым платьем. — Но для такой прелестной и отважной леди, забредшей в мои владения, я могу им на один вечер стать. Как тебя зовут, прекрасная незнакомка?       — Элиза… сэр. Простите, что побеспокоила, — девочка слегка присела в неуверенном, но старательном реверансе, явно кем-то обученная этикету.       — Никаких беспокойств, леди Элиза. А ты, случайно, не в бегах? — спросил он, понизив голос до конспиративного шёпота.       — Да… от мамы. Она хочет, чтобы я сегодня ужинала со всеми за большим столом, — на личике девочки отразилось явное нежелание и трепет. — А я… я не хочу. Там, наверное, будет много незнакомых.       — Боишься? — мягко, по-дружески спросил Нат.       — Я очень давно не видела папу. Не знаю… как себя вести. Что говорить. Он… он может быть строгим? Мама говорит, он важный и занятой. Я боюсь сделать что-то не так, — призналась она, доверчиво глядя на него большими глазами.       — А кто твои родители, если не секрет? — поинтересовался парень, уже начинающий строить в голове дерзкие догадки. Эта девочка явно не была дочерью обычной прислуги. В ней чувствовалась порода, уверенность в движениях, да и платье было сшито на заказ из дорогой ткани.       — Ой, мама у меня самая лучшая на свете! — лицо Элизы озарилось сияющей улыбкой. — Она всегда пахнет сиренью и лавандой, много улыбается, хоть иногда и устаёт. Она работает с папой — они вместе делают важные дела. Мы с ней часто гуляем в парке, кормим уток, а дядя… это брат мамы, когда приезжает, всегда привозит мне сладости. А папу… — ее голос стал тише, — я не очень хорошо помню. Мама говорила, что ему пришлось далеко-далеко уехать по очень важной работе, когда мне было три годика, — малышка показала три пальчика. Нат не мог сдержать умиления — она была невероятно обворожительная в своей детской непосредственности и серьёзности.       Из коридора донёсся звонкий женский голос, звавший Элизу. Голос был Нату прекрасно знаком — в нём всегда звучали нотки опасности и скрытой силы. Сомнения рассеялись, как дым, но вопросов в голове прибавилось в геометрической прогрессии.       — Ты знаешь, чей это голос? — тихо, словно сообщая секрет, спросил он.       — Да… это мама.       Едва последнее слово слетело с её детских губ, дверь библиотеки распахнулась шире, и на пороге, залитая светом из коридора, застыла Лола Малкольм. Её взгляд — острый, как лезвие бритвы, — метнулся от расслабленно стоящего на колене Натаниэля к его маленькой собеседнице и обратно. На её обычно ярком на эмоции и несобранном лице застыла неподдельная растерянность, смешанная с внезапной тревогой.       — Лола… — протянул Нат её имя, и в его глазах, поднятых на женщину, вспыхнул озорной, почти хищный огонёк. — Какими судьбами? Или, вернее, чьими судьбами в мои скромные апартаменты пожаловали?       — Натаниэль… Что ты… Как вы… — женщина не могла подобрать слов. Она выглядела непривычно уязвимой в этот момент, её защитная броня профессиональной холодности дала трещину.       — О, мы с этой прекрасной юной леди познакомились всего минут пятнадцать назад, — с лёгкой театральностью объявил Нат, поднимаясь во весь рост. — Она избрала эту библиотеку своим временным убежищем, ибо трепещет перед предстоящим торжественным собранием. Кажется, нам выпала честь составить друг другу компанию, моя леди. Ты ведь не против? — он повернулся к девочке.       Та покачала головой.       — Ты тоже приглашен? — спросила Элиза, глядя на него снизу вверх.       — Да, можно сказать, я почетный гость, а в какой-то степени — даже хозяин, — парень протянул ей ладонь. — Не откажете ли мне в удовольствии сопровождать Вас к месту пиршества? Будем как рыцарь и прекрасная дама.       — Буду только рада! — воскликнула девочка, с полным доверием вкладывая свою маленькую ручку в его большую тёплую ладонь.       Проходя мимо остолбеневшей Лолы, Нат наклонился к её уху так близко, что почувствовал лёгкий знакомый запах её духов — ненавязчивый с оттенком сирени. Он прошептал так тихо, чтобы услышала только она:       — Мы спустимся через пять минут. Предоставь дочь мне, я о ней хорошо позабочусь. Ни один волос не упадет с её головы.       Лола вздрогнула, будто от удара током. На губах Натаниэля играла улыбка — точная, холодная и уверенная копия той ухмылки, что он видел сотни раз на лице своего отца, когда тот брал ситуацию под контроль. От этого взгляда и этих тихих неумолимых слов по спине женщины пробежали мурашки. В её руках всегда было оружие, она умела читать угрозы как открытую книгу, но сейчас она чувствовала себя беззащитной, как девочка. Это был не страх физической расправы, а нечто более глубокое — страх перед непредсказуемостью, перед тем, что её тайна, её маленький мир, могут быть использованы как оружие.       — Не надо… — вырвалось у нее шепотом, и в ее глазах мелькнула почти мольба. — Она ничего не знает, она не виновата… Она просто ребенок.       — Ну что ты, Лола? — Нат отстранился, и его взгляд стал насмешливым, почти снисходительным. — Я же не монстр, не психопат, чтобы вредить ребенку. Я просто хочу познакомиться. До ужина.       Помахав ей рукой с непринуждённым видом, он повёл Элизу в сторону своей комнаты, оставив женщину стоять в дверях библиотеки в состоянии тревожного тягостного оцепенения.       — Ничего, если мы сначала зайдем ко мне в покои? — спросил он девочку уже на лестнице. — Мне нужно сменить доспехи на более подобающие случаю.       — Конечно! — согласилась Элиза, и её страх, казалось, начал рассеиваться в лучах внимания этого необычного «принца».       Малышка устроилась на краю его большой кровати рядом с тёмным деревянным изголовьем, терпеливо болтая ножками в блестящих туфельках, пока Нат скрывался в гардеробной. Он действовал быстро и точно: снял домашнюю одежду, надел простые, но безупречно сидящие чёрные брюки и тёмно-синюю рубашку с расстёгнутым у горла воротником. У зеркала он ловкими движениями убрал волосы в низкий аккуратный хвост у основания шеи, обнажив скулы и линию челюсти. Затем сбрызнул запястья одеколоном с сухим древесным ароматом сандала и кожи. Выйдя, он застал Элизу, с любопытством разглядывавшую книжные полки.       — Готов к выходу в свет, — объявил он, и девочка обернулась. — Как тебе моя комната?       — Очень красиво, но… немного строго, — честно ответила она.       — Согласен. Но, возможно, с твоим появлением тут станет светлее. Пойдем покорять общество?       — Так тебя зовут Натаниэль? — переспросила девочка, переводя взгляд от книг на него. — Красивое имя. Оно как песня.       — Спасибо. Если тебе сложно выговаривать полностью, можешь сократить. Я не обижусь, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная мягкость.       — Тогда… Ниэль? — осторожно, словно пробуя на вкус, предложила она.       Имя, вырвавшееся из её уст, эхом отозвалось в глубинах памяти. Так называл его отец. Нат пристальнее, почти аналитически взглянул на девочку, и теперь его догадка из абстрактной превратилась в почти осязаемую. Черты… Да, что-то неуловимое в овале лица, в форме носа, в разрезе этих голубых глаз. «Если это так… то, чёрт возьми, сюрприз будет что надо» — подумал он с горьковатой, самоироничной усмешкой, разглядывая возможную нежданную сестру.       — Пойдем, принцесса. Нас, наверное, уже заждались, и твоя мама начинает волноваться, — он протянул руки. — Не хочешь прокатиться? Будешь как настоящая королева.       Элиза засмеялась — звонко, по-детски беззаботно.       Нат кивнул и бережно, с непривычной для себя нежностью подхватил её на руки. Она доверчиво обвила его шею, прижавшись щекой к его плечу. Они вышли из комнаты и направились к главной лестнице. По мере спуска до них стали доноситься приглушённые, но оживлённые голоса Натана и Лолы, которые о чём-то беседовали в столовой. В голосе женщины слышались сдавленная тревога и настойчивые попытки что-то объяснить, в то время как мужчина, судя по обрывкам фраз и интонации, отшучивался и, казалось, даже находил ситуацию забавной. «Веселится. Какой молодец» — мысленно съязвил Нат и, полностью спустившись с девочкой на руках, предстал перед собравшимися, намеренно задержавшись на последней ступени для большего эффекта.       Отец, стоявший у стола с бокалом красного вина в руке, замер, увидев их. Удивление, смешанное с мгновенной настороженностью, мелькнуло в его глазах. Он явно не ожидал такой картины. Во главе длинного дубового стола, в массивном резном кресле, восседал Ичиро. Он был безупречен, как и всегда: тёмный костюм, белоснежная рубашка, галстук. Его лицо было спокойным, но взгляд, скользнувший по Нату и девочке, был пристальным, оценивающим, как у хищника, изучающего новую дичь. Слева от него было место Натана, а рядом с ним — предназначенное для Лолы. Сама она стояла чуть поодаль от стола, и её лицо выражало ту же смесь шока, недоумения и материнской тревоги, что и у отца.       — Ну что, моя леди, — торжественно произнёс Нат, обращаясь к Элизе, словно они были одни в зале, — не откажетесь занять почетное место рядом со мной, напротив вашей прекрасной мамы? С этого ракурса будет отлично видно всех действующих лиц нашей небольшой драмы.       — Хорошо, — прошептала девочка, а затем, наклонившись к его уху так, что её тёплое дыхание коснулось кожи, добавила: — Ты можешь держать меня за руку? Мне немного страшно.       — Конечно. Почту за честь, — он ответил столь же тихо, и они обменялись быстрым заговорщицким взглядом, полным взаимного понимания.       — Прошу, — Нат усадил Элизу на высокий стул с бархатной подушкой, ловко пододвинул его к столу и сам устроился рядом. — Надеюсь, мы не помешали вашему разговору?       — Нет, Натаниэль, всё в порядке, — первым нашёлся Ичиро. Его голос был ровным, но в нём улавливалась лёгкая напряжённость. — Ты голоден? Выглядишь бодрее.       — Да, с утра ничего не ел, — ответил Нат, его тон был невесомым, почти беспечным, но глаза, скользнувшие по Ичиро, оставались холодными и невероятно наблюдательными. — А чем сегодня нас планируют удивлять?       — Белая рыба под соусом из белого вина и шалфея, овощи на пару, куриные тефтели в сливочно-грибном соусе, картофель гратен, несколько салатов по сезону и на десерт — знаменитый рулет «Павлова». Натан, скоро подадут? — перевёл разговор Ичиро, его взгляд всё ещё был прикован к Нату.       — Через пару минут, — ответил Веснински-старший, отхлебнув вина и садясь на свое место. Его взгляд всё ещё не отрывался от сына и маленькой девочки, сидевшей рядом с ним, будто он пытался разгадать загадку, которую сам же и создал. Лола через мгновение повторила действие мужчины и села напротив дочки.       Вскоре появились слуги в белых перчатках с серебряными подносами. Началась тихая, почти церемониальная раздача блюд. Ароматы смешались в воздухе — нежный рыбный, пряный грибной, запах свежеиспечённого хлеба. Большинство присутствующих выбрало рыбу, но Нат заметил, как Элиза с недоверием и легким отвращением косится на нежное филе на своей тарелке.       — Рыбку не жалуешь? — тихо спросил он, наклонившись к ней. — А тефтели? Они с грибным соусом, должно быть очень вкусно. Хочешь, я положу?       Девочка благодарно кивнула, и её плечики расслабились. Нат переложил ей на тарелку две аккуратные тефтельки, щедро полил золотистым соусом, а затем взялся за свою рыбу. Его движения были точными, почти хирургическими: тонким ножом он быстро и чисто отделил белоснежное мясо от хребта и костей.       — Вот, попробуй кусочек, — предложил он ей кусочек чистой рыбы на кончике своей вилки. — Без кожи, без костей. Если не понравится — не ешь. Никто не осудит.       Ужин протекал в гнетущем молчании, нарушаемом лишь тихим звоном серебряных приборов, да редкими, сдержанными просьбами передать соль или хлеб. Воздух был густым, насыщенным невысказанными вопросами и напряжением. Никто не решался заговорить, особенно на тему, которая висела в пространстве столовой незримым, но плотным и холодным облаком.       — Отец, — наконец нарушил тишину Нат, отложив нож и вилку с лёгким, но отчётливым стуком. Он вытер губы льняной салфеткой и посмотрел прямо на Натана через свечи, мерцавшие в подставках. — Ты ничего не хочешь мне… нам… объяснить? Или ждешь, пока я сам не вытащу все карты на стол?       Натан отпил вина, медленно, стараясь выиграть время. Он избегал прямого взгляда сына, сосредоточившись на тёмно-рубиновой жидкости в бокале.       — Ты, наверное, уже всё прекрасно понял сам. Ты всегда был сообразительным мальчиком.       — Как интересно всё иногда складывается… — с расстановкой произнёс Нат и затем повернулся к Элизе. Его лицо вновь озарила мягкая, но теперь уже немного напряжённая, неестественная улыбка. — Моя леди, сколько вам лет, если не секрет? Вы выглядите столь зрело и элегантно, что мне трудно угадать.       — Шесть… мне недавно исполнилось… — смущённо ответила девочка, чувствуя, что разговор снова стал каким-то взрослым, серьёзным и непонятным.       — Значит, спустя два года после моего… отъезда по учебе, — Нат перевёл ледяной, неумолимый взгляд на отца. Улыбка не сходила с его лица, но в глазах стояла сталь, от которой становилось холодно. — И как же так получилось, отец?       Лола замерла, уставившись в свою тарелку, будто надеясь прожечь в ней дыру взглядом. Её пальцы сжали нож так, что костяшки побелели. Натан вздохнул — глубоко, устало, — и поставил бокал.       — Я встречался с Лолой в то время, когда твоя мать ещё не сбежала. Что ещё я могу сказать? Ты правильно всё понял. И знаешь что? Я не буду извиняться за это.       Элиза, почувствовав атмосферу за столом, сжавшую воздух, инстинктивно потянулась и взяла Ната за руку. Её маленькие пальчики были тёплыми и слегка дрожали.       — О чем вы говорите? — тихонечко, почти неслышно спросила она. — Ниэль? Почему ты сердишься?       Всё напряжение мгновенно ушло из позы Ната, когда он повернулся к ней. Его лицо смягчилось, будто кто-то провёл по нему тёплой рукой.       — Всё в порядке, принцесса, — сказал он, и его голос снова стал тёплым и бархатистым. Он погладил её по руке. — Просто взрослые иногда говорят на странном скучном языке. Давай-ка лучше познакомимся со всеми как следует, чтобы ты не чувствовала себя некомфортно среди нас. Как на это смотришь?       — Давай… — неуверенно кивнула она, но в её глазах зажёгся интерес.       — Отлично. Начнём, пожалуй, с того конца стола, где сидят самые важные персоны, — Нат сделал театральную паузу, окидывая взглядом собравшихся. — Вот эта прекрасная, но в данный момент несколько встревоженная дама — твоя мама, Лола Малкольм. Лучший друг и верная соратница твоего папы, и, судя по всему, человек с безупречным вкусом в выборе платьев для маленьких принцесс.       Лола заставила себя улыбнуться дочери — улыбка получилась натянутой, но искренней. Элиза ответила ей робкой, сияющей улыбкой, и Лола почувствовала, как камень свалился с её сердца.       — Она работает вместе с твоим папой, Натаном Веснински, — продолжил Нат, указывая взглядом на отца.       Натан наклонился к дочери через стол, и его обычно суровое непроницаемое лицо смягчилось до неузнаваемости. В его глазах светилась та редкая неприкрытая нежность, которую Нат видел так редко в жизни.       — Давно не виделись, солнышко. Ты меня, наверное, и не помнишь толком. Тебе не было и трёх, когда мне пришлось надолго уехать по очень… сложной работе. Теперь я никуда не собираюсь и буду рядом с тобой и мамой.       — Привет… — тихо сказала Элиза, и её щёчки покрылись лёгким прелестным румянцем. — Я помню… У тебя очень тёплые и большие руки. Ты меня часто носил, высоко-высоко, и я смеялась. И ещё… ты пахнешь кожей и дымом. Хорошо пахнешь.       — Вот видишь, кое-что помнишь, — голос Натана дрогнул, и он быстро отпил вина, чтобы скрыть волнение.       — А этот джентльмен во главе стола, — продолжил Нат, его голос стал чуть более формальным, — это человек, на которого работают твои родители и… в каком-то смысле я. Ичиро Морияма, — наклонившись к уху сестренки он проговорил. — Для тебя он может быть просто «дядя Ичиро». Он, я уверен, не будет против такого обращения от такой прекрасной леди, — Нат подмигнул девочке, и та смущённо, но радостно хихикнула, прикрыв ротик ладошкой.       — А ты? — спросила Элиза, смотря на Ната большими, полными ожидания глазами.       — А я, моя дорогая леди, твой старший брат. Натаниэль Веснински. Но мы уже договорились, как ты можешь ко мне обращаться. А еще, — он наклонился к её уху и прошептал так, чтобы слышала только она, — буду бесконечно рад и почту за честь, если ты захочешь называть меня просто братом, — он нежно, ласково потрепал её по светлым шелковистым волосам.       — Брат? — Элиза смотрела на него с открытым чистым изумлением, не веря своей неожиданной удаче. Её глаза засияли, как звёзды. — У меня есть брат? Настоящий старший брат?       — Да, сестрёнка. Настоящий. Мамы у нас с тобой разные, моя… моя давно умерла от болезни. Но папа у нас один. Так ведь? — Нат глянул на отца, и в его взгляде уже не было ледяного обвинения, лишь констатация факта и тихий вопрос.       Натан кивнул, глядя на сына с немой глубокой благодарностью за эту внезапную мягкость, за то, что он не стал устраивать сцену, не стал отравлять первый вечер девочки в отчем доме.       — Да, вы оба — мои дети. И я очень, очень дорожу вами. Больше всего на свете. Мы не рассказывали тебе о нем, Элли, потому что он был далеко, учился в особом строгом месте. Но теперь он будет приезжать, а ты с мамой будете жить здесь, со мной. Постоянно. Это твой дом.       — Правда? — восторг заставил её забыть о смущении и страхах. Она даже привстала на стуле. — Мы будем жить все вместе? И братик Ниэль будет приходить в гости?       — Абсолютная правда, принцесса. Теперь вся семья в сборе, — подтвердил Натаниэль, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неподдельная тёплая, почти счастливая нота. — Ну, почти вся. Не хватает только кота, наверное.       — А дядя Ичиро? — с детской, обезоруживающей прямотой спросила Элиза, указывая на Морияму. — Он тоже часть семьи? Он будет жить с нами?       От такого прямого вопроса Натан и Лола едва не поперхнулись, а Ичиро, который до этого момента сохранял вид бесстрастного наблюдателя, медленно оторвался от созерцания узора на своём бокале и поднял глаза. В них промелькнуло что-то неуловимое — удивление, возможно, даже лёгкое замешательство.       — Он наш близкий друг и… своего рода начальник, — нашёлся Нат, слегка улыбнувшись. — У него есть свой огромный замок, полный важных дел и, наверное, целый зоопарк котов. Но он всегда будет желанным гостем в нашем доме. Правда, дядя Ичиро?       Ичиро медленно кивнул, его губы тронула едва заметная, почти невидимая улыбка.       — Понятно. Я очень рада! — Элиза сияла, как маленькое солнышко, разгоняя остатки тяжёлой атмосферы в столовой. — Вернулся не только папа, но и появился братик Ниэль! Это самый лучший день!       — Тогда, может, теперь можно и десерт попробовать? А то я слышал, там что-то ягодное и волшебное, — с улыбкой предложил Нат.       Остаток вечера эти двое провели неразлучно. После десерта, который Элиза уплетала с восторгом, они удалились в гостиную. Нат разжёг камин, устроил девочку на мягком ковре и стал читать ей сказки — не детские, а старинные ирландские саги о героях и фейри, адаптируя их на ходу. Потом он показывал фокусы с монеткой, которые когда-то подсмотрел у одного ловкого карманника в Чикаго, а потом они просто болтали. Он рассказывал о звёздах за окном, а она — о своих подружках в детском саду и о любимой плюшевой лошадке. Усталость от переполнявших её эмоций и тёплое гипнотическое пламя сделали своё дело — Элиза уснула, прикорнув на плече у брата, убаюканная его низким спокойным голосом. Нат, почувствовав её ровное, безмятежное дыхание, не стал убирать руку.       Он лежал так, не двигаясь, глядя, как языки пламени лижут поленья, отбрасывая тёплые блики на личико спящей девочки. В её чертах было столько безмятежности и доверия, что на мгновение его собственная ярость, обида и желание мстить показались ему мелкими и недостойными.       Шаги в коридоре заставили его насторожиться, но он не повернул головы. Это был Натан. Отец остановился в дверях гостиной, молча наблюдая за сценой: его взрослый сын, с лицом, озарённым отблесками огня, и маленькая дочь, спящая у него на плече. Натан стоял так несколько минут, потом тихо подошёл, взял с дивана плед и накинул его поверх. Его движение было нежным, почти робким.       — Она сразу к тебе потянулась, — тихо сказал Натан, опускаясь в кресло напротив. — Как будто чувствовала родную кровь.       — Дети чувствуют фальшь. А я с ней не фальшивил, — так же тихо ответил Нат, не отрывая взгляда от огня.       — Я знаю. Спасибо. За то, что не устроил сцену. За… за то, что принял её.       Нат медленно повернул голову. В глазах отца он видел усталость, облегчение и что-то ещё — может быть, надежду.       — Я принял её. Её. Она ни в чём не виновата, — его голос был ровным, без обвинений, но и без прощения. — Ты построил ей мир на лжи и полуправде. «Папа уехал по работе». А что ты ей скажешь, когда она станет спрашивать, чем ты занимаешься? Чем занималась её мама, стреляя в людей?       Натан помрачнел. Он опустил взгляд на свои руки — большие, сильные, с выбоинами старых шрамов.       — Я… мы постараемся оградить её от этого. Дать ей другую жизнь.       — Оградить? — Нат тихо усмехнулся. — В этом доме? С нашими фамилиями? Ты можешь запереть её в башне из слоновой кости, но правда всё равно найдёт лазейку. Лучшее, что ты можешь для неё сделать — быть честным. Когда придёт время. Научить её защищаться, чтобы она не стала такой же ломанной куклой, как я.       Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Натан сжал кулаки.       — Ты не кукла, Ниэль. Ты выжил. Ты сильнее, чем многие думали.       — Хватит. Оставим этот разговор на потом. Не хочу портить сегодняшний вечер, — парень отвернулся от отца, но, когда услышал, что мужчина начал уходить, произнес. — Спокойной ночи.       — Спокойной, Ниэль.       Прошло не больше десяти минут как парень провалился в сон. Двое взрослых всё еще находились рядом и наблюдали за детьми.       — Ты такого не ожидал, да? — тихо спросила Лола, стоявшая позади него. Она смотрела на сцену с таким же умиротворением и лёгким удивлением.       Женщина не ждала, что Нат, узнав о младшей сестре, отреагирует так спокойно и будет искренне заинтересован в девочке. Он взял на себя роль старшего брата и защитника с первого же момента, как увидел малышку.       — Нет, — так же тихо признался Натан. — Натаниэль… он хотел просто расти в окружении семьи. Мы отняли у него детство. Теперь он хочет защитить Элли от всего этого. Я рад, что он принял ее так.       — Но это же не конец? — с тревогой в голосе спросила Лола.       — Конечно нет, — Натан усмехнулся. — Утром готовься к допросу с пристрастием. Это он при Элизе был золотым. А вот обращение к Морияме даже меня впечатлило. Ичиро, думаю, тоже был немало удивлен. Нат мелко мстит, и за этим даже забавно наблюдать.       — За что? — не поняла Малкольм.       — За то, что оставил его одного на весь день, ничего не объяснив. А возможно и за что-то более личное, о чем мы не знаем, — Натан не смог сдержать улыбки. — Мальчик вырос.       — Так они… они что… — Лола не договорила.       — Не знаю. Еще рано о чем-то судить, но мне кажется, что к этому всё и идет. Ладно, оставим наших ангелочков. Они явно устали больше всех.       Они тихо удалились. Вслед за ними чуть позже ушёл и Ичиро. Он хотел было поговорить с Натом перед сном, но тот, казалось, полностью погрузился в свою новую роль старшего брата и не замечал ничего вокруг. В итоге парень так и уснул на полу у камина, подставив плечо под щёку спящей сестрёнки. «Совсем как ребёнок» — подумал Морияма, задерживаясь в дверях, и странное, почти болезненное чувство тепла сжало ему грудь при виде этой картины. Он погасил свет и тихо закрыл дверь.       Утро началось с бодрящего аромата свежесваренного кофе и поджаристого бекона. Натаниэль открыл глаза и обнаружил себя лежащим на ковре в окружении раскиданных книг и тёплого комочка, пристроившегося у него под боком. «Даже во сне она прелесть» — подумал он, осторожно, чтобы не разбудить, освободил свою онемевшую руку, переложил Элизу на диван и укрыл пледом.       На кухне царила утренняя тишина. Там была только Лола. Её вид был непривычен для Ната: никакого броского макияжа, просторная домашняя футболка и мягкие льняные брюки, распущенные по плечам светлые волосы. Она сидела за столом, уткнувшись в экран телефона, с кружкой кофе в руке.       — Доброе утро, — первая прервала тишину женщина.       — Доброе. Всегда так рано встаешь? — спросил Нат, подходя к столу.       — Обычно да. Твой отец любит поспать подольше, — она ответила и тут же спохватилась, будто выдала какую-то интимную подробность. — Будешь кофе?       Нат кивнул. Лола встала и принялась готовить ему напиток в кофемашине.       — Мне стоит извиниться, что провоцировала тебя тогда. Ну, когда мы встретились после твоего возвращения в университет Эдгар Аллан. Я не намеренно, так требовала ситуация.       — Не стоит, — махнул он рукой. — Я же тебя тогда тоже неплохо порезал. Так что мы квиты, — через небольшую паузу парень добавил. — А еще… спасибо. Что пыталась помочь в Пальметто. Никто не знал, что это окажется ловушкой.       — Я не хотела, чтобы тебе причинили вред. Мы… я не справилась тогда… Ты в порядке после лечебницы?       — Всё обошлось. Я выдержал. А вы меня нашли. Главное — итог.       — Да… это главное.       Лола принесла кофе со сладостями для него и села на место. Было видно, что Малкольм нервничает. Она перебирала пальцами кружку.       — Я хотела спросить еще вчера… — на момент она замялась. — Как ты… ко всему этому относишься? К Элизе? Ко мне? К этой ситуации?       Нат отставил чашку и внимательно посмотрел на неё. Она избегала его взгляда, закусив нижнюю губу.       — Скажи мне честно, вы счастливы вместе? — спросил он вместо ответа.       Лола подняла на него глаза, в них мелькнуло удивление, а затем — тёплая мягкая уверенность.       — Думаю да. Мы уже долго вместе, через многое прошли. Он не просто так доверил мне тебя и твое обучение, когда ты был младше. Его посадили… эта подстава с найденной контрабандой… я тогда не находила себе место. Боялась, что Элиза будет расти, так и не узнав отца как следует. Я бесконечно благодарна милорду, что вытащил его. Я… — она сделала глубокий вдох. — Я люблю твоего отца. И не отступлю от него. И от Элизы. И… и от тебя тоже, если ты позволишь.       Нат долго смотрел на неё, а потом медленно улыбнулся — на этот раз без тени иронии или холодности.       — Я не собираюсь называть тебя мачехой, — сказал он твёрдо. — Я уже принял Элизу как свою младшую сестру. Так что… давай оставим прошлое там, где ему и место. В прошлом. Пускай у нашей принцессы будет ее счастливая сказка: с любящими родителями и старшим братом, который всегда рядом. Быстро привыкнуть я, может, и не смогу, но начать жить этим — готов, — Нат сделал паузу, отпил кофе и, глядя ей прямо в глаза, с улыбкой добавил. — Спасибо за кофе, мам. Очень вкусно получилось.       Лола замерла. Слово, сказанное так просто и естественно, ударило её с неожиданной силой. Глаза её мгновенно наполнились слезами. Она встала, обошла стол и, не говоря ни слова, крепко обняла Натаниэля, прижавшись щекой к его голове.       — Спасибо тебе, что вернулся к нам живым. Мы сходили с ума от волнения после твоей пропажи. Натан отговаривал меня лезть в поиски, но я всё равно пошла. Я так рада… так рада, что ты здесь.       Нат позволил ей обнять себя, и сам, после секундного замешательства, осторожно похлопал её по спине. В этой благодарности, в этих слезах не было фальши. Была та самая простая человеческая забота, которой ему так не хватало.       — Теперь всё хорошо, — тихо сказал он. — Нас теперь много, сможем сберечь друг друга.       — Да, — выдохнула она, отстраняясь и смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Ты прав.       «Как мало, оказывается, нужно для простого человеческого счастья» — подумал Нат, подавая ей салфетку. Она вернулась на место. Разговор потек легко и непринужденно. Она рассказала забавные истории из его детства, о первых шагах Элизы, о самом Натане и в какие передряги они попадали. Было интересно послушать. Он, в свою очередь, поделился какими-то нейтральными светлыми воспоминаниями о Воронах, про свою жизнь в Пальметто и о том, как с ним обошлась команда, о Жане и Аллен, о непутевом капитане, об эмоциях от матчей и за что он так любит экси. Они смеялись, и атмосфера на кухне постепенно становилась по-настоящему домашней.       Их беседу прервали шаги на лестнице. В кухню, потягиваясь, вошли Натан и Ичиро. Первый был явно не до конца проснувшимся, второй — безупречно собран, но с лёгкой тенью под глазами.       — Доброе утро. Давно поднялись? — зевнул Натан, направляясь к холодильнику за соком.       — Давненько. А вы, как я погляжу, сонное царство, — парировал Нат.       — О чем болтали? — поинтересовался отец, наливая апельсиновый сок.       — Да так, по мелочам. Мама рассказывала, какая у вас бурная молодость была, — невинно сообщил Нат.       Натан опешил. Его взгляд перебежал с довольной, слегка хихикающей Лолы на невозмутимого сына.       — Как ты ее назвал?       — А что такого? Мы же семья, пап. Почему бы и нет? Кстати, о семье… а свадьбы-то у вас ведь не было? Не думаете исправить это упущение? — Нат повернулся к Лоле.       — Я-то как раз только за! — с притворной обидой воскликнула Лола. — А вот твой отец — жмот и черствый человек, новый штамп в паспорте ставить не желает! Может у тебя получится его уговорить?       — Па-а-ап, — протянул Нат с укоризной. — Ну так даже не красиво. Сколько лет вместе, а ты не можешь порадовать свою любимую такой малостью.       — Да уж, сынок, поддерживаю. Настоящий изверг, — с грустью покачала головой Лола, но глаза её смеялись.       — Вы… вы когда это так спеться успели? — растерянно спросил Натан, оглядывая своих внезапно объединившихся против него домочадцев.       — Общая цель сближает, — философски заметил Нат и, наконец, повернулся к Ичиро, который всё это время молча стоял у столешницы. — Господин, а вы чего стоите? Присаживайтесь. Я вам кофе налью.       В тишине кухни явственно прозвучал скрежет зубов, но мужчина послушался и сел. «Хорошо, что у него деньги на стоматологов есть» — мельком подумал Нат.       — Мы с тобой поднимали это вопрос, — холодно произнёс Ичиро. — Или память отшибло?       — Так мы не наедине, чтобы я позволял себе такую фамильярность, — парировал Нат, даже не задумываясь.       — А вот девочке можно было говорить, чтобы обращалась по имени, да ещё и «дядя»? Это можно?       — Она почтительно назвала вас «дядя Ичиро». Уверен, обращение «дядя» от меня понравилось бы вам еще меньше, — Нат спокойно долил кофе в свою чашку.       Морияма сжал губы. Недовольство, замешанное на досаде и каком-то ином, более сложном чувстве, читалось в его позе.       — Ты обижен, что я вчера оставил тебя одного на весь день? — прямо спросил он, опуская формальности.       Нат оторвался от чашки и посмотрел на него. Его взгляд был чистым, почти невинным.       — Ну что вы, милорд… — протянул слова Нат и вернулся к напитку. — Я лишь бесконечно благодарен. Благодаря вашему отсутствию я смог спокойно поговорить с отцом и познакомиться с сестрой. Вы предоставили мне именно то, в чём я нуждался — пространство.       — Тогда что не так? В чем проблема? — его терпение явно подходило к концу.       Парень доделал кофе, допил свою чашку и стал приближаться к непосредственному начальнику, сокращая дистанцию до интимной.       — Всё очень просто, — тихо, но отчётливо произнёс Нат, наклоняясь так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Это месть. За все те дни, когда со мной обращались как с беспомощной куклой или несмышлёным ребёнком. Вы наигрались в опекуна? Отлично. Теперь моя очередь устанавливать правила.       — Так… — начал Ичиро, но не успел договорить.       Нат быстрым чётким движением взял со стола несколько печений и засунул их ему прямо в рот. Ичиро аж отодвинулся назад от неожиданности.       — Какой Вы молодец, — с сладкой ядовитостью произнёс Нат. — Даже просить не пришлось открыть ротик. Всё как Вы любите.       Морияма, покраснев от смеси ярости и неловкости, не стал выплёвывать угощение и с трудом прожевал. Он уже собирался что-то сказать, как к его губам приблизилась чашка с кофе.       — Ваш кофе, милорд, — громко, на всю кухню, сказал Нат, а затем, наклонившись вновь, прошептал так, что слышал только Ичиро. Шёпот был ледяным, режущим. — Я не ваша игрушка, не ваш питомец и не ваш пациент. Я не собираюсь жить по навязанным кем-то правилам. Надеюсь, этого раза хватит, чтобы мы поняли друг друга.       Ичиро замер. Он не мог поверить. Натаниэль, который ещё пару дней назад казался таким хрупким, почти ангельским, сейчас стоял перед ним как совершенно другой человек. Взгляд его был тяжёлым, пронизывающим, способным заморозить кровь. В низком, хрипловатом шёпоте звучала непоколебимая уверенность и сила, которая физически давила, заставляя стать меньше. Никто ещё в его жизни не говорил с ним так. «Никто…» — пронеслось в голове, и Ичиро, к собственному изумлению, первым опустил глаза, ощутив жгучую волну стыда и… возбуждения от такого прямого вызова.       — Пойду посмотрю, как там сестренка, — громко и уже совершенно обычным тоном объявил Нат. — Она, наверное, уже проснулась, — он сделал несколько шагов к выходу, а затем обернулся. На его лице снова появилась тёплая детская улыбка, адресованная уже не Ичиро. — Я всё еще не могу поверить, что у меня есть сестра. Кажется, я наконец-то понимаю, что чувствует Жан к Элоди. Это… невероятное чувство.       С этими словами он вышел, оставив в кухне троих взрослых в гробовой тишине. Ичиро сидел, сжимая в руке чашку с кофе, не в силах отделаться от ощущения, что его только что публично и с холодной расчётливостью поставили на место.       — Держись, Ичиро, — первым нарушил тишину Натан. Он облокотился о столешницу, глядя на Морияму с лёгким сочувствием и едва скрываемой усмешкой. — Ты сам выбрал себе в соперники не бездомного котенка, а молодого породистого тигра с очень острыми коготками.       — Что? — глухо отозвался Ичиро, всё ещё переваривая произошедшее.       — Ниэль не приемлет, когда за него решают. Он слишком любит свободу и хочет наконец пожить для себя. Сейчас он отвоевывает свое место сантиметр за сантиметром. Любая попытка загнать его обратно в клетку, даже из самых благих побуждений, сделает тебя его врагом. А он, как ты уже мог заметить, враг исключительно талантливый и беспощадный.       — Я просто… хотел о нем позаботиться, — проговорил Морияма. В его голосе впервые зазвучала неуверенность.       — Он наверняка это понимает, — кивнул Натан. — Но выбора ты ему не оставил. Дай ему время. Пройдет пара дней, и он отойдет.       Но Натан ошибался. Ни через пару дней, ни через неделю ситуация не изменилась. Натаниэль оставался вежливым, исполнял необходимые формальности, однако между ним и Ичиро выросла невидимая, но прочная стена. Он обращался к нему исключительно на «вы» и «милорд», а в его присутствии чаще всего просто молчал или вовсе выходил из комнаты, будто воздуха не хватало. Это была тихая изматывающая холодная война, где оружием было ледяное безразличие и полное игнорирование. Ичиро, привыкший к покорности и страху, впервые столкнулся с сопротивлением, которое не мог сломить ни деньгами, ни властью, ни угрозами. Оставалось только ждать и наблюдать, понимая, что сам загнал себя в этот тупик.