Точка невозврата

— Стра… жа, — не жалея последних сил на единственное слово, которое могло спасти мужчине жизнь, окажись рядом действительно непрошеный гость, а, того хуже — наёмник, подосланный убить Его Величество, Ма Вэйдун опалил ладонь у его губ горячим дыханием. — Так точно, Ваше Величество. Ваш верноподданный, главнокомандующий императорской армией уже здесь, — до слуха императора донеслась знакомая речь. Он узнал бы тон и манеру общения Мэн Шана из тысячи солдатских голосов. И пусть всех в армии Империи учили чеканить каждое слово, главнокомандующий делал это с особой гордостью и унаследованной от отца хрипотцой. В непроглядном сумраке собственной слепоты Ма Вэйдун точно увидел луч надежды. Отныне он был в безопасности, ведь у его друга детства и верного генерала императорской армией не было дурных помыслов. Никогда. А потому, позволив оторвать себя от пола, Ма Вэйдун лишь слабо улыбнулся уголками губ, когда Мэн Шан с лёгкостью поднял Его Величество на руки, чтобы вернуть в постель. — Вы бы попытались сопротивляться и могли пораниться, — посчитал нужным объясниться Мэн Шан за использование запрещённого приёма. Любому другому, вздумавшему обездвиживать сына Дракона, грозила бы немедленная смерть. Сейчас же это стало прекрасной возможностью дать телу отдохнуть. Чувствуя, как плечи его расслабились, а кровь спокойно циркулирует, вызывая приятные покалывания в подушечках пальцев рук и ног, Ма Вэйдун точно на какое-то мгновение задремал, вслушиваясь в шаги своего генерала. — Я видел её, — оказавшись на мягких подушках, император шумно вдохнул носом холодный воздух, и хотел было резко посмотреть в сторону двери, но не смог. Паралич, вызванный обездвиживающим прикосновением, напомнил о себе. — Так и будешь смотреть, как я лежу тут, точно гусь на праздничном блюде? — недовольно произнёс император на повышенных тонах. — О… — усмехнулся Мэн Шан, покачав головой. Молодой повелитель не мог видеть, но главнокомандующий действительно любовался им. Каждым изгибом тела, исполненного негой, такого расслабленного, почти невесомого. Редко когда Мэн Шан видел друга детства таким беззаботным. Даже после перенесённого ночного кошмара, вынужденный терпеть лишения жизни и осознавать перед приближёнными день за днём собственную уязвимость, император оставался красив и чист, точно цветок вишни на самой высокой ветви. Он был прекраснее любых цветов, чище воды в горном ручье. Его помыслы и душа сейчас были ветром, безмятежно играющимся с кисточками балдахина кровати. — Мэн Шан! — почти закричал Сын Неба, заставив главнокомандующего пошатнуться и быстро опустить руку на горло Его Величества. — Да что на тебя нашло?! — Ма Вэйдун уже начинал злиться. — Покончи с этим и убери уже от меня свои руки! Я тебе не марионетка для оттачивания приёмов! — когда он злился, и тонкие брови под повязкой ползли вверх, а потом прекрасными линиями изгибались к переносице, император был ничуть не хуже любого божества. Просто таких и в природе не существовало — идеальных во всём. Мэн Шан ничего не ответил. Пусть улыбка пропала с его лица, но руки сохранили нежность. Достаточно надавить горячими сухими пальцами на позвонок, под волосами, и под ребро на талии, как контроль над телом повелителя пропал, и он смог резко сесть на постели. — Ты видел... Императрицу? — сев на край постели, вместе с давним другом, главнокомандующий снял тяжёлые наплечники и положил у своих ног. Император только кивнул, заводя растрёпанные локоны за оба уха. — Я помню, что в детстве тебе часто снились сны, как тебя зовёт матушка. Ты бежал к ней, когда она стояла совсем близко с угощениями в руках. А потом она исчезала, а ты… — Мэн Шан не знал, стоит ли ему продолжать, но того делать не следовало. Накренившись чуть вбок, Ма Вэйдун грудью упал на руку своего генерала, ткнувшись лбом в его плечо и мелко задрожал. Матушки Мэн Шана давно не стало, и теперь он почти был уверен, что потерял и по-настоящему любимую супругу. Совсем один… — Сяо Янь, — позвал его Мэн Шан, но молодой повелитель лишь тихо застонал, точно волчонок, которому подбили лапу. Стиснув зубы и сжав ладони в кулаки, император дрожал от слёз и нервного напряжения, пока солёная влага жгла его ожоги под повязкой. — Перестань, прошу, от этого боль только усилится, — попытался отвлечь дорогого сердцу друга и повелителя Мэн Шан, но всё было тщетно. Капля за каплей впитывалась в расшитую серебром нитей ткань, заставляя белую ленту прилипнуть к опалённым глазам. Ресницы кололись, а слёзы, охладившись на ветру, резали не хуже ножа. — Подумай о себе! — не желая больше видеть, Ма Вэйдун страдает, главнокомандующий крепко сжал его плечи и с силой, но сохраняя осторожность в любом своём действии, вжал того в подушки. Тихие всхлипы почти мгновенно прекратились, и Мэн Шан уже было подумал, что навредил императору, как повелитель, отвернув лицо в сторону двери, тихо прошептал: — Ты должен радоваться, что её не стало, — слова резали без ножа, но главнокомандующий прекрасно знал, о чём говорил прекрасный образ перед ним. Всё детство, проведённое вместе, а после — и юность, Мэн Шан был безвозвратно влюблён в юношу, чей лик был прекраснее любой девушки из благородной семьи. Не имея возможности выражать свои чувства словами и прикосновениями, ведь юноша был сыном и единственным наследником самого почившего императора, Мэн Шан дал себе слово, что будет рядом любой ценой, доказав свои глубокие и сильные чувства огнём и мечом. Главнокомандующий императорской армией принёс стране покой, Его величеству — яркие победы на границах Империи, а, главное — он смог быть рядом при свете солнца и в колыбели серебряной луны. Всегда. — Я не посмею! — заверил возлюбленного Мэн Шан. Он мог солгать самому себе, но перед лицом Ма Вэйдуна скрывать свои истинные чувства не смог. — Я знаю, как сильно ты любил её, ся… — А я знаю, как ты любишь меня! — вцепившись длинными пальцами в лёгкую броню на груди главнокомандующего, император потянул того на себя. — Дворец полон слухов, только никто не знает, что я верю им. Верю, что в ночи сильнейший главнокомандующий императорской армией шепчет имя Его Величества. Верю, что на утро зовёт приближённых слуг, чтобы сменить простыни, — рассмеялся прекрасный образ, но тот смех не был надменным. Он был… Самым правдивым на земле, смехом, который пришёл вслед за скорбью. Этот смех был точкой в страданиях императора, и потому, ослабив хватку, не император и повелитель, а молодой мужчина, громко вздохнув, изящным жестом провёл по своей шее, от кадыка и ниже — по груди. Тот жест был просьбой и позволением одновременно. — Помоги мне это снять. Тут нестерпимо жарко… Сильные руки военного мужчины были грубы, весь его образ — каким-то несуразно—растерянным. На поле боя Мэн Шан был сверхчеловеком, разившим сотнями, а на шёлковых простынях, с замиранием сердца любуясь тонкой оголённой спиной повелителя, любовь к которому пронёс сквозь все эти годы, он был снова мальчишкой, страшившимся совершить ошибку. Как-то не так прикоснуться, неверно себя повести. Помогая императору избавляться от нижних одежд, Мэн Шан побагровел, невесомо касаясь подушечками пальцев запястья Ма Вэйдуна, обхватив обнажённый прекрасный цветок сзади второй рукой. Главнокомандующий был ещё в одежде, но это не мешало ему чувствовать тепло любимого тела, вдыхать аромат с кожи изящной шеи, изучать ладонью торс любимого, мягко поглаживая его по кругу. — Так приятно, — доверчиво прошептал император, вжавшись спиной в легкую броню главнокомандующего и опустив голову тому на ключицу. — Ты хочешь… — так странно, у взрослого Сына Неба не нашлось определений для их любви, и он только мягко коснулся губами подбородка главнокомандующего. — Мэн Шан, насладись мной, не бойся, я… Хочу того тоже, — в абсолютной темноте не нужно было видеть, достаточно просто знать, как по ровным скулам хрупкого правителя полоснул румянец. Как его цепкие пальцы впились в плечи возлюбленного воина, заставляя теперь главнокомандующего упасть в подушки. Оседлав бёдра любимого мужчины, не беспокоясь о том, что же он творит, император, силясь нащупать каждую застёжку, каждый шнурок на броне и одеждах Мэн Шана, принялся сам расстёгивать их, избавляя генерала от оков тканей и кожаной защиты. Сердце не помнило, когда оно билось спокойно. Алый сгусток крови и желания норовил разорвать грудную клеть и вырваться наружу, чтобы смиренно опуститься в хрупкие ладони возлюбленного. Ма Вэйдун до конца верно сам не понимал, насколько он прекрасен, и Мэн Шан, упрямо стиснув зубы, дрожал от возбуждения, подаваясь навстречу заботе и чувствам, о которых грезил каждую ночь каждого года своей жизни. Он обезумел от счастья, повторяя про себя не сутры, не слова благодарности Небесам, а только единственную фразу: “Я — твой верный пёс”. Чем может похвастаться военный, чья кожа огрубела под грубыми тканями военных одежд и брони — только лишь подтянутым телом, которое было крепче камня, и именно по этому рельефу из мышц и старых шрамов так неторопливо вёл нежнейшими пальцами Его Величество, оставляя за каждым прикосновением бороздки влажных поцелуев. Руки Мэн Шана путались в шёлке растрёпанных волос, и так мужчина проявлял свою власть, а Ма Вэйдун, постанывая всякий раз, когда рука слишком сильно натягивала волосы — с упоением показывал, что готов подчиниться. — Тебе не нужно этого делать, я хочу сам, — догадываясь, что задумал его любимый, подобравшись поцелуями к самому низу живота, Ма Вэйдун приподнялся на локтях на подушках, выпустив локоны из руки и обхватывая обеими ладонями аккуратное личико. — Ты ведь мой император, к чему это, — мужчина говорил нежно и улыбался, но в следующую секунду он разве что не присвистнул, когда этот изворотливый змей мягко обхватил губами пару пальцев военного, принявшись двигаться по ним вверх-вниз губами, опутывая слюной. — Ай-я, — выдохнул Мэн Шан, и с глухим стуком упал на подушки. Теперь он сам двигал пальцами в этом горячем ротике, и всякий раз, когда сжимал ладонь в волосах своего любимого, заставлял глубже брать их в рот, наклоняя к себе возлюбленный образ как можно ниже. — Мгум… — облизывая собственную слюну с уголков губ и стирая её тыльной стороной ладони с подбородка, молодой повелитель счастливо улыбнулся, и тут же отвернулся в сторону. Теперь его ладони лежали на крепком торсе главнокомандующего, а сам он сидел между его ног на постели, в смущении сведя ноги. Похоже, всё бесстрашие хрупкого повелителя куда-то испарилось, и он, зная, что никак не спрячет своего возбуждения, лишь беспокойно ёрзал на простынях. — Иди ко мне, — ласково попросил охрипшим голосом Мэн Шан, садясь на постели, напротив любимого. — Слушай, как цикады стрекочут за окном. Они поют для тебя, — сильная рука обхватила смущённого Ма Вэйдуна за плечи, когда втоаря ладонь, влажная от переживаний, властно опустилась на возбуждённую плоть. Ма Вэйдун только шумно выдохнул, сильнее вжимаясь в спасительные объятия. Но он не был хрупкой барышней, и понимая, что не сможет долго терпеть - развёл колени чуть шире, давая генералу больше пространства для действий. Два образа — лицо власти и её разящий меч сидели друг напротив друга, лаская и изучая друг друга пальцами. Ещё этим вечером они не смели прикоснуться даже к рукам друг друга, а сейчас дарили ласку там, где любое прикосновение отзывалось стоном, вызывая всё больший жар в теле. — Позволь чувствовать тебя! — взмолился Ма Вэйдун, обхватив обеими руками главнокомандующего за шею и нарочито близко подсаживаясь к нему. Его бёдра были широко разведены, чтобы чувствовать на грани безумия, как горячей кожи касается твёрдая возбуждённая плоть любимого. Он самозабвенно двигал бёдрами, потираясь о влажную нежнейшую кожу, дразнился и тогда, когда столь откровенная игра надоела Мэн Шану в самом приятном смысле этого слова, он больше не сдерживался, дав хрупкому молодому господину почувствовать себя внутри. Протяжный крик, но вовсе не от боли, наполнил покои Его Величества. Ворох горячих и влажных простыней приятным комом лежал возле тонких ног, а капли испарины стекали по лицу без повязки. последняя лежала где-то у изголовья широкой постели. Тело всё ещё было напряжено, и Ма Вэйдун готов был поклясться, что ещё мгновением раньше он двигался в такт своему возлюбленному, позабыв про стыд, и чувствовал так же, как чувствовал он. Его любимый, его преданный генерал! Но почему… Придя в себя, император быстро понял, что наступило утро. На нём были влажные насквозь одежды — от пота и от чего-то терпкого и безмерно липкого. Голова сильно закружилась, а мысли сбились в снежный ком. Что было совсем уж странным — он почувствовал в себе силу, какой не испытывал со времён своей юности. Недомогание отступило, и даже ожог не болел и не саднил, будто за лунную ночь все раны могли затянуться, а кожа — обновиться. Император осознал, что всё это время был одет, а произошедшее — лишь сном. Лишь весенним сном, но таким явным, что повелителю, в мыслях сгоравшему от стыда, пришлось тихим голосом позвать прислугу, не разрешив сегодня его переодевать. Подоспевшие слуги услышали лишь: — Приготовьте ванну. Сегодня мы отправляемся в полевой гарнизон. И ещё… приготовьте нашего коня — мы поедем сами!