As the world caves in

В школьном туалете тихо. Это дальнее крыло, и сюда не заходят почти никогда. Серёжа с ногами забирается на подоконник, швыряет рюкзак на пол – тетради и скетчбуки разлетаются красивым веером. Солнце, чересчур яркое для этого мерзкого дня, бьёт по глазам пучками острых лучиков, жаля до щиплющего чувства в носу. Естественно, умом Серёжа понимает, что солнце тут совершенно ни причём, но как же хочется обвинить в своей глупости и своих идиотских ожиданиях кого-то другого! «Не бывает плохих людей, бывают слишком хорошие ожидания», всплывает в голове тихий голос Жака Фреско. Олег ещё угарал, что Разумовский со всей своей критичностью мышления слушает этого идеалиста. – Да твою ж мать... – тихо матерится Разумовский. Ну конечно, блять, разве может хотя бы одна чёртова минута обойтись без мыслей об этом придурке? Дрожащими пальцами Серёжа достаёт тонкую сигарету из спёртой у Волкова пачки («Будешь столько курить, сдохнешь, так что конфискую... Да блять, не щекочи!»). Крутит сигу в тонких пальцах и убирает назад; уподобляться не хочется. Разумовский до смешного банально хочет разреветься, в конце концов, семнадцать – не тот возраст, когда хочется запрещать себе подобное. И парень в жизни бы не отказал себе в этом удовольствии, только вот – очень, сука, вовремя! – плакать не хочется вовсе. В голове у него только звенящая пустота, тишина и далёкие крики первоклашек, бегающих где-то на прощадке у школы. А ещё в голове вихрем проносятся все скетчи, наброски, портреты и полноценные рисунки в скетчбуках, что разбросаны сейчас на полу у него под ногами. В каждом из них, в _каждом_, одно и то же остоебавшее лицо, по которому ещё десять минут назад так хотелось врезать. И как теперь вообще нормально жить, если с чёртовым Волковым ему в комнате ещё три месяца, до самого выпуска? Серёжа старательно не думает, что хочется не до выпуска – хочется до грёбаной старости, и чтобы – руки на собственных щеках, ласковый прищур карих глаз и тихий-тихий смех. – Мало ли чё тебе там хочется, – бухтит себе под нос Размовский. – Ему вон... с Ленкой, видимо, хочется. Серёжа бы и рад думать, что побегает – вернётся (всегда возвращался), но вот лжи терпеть не хочется. Это самое поганое. Серёжа мог наёбывать напропалую всех и каждого, направо и налево, и ему было искренне на всех плевать, но Олег... С Олегом они ещё в девять лет договорились никогда – никогда-никогда! – друг друга не обманывать. И вот держались до сих пор. – Ничё не вечно, – тоскливо философски оповещает Разумовский висящего неподалёку паука. Пауку, конечно, похуй абсолютно. Ну и ладно, не больно-то и надо было. Да и с Олегом, в общем-то, также: не больно-то и надо было. «Врёшь, с ним надо, просто ты недостаточно хорош», мерзенько заявляет внутренний голос и каркающе ржёт. – Это из-за тебя я и недостаточно хорош, идиот, – шепчет себе под нос Серёжа. Хмурится, глядя, как задорные мальчишки далеко внизу несутся прямо по сверкающим миллиардами огоньков лужам – несутся, смеются и повизгивают от счастья. «Я это ты, вообще-то», педантично поправляет голос. – Да пошёл ты нахуй, мудила! – хмыкает Серёжа, надеясь, что птичьи унижения закончатся. – Э... я как бы извиниться хотел... – звучит озадаченно сзади, и Разумовский резко оборачивается. Пачка сигарет падает на пол. Олег медленно переводит взгляд на разбросанные тетради, а потом хмуро смотрит на Серёжу. – Но если ты настолько не хочешь выслушать меня, то я, пожалуй, пойду. Серёжа моргает озадаченно, сбрасывая оцепенение и подаётся следом за Олегом, уже собравшимся уходить. – Стоять! – рявкает он. Чувствует, как пустота внутри мгновенно заполняется свежим ещё чувством жгучей обиды. Ждёт, пока Волков обернётся, щурится выдаёт злобно: – Я разговаривал с Птицей. Но мне, естественно, будет интересно послушать, что ты там скажешь. Звенит звонок на урок. Разумовский скрещивает руки на груди, выгибает аристократично тонкую бровь и поджимает губы. Наорать на Волкова хочется невероятно, но с окончанием перемены школа из гудящего осиного гнезда превращается в пустынно-тихое местечко, так что вопить становится неприемлемым. Как жаль. Олег закатывает глаза, ухмыляется спокойно, будто бы проблемы Разумовского – надуманная детская херня. Это неимоверно бесит, обижает до глубины души и заставляет чувствовать горький осадок предательства. Действительно, Серёж, ну что за проблемы могут быть у семнадцатилетнего паренька, да ещё и в голове! Волков легко запрыгивает на подоконник рядом, и Серёжа демонстративно вжимается в стену, не желая соприкасаться плечами. Олег хмурится, молчит, сжимает и разжимает кулак. Несколько раз порывается что-то сказать, но только молчит-молчит-молчит, будто бы не зная, как подступиться. Знаю, это больно, Иногда бывает трудно дышать, Долгими ночами Ты теряешь желание сражаться. – Прости меня, Серёж, – наконец выдыхает он. Тихо-тихо, совсем убито, будто бы его вина давит сильнее брошенных Серёже недавно слов. Будто бы ему также больно от них. – Я идиот, и не считаю тебя... неправильным. Солнце красиво очерчивает профиль Волкова, будто подсвечивая изнутри его лицо – высокий лоб, длинные ресницы, лучиками прикрывшие глаза, густые нахмуренные брови, нос с горбинкой, опущенные уголки губ. – Я не могу выразить... как сильно чувствую свою вину, Серёж, – шепчет Волков, брови изламываются, и он на секунду прикусывает губу: Серёжа на секунду безбожно залипает на это. Олег вздыхает глубоко, смотрит пронзительно прямо в серёжины глаза и вдруг быстро-быстро тараторит, будто боясь растерять слова: – Просто хотел задеть тебя побольней, ведь мне самому было больно, что ты вчера соврал. Ты пьяный был, понимаю, но говорить, что ты меня... что ты в меня... Нечестно это, Серёж! – вдруг зло выкрикивает Волков, ладонью ударяя по подоконнику. – Вообще нечестно! Я то тебя... ну... не по пьяни, а на трезвую голову тоже, любым, и очень сильно, а Ленка... просто, ну... ты же сказал... И Птицу твоего я тоже, это же часть тебя... Серёжа только сейчас понимает, что едва ли дышал всё это время. Пальцы, сжавшие край рубашки, расслабляются, и парень вдруг... «Улыбается», с досадой думает Олег. Ну конечно. А Серёжа хочет, естественно, вызнать всё до конца, но ударившая под дых эйфория не позволяет нормально соображать, и он лишь может выдавить из себя полузадушенно, срывающимся от восторга голосом: – Олеж, ты дурак, врут только трезвые люди. Я просто тебя с ней увидел... вот и сказал, будто бы соврал. Птица внутри довольно урчит, греясь в лучах хозяйского счастья. Серёжа со вздохом выпускает его, и Птица добавляет, вдруг сверкнув золотом глаз: – А вот про меня ты нахуя сказал, что я серёжин порок? Олег на секунду удивлённо распахивает глаза, а потом усмехается и ласково добавляет: – Говорю же, что просто задеть хотел, – разглядывает глубину завораживающих глаз, а потом всё же сдаётся, вздыхая: – Дай с Серёжей поговорить, а? Птица закатывает глаза, жмурится, а распахиваются уже голубые омуты, сияющие лаской. – Очень надеюсь, что целовал ты меня тоже не по пьяни. Олег смеётся тихо-тихо, так, как Серёжа обожает больше всего, так, что приятное тепло скатывается от пересохшего вмиг горла вниз, вниз, постыдно заставляя поджать пальцы на ногах. Разумовский чувствует алый румянец на щеках, что заползает за ворот рубашки, прячется в завешенных рыжими волосами ушах. Губы постоянно кривятся в улыбке. – Формально, конечно, по пьяни, но... я бы так не решился, – признаётся Олег, смущённо улыбаясь и потирая затылок. У него на щеках тоже алеет рассветом, с удовольствием отмечает Разумовский. Как же ему идёт! – Хотел уже давно, просто, ну... не знаю, мне неловко очень было, вот. Серёжа придвигается ближе и открыто смотрит в карие глаза, сияющие ярче любых звёзд. – Ну теперь-то не по пьяни, Олеж? Волков скользит ладонью по чувствительной шее, зарываясь пальцами в растрёпанные волосы, и выдыхает в серёжины губы: – Сейчас точно не по пьяни. Птица радостно верещит. Ты не одинок, Я всё время был рядом, напевая эту песню тебе, Я проведу тебя через всё. © Ruelle «Carry you»