Шестьдесят секунд

Когда Сукуна открывает глаза – по сетчатке режет острой вспышкой света, и он раздраженно шипит, несколько раз моргая. Сознание кажется мутным, смазанным, продраться сквозь туман в собственной голове – сложно, и это чертовски раздражает. Сукуна пытается пошевелиться. И осознает, что руки крепко связаны за спиной, а сам он привязан к стулу. Блядь. Попытка вытащить на поверхность собственные силы ни к чему не приводит, будто он гребаный смертный, а не тысячелетний демон, и Сукуна скрипит зубами, ощущая, как внутри нарастает бешенство. Оглядывается вокруг себя, пытаясь высвободить руки – обмотанные вокруг запястий веревки держат крепко, но он не прекращает попыток. Вокруг – сплошь голые металлические стены, небольшая комната, три на три, может быть, стул Сукуны – ровно посередине, напротив дверь. Он прикидывает, получится ли до нее добраться – ноги связаны тоже – когда дверь вдруг распахивается. И Сукуне является Бог. Он стоит в дверном проеме – совершенство, ожившая статуя. Мрамор кожи и антрацитовая ночь волос. Взгляд спокойный и уверенный, до того пронзительный, что кажется, препарирует до самых костей. Сукуна под этим взглядом замирает. Сукуна под этим взглядом – разложенный по полкам на составляющие, вот здесь – внутренности, вот здесь – мысли и желания, вот здесь – жажда, голод. Вот здесь – все его нутро. Вдруг приходит осознание, что веревки-то вовсе не нужны. Все равно под этим взглядом Сукуна пошевелиться не смог бы. Не посмел бы. А Бог тем временем делает шаг вперед. Скользящий. Почти плывущий. Будто не по земле идет – по воздуху. Он красив настолько, что смотреть больно – и невозможно не смотреть. Едва ли смертный выдержал бы даже секунду такого созерцания, но Сукуна все же – не смертный. Пусть и почти уверен, что и ему в конечном счете сетчатку сожжет, если не отвернется – он все равно не отворачивается. Он готов. Эти секунды, его последние секунды будут того стоить. Еще секунда. Другая. И Бог уже оказывается совсем рядом. Останавливается так близко, что можно руку протянуть и пальцами коснуться. Но даже если бы запястья не были сцеплены веревкой за спиной – Сукуна все равно не думает, что стал бы. Побоялся бы испачкать совершенство своей грязью. Наклонившись чуть ниже, Бог вглядывается в Сукуну внимательным, цепким взглядом; и в этом взгляде – абсолютное знание, невозможность для Сукуны что-либо скрыть, утаить. Сукуна дышит через раз, благоговеющий и восторженный, неспособный отвести глаз; готовый сейчас же преклонить колени, поклясться в вечности верности, преданности, готовый перерезать себе глотку, если прикажут – мешают лишь веревки. В конце концов. Бог наклоняется так низко, что весь мир сужается до его глаз – и Сукуна хрипло, дрожаще выдыхает; сверхновые взрываются в грудной клетке. И Бог спрашивает: – Что же мне делать с тобой, Рёмен Сукуна? И Сукуна с готовностью отвечает: – Все, что захочешь, Фушигуро Мегуми... ...когда Сукуна открывает глаза, он дышит чуть тяжелее нужного – хотя дышать ему не нужно вовсе. Как и спать. Но сознание Итадори такая абсолютная скука, что иногда это лучший вариант, остающийся Сукуне – спать. То, что физиологически в этом потребности нет, не значит, что он не может. Особенно сейчас, когда в руках мальчишки вся жизнь, и все, что Сукуне остается – горечь ожидания. И все же сны ему не снились никогда. До сегодняшнего дня. Когда дыхание приходит в относительную норму и пустота мира вокруг перестает рябить перед глазами, Сукуна запрокидывает голову. Коротко смеется горьким рваным смехом. Может ли тысячелетний демон стать верующим? Оказывается, может. Оказывается, иногда тысяча лет – это всего лишь путь к своему Богу. Тому, кого Богом сам себе назначил – осознанно и бессознательно, добровольно и против воли. Когда смех гаснет, Сукуна ощущает, как губы тянет обреченностью улыбки. Глаза закрываются. Под веками – мрамор кожи. Антрацитовая ночь волос. Острый спокойный взгляд, препарирующий до самых костей. Руки Сукуны не связаны веревками – но это и не нужно. Потому что вся тысяча лет – ради этого взгляда. Потому что тысяча лет неповиновения – чтобы преклонить колени перед ним. ...все, что захочешь, Фушигуро Мегуми.