Эффективность

Со струйкой крови из, кажется, поломанного носа и тяжелым дыханием, Дилюк хрипит имя брата. Черт его дернул погнаться за магом на Драконий хребет. Как будто не понимал, что будет западня. Как будто не хотел чуть подумать наперед. Альберих должен быть рядом, он точно знает, что он рядом. Сокол успешно долетел до винокурни, но Рагнвиндру с каждой секундой все хуже и хуже. Он не может сейчас взять и покинуть этот мир. У него столько дел, он столько всего хочет успеть. Ему интересно разгадать очередной план Фатуи или Бездны, ему нужно обязательно поблагодарить работников и закончить ведомость по новой партии. Он собирался послушать свежие сплетни и приглядеть за Кэйей в таверне, и непременно купить цветов в ту безвкусную вазу. Сколько партий в шахматы не сыграно, сколько видов вина не придумано… Нет, он просто обязан продержаться до прихода помощи. Он обязан выжить. Он хочет жить, он столько еще не успел! Зато, если не выживет не придется убивать любимого братишку. Не придется видеть, как он от боли терзает свое тело или спасать из чьих-то грязных лап. Кэйа не проблема, нет, ни в коем случае. Просто ему тяжело, а так хочется чтобы было легче. Если не выживет, избавится от таких трудных раздумий о правильности своих поступков, о чести и морали. О глазе порчи, разборках с Фатуи. Но ведь так неинтересно. Это все ведь стоит жизни, выход есть практически отовсюду. В нос ударил запах лилий, Дилюк с трудом открыл глаза. Кэйа, кто же еще. Единственный из города, способный прийти на помощь. Единственный, кто может позаботиться. — Кай. — мужчина тяжело улыбается и вновь прикрывает глаза. — Не вздумай спать! — получилось чуть грубее, чем планировалось, но зато винодел не отключился. — Люк, святые Архонты, как же тебя угораздило… — рыцарь находит пару достаточно серьезных ран, подмораживает, обрабатывает маслами, прижигает адским камнем. Даже не спрашивает, может ли Рагнвиндр идти, осторожно поднимает слабое тело и несет к повозке. Дилюк пытается зацепиться за шею и прижаться. До невозможности серьезный Кэйа обнимает сильнее, но уже через пару секунд перекладывает на солому. Мягко и тепло. — Кэйа. Прошу, пообещай мне, что я буду в порядке. — Дилюк сам не знал, почему это спрашивает: ранение не самое серьезное, бывало и хуже; да и помощь он быстро получил. Но что-то заставляет так тревожиться… — Конечно будешь, родной. С чего такие мысли? — Кэйа слегка улыбнулся и погнал лошадь на винокурню. Он обязательно выяснит, зачем же Дилюк туда пошел и подверг свою жизнь опасности, но нужно его вылечить. Альбериху страшно. Он сейчас понимает тот страх, который преследует братишку почти каждую ночь. Если Дилюка сейчас не станет… О, семеро, он не выдержит. Просто сойдет с ума. Будет таскать с собой хладный труп и считать, что это живой Дилюк. Всегда будет думать, что он рядом, что все в порядке. Ведь он не может просто взять и умереть, и больше никогда не взглянуть на него, никогда не растопить ледяной мост, никогда не отругать, никогда больше не налить, никогда, никогда… Больно. Не хочется думать, не нужно думать. Мужчина смахивает слезу и оборачивается на пассажира. Тот дышит и, кажется, спит. Ничего. Все будет в порядке. Он вызвал Барбару из собора, она уже должна была добраться, Джинн обещала запрячь лошадь, может сама сможет. Доверять Барбаре дело неблагодарное, а вот Джинн — совсем другое. Однако лучшего лекаря, чем младшая Гуннхильдр он не знает. Да плевать, главное, чтобы герою помогли. Всю дорогу Кэйа пытается сдержать слезы. Невозможно, просто невозможно думать о том, что было бы, если бы он снова опоздал. Винокурня, оставить повозку, бежать с Дилюком на руках, не слушая его возмущений. Положить на кровать. Джинн здесь. Пока она помогает лечить, Кэйа покидает комнату. Руки перепачканы кровью, и, он уверен, лицо тоже. Нужно умыться и увести лошадь. В зеркало смотреть мерзко, поэтому он просто смывает кровь и выбегает из ванной. Лошадь быстро оказывается в конюшне, и Кэйа возвращается к брату. Ему заметно легче, а магистр собирает аптечку. — Уже уходишь? — Извини, у меня очень много работы. У тебя будет пара выходных, все бумажки разгребут другие рыцари. — Не перетрудись, Джинн. — мужчина не отводит взгляд от друга и осторожно кладет свою ладонь на чужую. Дилюк слегка сжимает руку. Джинн не может сдержать легкую улыбку, перед тем как уйти. Кэйа немного злится. Неужели поручения в духе «найти котенка» важнее достаточно близкого друга? Неужели она готова пожертвовать здоровьем одного из важнейших жителей Мондштадта ради пустяковых проблем? Что ж, сэр, ты сам просил убить одного очень важного рыцаря, чтобы сохранить прежнее течение жизни в городе, поэтому не тебе говорить о таком. Смог бы он убить Дилюка? Конечно же нет. Он бы убил всех и каждого ради этого человека. Но он и не смог бы несколько лет слепо следовать своему долгу и пожеланию отца. Что уж там, он этого и не делает. Видимо, он далеко не такой черствый и циничный, как считал. Любовь и преданность в нем сильнее долга и чести. Он любит. Любит так же сильно, как и Дилюк, может доказать это как словами, так и поступками. Только доказывать никому не нужно. Дилюк, видимо, после нескольких актов полного доверия Кэйи к нему, сам стал доверять больше. Либо, (что вряд ли) Дилюк настолько проницателен, что видит брата насквозь. Ну, может и видит, но только с его позволения. Теперь очередь Альбериха не спать несколько дней, не отрывая своей руки от чужой. Когда Дилюк проснется, он с радостью приготовит шашлычки и ляжет спать. Рагнвиндр не захочет его отпускать, ведь, как оказалось, прикосновения для него теперь еще важнее, чем в юности, когда они могли целыми днями лежать в обнимку. Похвалит за то, что рыцарь не вышел на работу и не взял больше обязанностей, чем надо. Забрав добрую часть боли братишки, перестанет постоянно наливать алкоголь и больше никогда не даст тот чертов ключ. Потерять друг друга они теперь могут только один, последний раз.