Безопасная опасность

- 8 лет назад -

Юнги сплёвывает кровавую пену под равнодушный взгляд наставника. Где-то на периферии сознания маячит обеспокоенный долговязый силуэт: Намджун волнуется, но вряд ли может хоть как-то повлиять на ситуацию — не в его юрисдикции, да и суицидальных наклонностей за ним доселе не водилось. Просто для справки: оспаривать решения старших равносильно тому, как если бы ученик самолично приставил к своему виску пистолет и нажал на курок. Юнги был наказан — он своё наказание получил. Да-да, именно так это работает в их мире, куда он вступил не то по юношеской дурости, не то из такого же юношеского максимализма и желания кому-то что-то доказать. Сейчас уже не совсем понятно, но одно ясно совершенно точно: ему просто надоело жить по колено в грязи, и когда наконец-то появилась возможность, пусть даже призрачный шанс на нормальное существование, он воспользовался им без колебаний. За что и расплачивается болью. Их учат рассматривать живых существ как механизмы, которые можно сломать, починить, при необходимости списать в утиль. Юнги из последних сил усмехается, вспоминая некое подобие лекций — слабую теоретическую часть в перерывах между изнуряющей практикой. «Вы же не испытываете жалость к сломанной микроволновке? Разумеется, нет. Вы чините её, а когда становится ясно, что аппарат пришёл в негодность — безжалостно выбрасываете, и это правильно. Потому что так работает жизнь. Так работает выживание. И чем, в сущности, человек или бешеная собака отличаются от машины, если у них так же есть некие функции, перестав выполнять которые, они становятся рудиментами в масштабе современного общества?» — этот монолог Юнги, кажется, будет помнить даже тогда, когда забудет всё остальное. … Их вербовали по принципу неблагополучности: большая часть новобранцев принадлежала к низшим слоям общества, имела бедных родителей, более сосредоточенных на бесконечных халтурках или алкогольных угарах, чем на своих детях. Однако это не означало, что меньшая часть принадлежала к зажиточным гражданам — много проще, ибо они брались из детских домов на «усыновление», по факту превращавшееся в принудительно-добровольный тренинг. — Итак, ты готов изменить своё решение? — слышится откуда-то над головой, и Юнги из последних сил поднимает взгляд, выныривая из болезненного забытья. — Я. Не. Буду… — он закашливается, получая пинок куда-то в солнечное сплетение. Сказать, что он выглядит паршиво, не сказать ничего: гематомы по всему телу расцветают уродливыми бутонами, чувствительная кожа исполосована царапинами и следами с отпечатками рук, часть лица заплыла и превратилась в кровавую кашицу. Машинально прикрывая рукой живот, Юнги на пробу ощупывает особо болящие части тела и мысленно матерится: возможно, это лишь игра его воспалённого воображения, но он практически уверен в том, что откуда-то сбоку из-под лохматых слоёв кожи у него торчит кость. Возможно, вам интересно, за какие провинности можно отхватить до такой степени: что ж, когда речь заходит о специализированных лагерях, не подвластных закону, многого не надо. Справедливости ради, проступок Юнги здесь сродни преступлению — ладно, когда кто-то заваливает экзамен, но чтобы отказаться от выполнения вообще, да ещё и так, как это сделал Юнги… Нет, такая практика практически невозможна. Юнги усмехается, вспоминая, что привело его в комнату наказаний: наставник подозрительно немногословно объяснил, где будет проходить один из его заключительных экзаменов перед тем самым, последним, от которого зависит его дальнейший заработок и место в иерархии на ближайшие несколько лет. Положа руку на сердце, Юнги и не думал, что это будет легко: он ожидал квестов вроде «запытать человека ножницами» или «пришить бездомному инородную часть тела» — не то байки, не то уродливая правда, о которой шептались ребята постарше, подкармливая воображение неопытных учеников. Он ожидал многого, да, но только не того, что увидел. В небольшом помещении их базы, туго связанный мотком верёвки, лежал самый что ни на есть настоящий олень, смиренно склонивший голову и изредка пытающийся скинуть до предела затянутые путы. Рядом лежал нож и красноречивая записка, заставившая Юнги похолодеть от ужаса и гнева. «Я хочу его рога». То, что происходило дальше, Юнги помнит смутно. Спустя какое-то время его бездействия в комнату вошёл экзаменатор, начавший науськивать его и расписывать, как гармонично будут смотреться на стене два ровно отрезанных рога. Юнги как в бреду взял в руки оружие, крепко сжимая рукоятку, и вновь остановился, бросив взгляд на смирно лежащее животное. … Олень посмотрел в ответ. В его взгляде читалась какая-то молчаливая обречённость, как будто он знал, что будет дальше, и уже не надеялся на спасение. Животное прикрыло глаза, склонив голову — казалось бы, бери и режь, более удобного момента представить сложно. И Юнги занёс нож. Занёс, но лишь для того, чтобы метнуть его в экзаменатора, который с воем осел на землю, прижимая кровоточащую руку к груди. Потом… потом было больно. Его били, вроде резали, спрашивали, готов ли он завершить свой экзамен, но на каждый вопрос Юнги решительно отказывался, принимая новые тычки, удары и пощипывающие касания лезвия. Перед глазами всё ещё стоял взгляд оленя, и Юнги впервые усомнился в правильности своего решения стать убийцей.

***

Он приходит в себя в своей комнате, которую делит с Намджуном. Последнего, к слову, нигде не наблюдается — видимо, Юнги очухался только на следующий, а то и через пару дней, либо в разгар обучения и экзаменов, либо в часы приёма пищи. Тем не менее, парень не один: на краю кровати, задумчиво вчитываясь в содержимое серого скоросшивателя, сидит его наставник, отрывающийся от своего занятия при первом шевелении со стороны. — Вы пришли меня убить? — уточняет он, на удивление, не испытывая ни малейшего проблеска страха. — Звучишь так, будто констатируешь факт, а не спрашиваешь, — хмыкает наставник — мужчина тридцати лет с лисьим, почти как у Юнги, взглядом, — но нет. Я пришёл проверить, готов ли ты к своему последнему экзамену. — Но… Я же не сдал предыдущий? — тупая обречённость слетает, как вторая кожа, и Юнги действительно шокирован тем, что слышит. — Почему же, — флегматично отзывается он. — Конечно, кидаться ножами в экзаменаторов никто ещё не пробовал — и это правда было излишним, — но ты уже понёс за это соответствующее наказание: в оригинальном сценарии тебе не должны были резать кожу, но Джухён пожелал отомстить за свою похеренную конечность. — Ничего не понимаю, — честно признаётся Юнги, зарываясь пальцами в спутанные волосы и кидая на наставника умоляющий взгляд. — Что же тут непонятного? Никто и не ждал, что ты будешь издеваться над животинкой, а в случае, если бы ты это сделал, тебя бы отправили на следующий год на работу в отдел «Е». — К садистам? — Угу. Следовательно, как ты, наверное, понимаешь, последовавшее наказание изначально вписывалось в схему экзамена, и отказ послужил бы удобным предлогом. На самом деле мы проверяли психический фон, устойчивость к физическому давлению и немножко — принципиальность. Ты молодец, Юнги: мало кто выдерживал несколько часов непрерывного месива. Но скажи честно, неужели ты ни разу не подумал о том, чтобы отрезать рога взамен на то, чтобы тебя оставили в покое? — Нет, — твёрдо отвечает Юнги, и в лисьем взгляде напротив впервые мелькает что-то, похожее на уважение.