As the world caves in

Там человек сгорел. © А. А. Фет Серёжа пинает пустую бутылку ногой – та откатывается с глухим шорохом к дивану. Задевает свисающую руку. Он лежит на полу, и что происходит выше – не видно. Но видно мозолистые пальцы, по инерции тронувшие горлышко, и вновь повисшие бессильно. Видно чёрный локон и кусочек кожи: лоб хмурится, а ещё не протрезвевшему Разумовскому это кажется таким забавным, что он тихонько хихикает, не удосужившись даже головы поднять. Лень. С дивана слышны умирающие звуки – так, думается Серёже, мог бы стонать только околоживой, вроде зомби. Олег поднимает голову, глядит осоловевшими глазами, брови изгнуты умоляюще. Явно не помнит ни-че-го. Серёже почти жаль, что сам не может воссоздать в голове хоть что-то после четвёртой бутылки. * * * Утро – день – вечер проходят медленно, тихо («Блять, Серый, да не греми ты...»), с постоянным зависанием у туалета. К вечеру у Олега устаёт рука держать рыжие серёжины пряди в кулаке, пока тот страдает лицом в сортир. К закату им становится лучше. Они разглядывают беспорядок. Вот пентаграмма – Птица нарисовал перманентным маркером на линолеуме, ещё и хуй в центре поместил, зараза. Вот берцы в центре этой самой пентаграммы – Олег снова навспоминался армейских баек о призыве духа генерала. Вот корявый скетч на клочке бумаги («Олег, это же, сука, титульник моего диплома!») – Серёже приспичило зарисовать Волкова; вышло нечто среднее между статуей Давида и Риком Санчезом. А вот – распахнутый на середине том стихов Блока – явно Тряпка выходил прогулять: как всегда несмело, ненадолго, дрожа всем телом (плед вон лежит). Они рассматривают это всё и улыбаются. Так легко и ярко чувствуется собственная сияющая юность, так спокойно и трепетно от осознания, что вот он, здесь, рядом, пьёт с тобой дешёвое вино литрами и делает пьяную херню. * * * Они выбираются на крышу с пледом, горячим чаем в термосе и тем самым сборником Блока. Серёжа подсаживается к Олегу под бок, тихо фырчит в его крепкое плечо и ещё тише просит разрешить Тряпке почитать, раз он так хотел. Олег улыбается уголком рта и пожимает плечами. Пусть читает. Тряпка выползает через десять минут уговоров. Убеждается, что рядом, кроме Олега, никого, что никто не будет злиться или ругать, и появляется несмело, с перебивками на пытающегося отключиться Серёжу. Наконец, выходит полностью, оглядывается. С крыши вид красивый безумно, Тряпке здесь всегда нравилось. Высокие бортики надёжные – но с Олегом он бы и над пропастью висел без страха упасть. – Привет, Тряпонька, – улыбается ласково Волков. Целует в висок и затягивается дешёвой сигой; видит недовольный взгляд и спешит перевести тему: – Что с Блоком? Глаза Тряпки мгновенно загораются восторгом – Блока он обожает. А когда ему разрешают его читать вслух, так и вовсе превращается в счастливую лужицу. – Тут... вот, хочешь почитаю? – улыбается несмело, кладёт голову на Олегово плечо. Волков с улыбкой отмечает, что Серёжа бы уткнулся носом в ключицу, а Птенец полез бы целовать в шею. – Хочу, конечно, – уверенно отвечает Олег, выбрасывая бычок. Оба (четверо) следят за его полётом вниз, пока едва заметная тлеющая звёздочка не разбивается об асфальт. Тряпка вдруг вскакивает на ноги, его чуть-чуть покачивает – из них троих лучше всего пьёт Серёжа. Морщит нос, вспоминая, раскрытую книгу оставляет на пледе. Он встаёт в вычурную позу – одна рука поднята, как у средневекового поэта, локоны бархатисто развеваются на ветру. Закатное солнце сияюще-рыже освещает силуэт Тряпки, чувствующего себя, наконец-то, на своём месте. – Как тяжело ходить среди людей, и притворяться непогибшим! – пафосно возглашает он. Олег влюблённо улыбается тёмному силуэту на фоне заката, чувствуя себя обладателем чего-то невероятного. – ...И об игре трагической страстей повествовать еще не жившим. Голос Тряпки гулкий и чуть хриплый от долгого молчания. Тихий, как и всегда несмелый, но Волков слышит его глубоко под рёбрами. Ему даже не нужно видеть, как Тряпка открывает рот, не нужно слышать, как он говорит. Он чувствует его сердцем – и чем-то ещё, почти инстинктивно, на атомарном уровне впаявшись в своего возлюбленного. – И, вглядываясь в свой ночной кошмар... – голос Тряпки тихнет ещё больше, в глазах скользит лёгкая тревога. – ...Строй находить в нестройном вихре чувства. Он садится рядом с Олегом, будто бы закончив, но Олег помнит оставшиеся две строки, что повисли тяжело в воздухе. – Чтобы по бледным заревам искусства узнали жизни гибельный пожар... – шёпотом заканчивает Тряпка, тоскливо глядя на горизонт. Рыже-алое солнце выглядывает уже лишь самым краешком, облака кучеряво пыжатся вокруг него. Тряпка передёргивает плечами, и Олег мгновенно сбрасывает с плеч кожанку, накидывая на спину Тряпки. Тот смотрит нежно, ласково улыбается и вдруг тянется поцеловать колючую от сегодняшней щетины щёку. Волков замирает на миг, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. С Тряпкой всегда так – до боли мягко и осторожно, стараясь не задеть ни словом, ни телом, только эфемерные касания пальцев и неощутимые поцелуи в плечо. Бо́льшего с Тряпкой почти никогда нельзя. Они знакомы больше десятка лет, но тот всё ещё осваивается, всё ещё привыкает, и Волков не торопит – он умеет ждать. Ему смотрят прямо в глаза и, вдруг ехидно усмехнувшись бросают в лицо: – О слава тщетная! О тленья грозный вид... – О нет, только не это! – морщится Олег, будто в отвращении, но еле сдерживаемая улыбка выдаёт его с головой. – ...хуй твердый Пушкина здесь в первый раз лежит! – разносится над ночным Питером, а потом два юных смеющихся голоса. Олег, отсмеявшись, серьёзно смотрит в сияющие золотом глаза и заправляет за ухо выбившуюся прядь. – Зачем ты его прогнал? – спрашивает он прямо. Птица в ответ жмёт плечами. – Он уснул, вот и всё, – ухмыляется хитро и привычно лезет поцеловать в шею. Олег откидывает голову назад, открывая доступ к беззащитному горлу. Обыкновенная для него недоверчивость не отражается на его возлюбленном: если бы однажды Птица велел ему поставить лоб под пистолет, Олег бы встал по стойке «смирно» и сам бы направил его руку. – Ладно, – легко соглашается он. * * * Они возвращаются далеко за полночь, смеющиеся, с припухшими алыми губами: очень красиво сочетается с рыжим шёлком волос, думает Олег. Серёжа – теперь точно он – снимает с плеч куртку и мягко улыбается спине Волкова. Обнимает, прижимаясь сзади, и скользит руками по всему телу. Оба удивляются тому, что сейчас это не вызывает никаких интимных мыслей: только уют и дом, больше ничего. Сегодня они такие – мягкие и тихие. Незаметные совсем, крошечные в огромном бесконечном мире, где правит рыжее закатное солнце. Куртка остаётся висеть в прихожей.