As the world caves in

« Меня окружает только ослепительно белый свет. Здесь, в вечных льдах, я потерял компас. Я на пути назад к тебе. Шторм несет меня через море подальше отсюда. Я ищу твои следы на снегу » © Oomph! «Auf kurs» * * * Берцы давят осколки, хмурое лицо кривится в болезненной гримасе тревоги. Волков пальцами проводит по толстому слою пыли. Пылинки летают в воздухе, солнечно подсвеченные редкими лучами из-за неплотно прикрытых жалюзи. Кругом – запустение. Будто тут никто и не жил целый год, будто из квартиры ушла душа, а солнечный свет равнодушно, как уставший педагог, разъясняет Волкову простейшие истины: никто тут действительно не жил. Как жить-то, когда от постоянного страха сердце замирает часто: слишком часто, чтобы однажды снова начать биться. Разумовский находится в углу комнаты. Этот угол – единственный в квартире чистый. Компьютерный стол, стул и диван – островок жизни в море мёртвой заброшенности. Волков тихо подходит и садится на диван рядом со спящим. Серёжа выглядит откровенно погано. Мешки под глазами тёмные, словно тени для глаз, и такие глубокие, что у Волкова сердце заходится. Щёки впали, от ласкового румянца и следа не осталось, щетине явно почти неделя – из-за неё почти не видно потёков от слёз. На нём – какие-то оборванные шмотки, не стиранные месяц, не меньше, носки на ногах драные, обнажающие слишком выступающие медиальные косточки. Волосы скатались в дурацкий нечёсанный комок, немытые давно, блестят от жира. Но это не имеет значения, Волков прекрасно знает, что Серёже нужно напоминание для всего: поесть, поспать, убраться. Боится Волков только одного. Осколка в руке Серёжи. Это тоже самое зеркало, что он давил в коридоре – только там мелкой пылью, а тут – большим кусом. Кожа на ладони, сжимающей осколок, опасно натянута, а на тонком хрупком запястье отвратительно протянулись тонкие шрамы, старые, почти затянувшиеся, и свежие, кажется, вчерашние. Волков испуганно смотрит на нахмуренные во сне брови, кривящиеся в болезненной гримасе. Мужчина осторожно давит на запястье, доставая осколок из холодной мягкой ладони – не рассчитывает силу, и маленькое зеркальце звенит, падая на пол, оставляет на потолке ломанный силуэт сияния. Серёжа ошарашенно вскидывается, распахивая рот в тихом крике и долго не может сфокусировать взгляд покрасневших глаз на мужчине рядом. Сначала дёргается в сторону, отшатываясь, а узнав тихо выдыхает и вдруг сжимает Волкова руками неожиданно крепко для тощего задохлика. Олег закрывает глаза, обхватывая в ответ и чувствует, как из глаз предательски начинает капать, прямо на засаленные потускневшие рыжие пряди, на плечо грязного домашнего халата. Он чувствует, как Разумовский трясётся в его руках – беззвучно, на слёзы у него и сил нет совсем. Трясётся, цепляется, как альпинист за единственный выступ над бесконечными скалами, что теряются в тумане далеко внизу. Они молчат, так и сидят долго, пока солнце не начинает скатываться за горизонт. Серёжа медленно перестаёт трястись, будто отогреваясь, а у Олега заканчиваются слёзы – плечо под его щекой совсем промокло насквозь. Они стыло смотрят друг на друга, пока в их глазах осторожно тает, тает, тает бесконечно снежная пурга, оставляя лишь болезненное тепло за собой. Им и слов не нужно, как скучали, что-то о любви – звонки раз в неделю уже рассказали всё за них. – Ты говорил, что в понедельник приедешь, – шепчет Серёжа. Олег не знает, то ли он не доверяет голосу, то ли не хочет рушить безмолвие встречи. Но ответить может только также – на грани слышимости. – А ты не рад? Серёжа жмурится, по щекам вымученно текут болезненные слёзы – хотя понятно, что Разумовский ревел, не переставая, весь год. – Просто хотел убраться... и выгляжу херово. Впервые за несколько лет Олегу хочется закурить. Он бросает взгляд на осколок на полу и хмурится на миг: плевать, потом выяснит. – Ты для меня прекрасен, знаешь же. Завтра уберёмся вместе. Больше не говорят. В безмолвии наступающей ночи – только холод (опять забыл форточку закрыть), запустение кухни и осточертевшее неровное тиканье стрелок на старых часах. Олег из груды хлама на кухне вытаскивает сковороду, находит в холодильнике – спасибо хоть это – несколько яиц. Жарит, делает чай и ставит на стол – Серёжа пыль смахивает рукавом. Едят также молча, Разумовский всё тянется притереться ближе, почти залезая на стул к Волкову, но тот не реагирует – знает прекрасно, что Серёже нужно время, чтобы сам, чтобы – без помощи. После скудного ужина Олег складывает посуду в раковину, наплевав на неё – всё равно завтра генеральую уборку делать. Мягко касается плеча Серёжи и кивает в сторону ванной. Тот только криво растягивает губы в улыбке, но слушается. Солнце заползает за горизонт, окутывая тьмой. Они не включают свет, пока не заходят в ванную – так им спокойнее и не нужно сталкиваться взглядами, разжигая совершенно ненужный сейчас пожар. Они всегда реагировали друг на друга мгновенно – один взгляд из-под опущенных ресниц, лёгкое прикосновение к шее, проходя мимо, робкая улыбка через толпу людей. Сейчас им страшно представить свою реакцию. Боятся – что слишком сильно, слишком быстро, боятся – что синяки и ссадины, укусы, стекающая алая полоска. Боятся жутко, но как же хочется ближе... Олег закрывает за ними дверь – как удар гильотины, разделяющий на реальное «до» и щекочуще-эфемерное «после». В глаза бросается завешенное тряпкой зеркало, но с этим тоже – завтра, всё завтра. А сейчас только – холодные руки ниже и ниже, губы следом, горячий пар ванной, скрывающий всё самое постыдно быстрое, острое, обжигающее. Самые крепкие объятия до хруста костей, самые восторженные слёзы вперемешку с хлёсткими струями душа, самые отчаянные поцелуи до пошло-алого на подбородке. И по кругу, как сансара, бесконечное возрождение пламени. * * * Утро встречает их едва заметной муторной головной болью. Они неудобно скрючились на маленьком диване на «островке», переплелись как Альсеида с алым маком, руки их сцеплены, тела обвивают друг друга, как плотные жгуты. Олег хрипло смеётся, почти истерично, от рыжих волос (так и не вымытых толком – не до того было вчера), лезущих настырно в лицо. Следом появляются заспанные глаза, отпечаток ткани на веснушчатой щеке, и мягкие поцелуи куда придётся – подбородок, нос, щёки, шея с вчерашними метками, губы – наконец-то, господи, как же охуенно! Они целый день лезут друг к другу, будто их магнитом притягивает. Раз десять, не меньше, бросают уборку, раскладывая друг друга по всякому, во всевозможных позах, на кровати, на полу, на столешнице, подоконнике, у стены... И так им тихо и спокойно, так громадно-восторженно, так всепоглощающе, что они беспрерывно улыбаются, неосознанно, незаметно, одними глазами. Касаются, будто невзначай, прикладывают загребущие лапы на задницу, пах, грудь, прижимаясь ладонью к сбито несущемуся сердцу. И всё им мало, они знают, что первый голод не пройдёт ещё неделю, не меньше – но сейчас это особо остро, как будто после лютого холода – едва тёплым по телу, а кажется, что обжигающе, болезненно остро. Хочется быстро до позорного, бесконечно зацикленно, больно, чтобы точно чувствовать, ощущать, вдыхать и выдыхать. Хочется везде и сразу, во всех позициях – одновременно. Хочется – чувствовать и себя, и его, ощущать тянущее напряжение и слишком быструю развязку. Хочется. * * * Про зеркало в ванной Олег спрашивает поздно вечером. У них крошечный перерыв – сил уже нет, последние два оргазма – совсем сухие, на эмоциях и бешеной тряске. Хочется ещё, конечно, но тело задаёт свои правила, вынуждая взять тайм-аут. – Это из-за Птицы, – отмахивается Разумовский, явно не желая зацикливаться на теме. Но Волков чувствует, что надо – им обоим – и не слезает с темы. Не говорит ничего, только отнимает от своей шеи тонкую руку и оглаживает предплечье, пробегаясь пальцами по шрамам, шершавыми ладонями – по бугрящейся повреждениями коже. И по этому прикосновению Разумовский понимает, что Олег не сердится, любит и принимает. Просто скрывать ответы было бы нечестно. Он вздыхает, на миг зажмуриваясь и хватает Олега за руку, безмолвно прося о помощи. Волков обхватывает его тело, придвигается ближе, обнимает вниманием. – Он заставлял меня убить себя, так что я боялся смотреть на себя, вот и завесил зеркало, – спокойного говорит Разумовский. Олег слышит в его сорванном за сегодня голосе боль – но прошедшую, уже забытую почти. – Я тогда думал о тебе, и вот... – он взглядом пробегается по собственному предплечью пустым равнодушным взглядом. – Он боялся только тебя и боли. Это было лучше, чем совсем... что угодно лучше. Я ведь тогда ещё тебя не дождался, куда мне было помирать. Шутит, дурень, с нежностью думает Олег, вздыхая. Серёжа не ждёт ответа от него, да и нечего тут отвечать, и так понятно, что тут происходило. Волков только может склонить голову к рыжей макушке (с наконец-то вымытыми волосами), и скользнуть руками постыдно ниже, кончиками пальцев – по впалому животу, худым бёдрам, задевая ладонью рыжие короткие волоски. Тело у Серёжи измученное за последние сутки, вымотанное – но всё ещё недоласканное, недоцелованное. Не хватает последнего элемента. Олег гладит так, как ни разу ещё с первой секунды дома – безгранично нежно, опаляя разгорячённым неспокойным дыханием чувствительный затылок. Так ласково, что у Серёжи вырывается долгий, едва слышный стон, ниточкой протягиваясь между их губами. Под рёбрами утихает пожар, и взамен него разгорается ровное сильное пламя, не сжигающее, а греющее. Олег медленно толкается между бёдер, почти лениво, устало, и ладонью оглаживает по всей длине – Серёжу подбрасывает хлеще, чем на электрическом стуле. Он изливается долго, слишком сильно сжимает бёдра – Олег следует за ним в бесконечно ласковое безумие, лбом утыкаясь в покрытое испариной плечо. Вот теперь – до конца. Теперь все пазлы сложены, руки сплетены спокойно, и дыхание ровное. И поцелуи не кусачие. * * * Они убираются до конца на следующее утро – мягкое, неощутимой рассветной дымкой проходящееся по позвоночнику. Серёжа уплетает вкуснейший омлет за обе щеки, пока Олег мягко смотрит на него из-под ресниц – какой же Разумовский стал тощий, совсем пацанёнок. И как же Олег любит его – любого. И блистательно сияющего в новеньком костюме, и вот такого – разбитого и разодранного в клочья. Восхищается им любым, обожает, восхваляет каждый сияющий взгляд, каждое нервное движение рук. Заправленные за ухо чуть-чуть побелевшие рыжие прядки, мягкую, едва заметно дёрганную улыбку поверх дымящейся чашки чая. Осколки зеркала давно в мусорке – как забытое и ненужное. Серёжа выдыхает спокойно, и через неделю нерешительно заглядывает в зеркало, глядя не на себя, а в отражение Олега. И только потом – в свои глаза. Лазурно-голубые, чистые и почти не блестящие слезами. Я когда - нибудь умру, Как и все без отличий, Но умру я счастливый. Я люблю! И с ума я сходил без приличий, Я живой! Я живее живых! Ты мой, а я твой. © А. Петров