Парадигма

На периферии зрения замаячило темно-синее пятно. Крупный стадион частной Академии Мэйнфилда трудно не заметить (это вам не придурки из «Орлов»): он вмещает шестьдесят пять тысяч зрителей, выкрашен самой дорогой краской, какая только есть, и на каждой из четырех его стен снаружи красуется гигантская символика акулы. В Академию доберманы прибыли уже через несколько часов, проторчав в душном, невыносимо шумном автобусе. До матча оставалось время на небольшую разминку. Достигнув гостевых раздевалок, тренер внезапно остановил их и объявил: — У меня к вам будет всего одна просьба. После матча можете оставить форму у себя, — и нервно сглотнул. — И задайте им жару! Вероятно, Изуку понимал, что это означает, но промолчал. Возбужденные игрой парни даже не удосужились проявить должного внимания к собственному тренеру и просто махнули на это рукой, включая Катсуки, который продолжал молча, мужественно бороться с паническим приступом, хотя отваги это ему явно не прибавило. Крайне плохое предчувствие расползалось по телу. Точнее — мега-плохое предчувствие. Оно снежной вуалью окутывало кожу, неприятно её охлаждая. Переодевшись в униформу, доберманы под предводительством капитана команды одной цельной кучкой отправились прямиком на разминку. Проведя долгие часы в автобусе, Бакуго впервые бежал вокруг поля с удовольствием, после чего провел с командой растяжку у скамеек, пока арбитр не подал знак всем переместиться. С игровой площадки ушли все, кроме двух капитанов, которым предстояло выяснить, кому достанется первая подача, а кому — выбор половины. После жеребьевки объявили конечные составы команд и выгнали ребят на корт. Как и ожидалось от капитана Доберманов, его команде достался первый кик-офф. Запланированные шестьдесят минут пошли. Бакуго привычно пробил мяч ногой в сторону очковой зоны соперника с тридцати пяти ярдовой отметки. Ему нравилось опережать и обводить вокруг пальца защиту противника, нравилось ощущать выброс адреналина в кровь, но больше всего он обожал триумф от победы, который затмевал собой все его проблемы. Некое подобие вымышленного стимула, помогающего отмахнуться от них. Обычно благодаря этому Катсуки удавалось позабыть сплошной пугающий бардак, который творился в его голове, и абстрагироваться от гнетущего ощущения, словно его уже настигло нечто ужасающее. Футбол и игра в команде всегда служили для него опорой, но не сегодня, не сейчас. Игра с самого начала была жёсткой. И перед ней блондина впервые так сильно одолело волнение, которое расшатывало нервы. Он пытался сконцентрироваться на табло со счётом, на мяче, на этом чертовом футбольном поле, но ничего из перечисленного не помогало. Даже тёмная, слишком заметная на искусственном газоне, униформа противников стиралась перед глазами, заставляя изображение плыть, размываться как рисунки на песке во время прилива. Капитан противников довольно скоро сообразил, что великий Катсуки Бакуго не собирается забивать, и это послужило началом насмешек о непрофессионализме и колкостям, которые тот позволял выкрикивать в адрес блондина. Из последних сил лидер Доберманов старался изображать хладнокровие, но понимал, что с невероятной скоростью теряет контроль над ситуацией и совсем не властен над событиями. Внутри грудной клетки боролись несколько взаимоисключающих друг друга чувств. С одной стороны, охватывала нарастающая паника, с другой — хотелось в клочья разорвать оппонента. В любом случае, он реагировал должным образом на провокации, и как-то совсем уж отрешённо поглядывал в сторону Деку. Пока мысли перемещались в его голове, на поле развернулась проигрышная ситуация. «Акулы» уже вели со счетом три — ноль, когда на одиннадцатой минуте Роки наконец принёс своей команде тачдаун, перевернув игру в свою пользу, после чего объявили долгожданный перерыв между четвертями. С началом третьей четвери весь этот матч превратился для Катсуки в персональный позор. Ведь он квотербек — самый ценный игрок, который прикасается к мячу на каждом розыгрыше. Его основная цель — продвигать свою команду к зачётной зоне соперника и набирать максимально возможное количество очков, но ему трудно признать, что он не справляется. Вражеские «линейные защиты» грозились превратить его жизнь в кошмар и давили на него во всех смыслах этого слова. Он должен был быть храбрым лидером, как какой-нибудь герой вестерна — шериф с позвякивающим жетоном на груди, что интересы команды ставит выше собственных и восстанавливает вселенскую справедливость. Раньше ему всегда хватало таланта, навыков и чутья для того, чтобы выпутаться из самой сложной ситуации и отдать победный тачдаун-пас, но что происходит сейчас? Состоящий из неосязаемых параметров дух соперничества вмиг рассыпался. Строясь у линии схватки перед началом второго тайма, Катсуки даже не может решить, какую композицию стоит разыграть: выносную или пасовую. Он отдавал себе отчёт в том, что если он не будет отдавать точные передачи, то ресиверы не поймают мяч, а если он не будет проворно двигаться, то линейные не смогут его защитить. Провал команды — его личный провал. Но даже сейчас, когда он был готов получить очередную порцию смачных ударов от вражеских защитников, ноги с трудом двигались. От тяжёлого дыхания и воплей с трибун заложило уши. Прижав одной рукой к груди мяч, Катсуки вытянул свободную вверх и пальцами изобразил в воздухе какие-то символы, команда быстро среагировала на предложенную им тактику. Киришима послушно начал расчищать коридор для выноса мяча, и следом за ним несколько ресиверов стянулись к зачётной зоне, заняв новое построение. Катсуки совершил бросок. Он едва успел. Полсекунды спустя защита противника на полном ходу набросилась на него, однако не так, как он рассчитывал: несколько игроков споткнулись о блондина, отчего тот влетел шлемом вперед прямо к трибунам, скользя по траве. Защита противника мгновенно посыпалась, благодаря чему Доберманам удалось вырвать ещё несколько очков из лап, а точнее ласт, оппонентов, уходя в весомый отрыв. Сидящий на замене Денки раздражённо наматывал круги вдоль трибун, периодически выплёвывая красочные авторские оскорбления в адрес «Акул». Свист тренера ознаменовал долгожданный перерыв, когда можно было переброситься парочкой фраз и утолить жажду. — Каччан? Скажи честно, что-то стряслось? — Деку остановился возле него, когда он нервно поглядывал на трибуны, будто находясь в поисках чего-то. — Ничего не стряслось, — казалось, привычно выплюнул он, отряхиваясь от пыли, в то время как две красные точки бегали по рядам снизу-вверх, — сдалась мне твоя благотворительность! Иди жалей кого-нибудь другого! — Просто в автобусе, мне показалось, что- — Показалось что? — с ноткой агрессии переспросил он, обнажая острые как бритва клыки, — Сделай одолжение, засунь эту терапию поглубже в собственную задницу и отвали к черту. — Как-то грубо слышать нечто подобное от друга детства, — скрестив на груди руки, заявил Изуку и по-детски надул губы. — Мы не- Блондин хотел было возразить, но Денки, покинувший место на скамье, и удивив внезапным появлением, перебил его, радостно взбираясь на спину Изуку и заключая того в объятья: — Хэй, о чем сплетничаете? — О том, как хочу разбить твое лицо, если продолжишь халтурить на скамейке. Пиздуй на поле! — нелестно отозвался Катсуки, переключаясь на второго придурка, и направился в сторону тренера, раздающего бутылки с водой.