Лёд и чешуя

Саман не любила зеркал, хотя причина этому была не так очевидна, как могли думать окружающие. Разрушать чужие заблуждения – тяжёлое и неблагодарное занятие, но она не видела в этом смысла, поэтому не пыталась. Сейчас она придавала шраму на своем лице гораздо меньшее значение, чем может показаться со стороны – хотя он по-прежнему чётко выделялся на смуглой коже, если обратить всё внимание именно на него. Было бы неуместным самообманом и лукавством утверждать, что Саман никогда не беспокоилась о своём шраме. И всё же – она со временем приняла его. Бывший когда-то противоестественным искажением, что вызвано чужим злонамеренным вмешательством, он теперь стал привычной, а значит – незаметной – частью её облика. Саман подошла к знакомому зеркалу и одним резким движением сдёрнула штору, заставив себя посмотреть в глаза своему отражению. За недавнее время столько раз она его видела, но к этому отражению ей не удалось привыкнуть. Чем дольше Саман всматривается в него – тем больше видит изъянов в самом зеркале: видит, какое оно старое, что его покрывает сеть из множества царапин и сколов; замечает всё больше пятен потемневшего от времени серебра. Свидетельства принадлежности этого зеркала к материальному миру лишь множились со временем. Чем чаще она обращается к загадочному благословению – тем яснее понимает, насколько несовершенна и чужда та сила, которой она обладает. Любая сила – инструмент, и этот случай – не исключение. Взгляд эона, способный пронзать материю и время, не может быть несовершенным. Значит – дело в обладательнице силы. Она не сможет отказаться от собственных суждений: равнодушное бесстрастие никогда не заменит их. Она не сможет навсегда отбросить то, что делает её смертной; и то немногое, что делает её той, что называет себя Саман. В такие моменты она слишком остро ощущает свою принадлежность к материальному миру. Вопрос лишь в том, возможно ли теперь отличить навязанное от личного. Подходящее слово приходит само собой: мысль исходит не от зеркала. "Самозванка". В глубине души Саман всегда знала: её сила – никакое не благословение. В тёмные времена, когда особенно остро требуется поддержка высших сил, боги могут слишком легко отвернуться от праведников, оставляя смертных наедине со своими страхами, и уж точно не благословляют неверующих. С получением могущества Саман больше не могла и не хотела оставаться в стороне. Её действия приобрели значение не только для нее самой, и это её тяготило. – Ты указываешь мне на то, что работает не так, как должно, – собственный голос кажется ей незнакомым. – В такие моменты многое утрачивает привычный смысл... Я не могу увидеть полной картины, чтобы разделить этот взгляд. Сомневаюсь, что когда-нибудь это понимание станет мне доступно. Нет ответа. Отражение беззвучно и бесстрастно повторяет её слова. – А этот ушлый дьявол, значит, предлагает абсолютно законные идеи. Его присутствие не нарушает мировой порядок. Пользоваться страхом, создавать иллюзию безысходности, предлагать сомнительные решения – все это можно делать, оставаясь в рамках закона; но я не позволю ему заключать сделки. Нет ответа. Укоризна, что исходит от взгляда с той стороны зеркала – лишь отражение ее собственных сомнений. Эон не считал нужным вступать в диалог и являлся только для того, чтобы оценить и взвесить принятые решения, но никогда – чтобы подсказать или навязать правильный ответ. Это к лучшему, – решила Саман, – она бы всё равно не послушала. "Спорю с зеркалом, – подумала она. – Позорище. Потерянная в хаосе, напуганная, когда-то ухватилась за бледную тень упорядоченности – и вот к чему это привело. Хорошо, что никто не видит. Особенно – Ланн". Саман так часто замечала в его взгляде, обращенном к ней нечто, более всего похожее на восхищение: в равной степени совершенно искреннее, явное и незаслуженное. От её решений зависят многие, но разочаровать Ланна было бы особенно несправедливо. Неправильно. Бессильная и беспричинная на первый взгляд злоба, что никуда не делась и продолжала спокойно дремать на задворках восприятия, наконец обрела выход и направление. Саман считала, что успешно подавила её, навсегда изгнала из своих помыслов – и в очередной раз ошиблась. Она замахивается правой рукой: кратко и точно, как учил Ланн. Короткий удар – и руку пронзает боль от удара. От края зеркала разбегаются трещины, несколько мелких осколков вываливаются из рамы и с тихим звоном падают на каменный пол, но отражение не утрачивает своей ледяной невозмутимости. Саман задумчиво потирает руку и пытается спрятать расшибленную кисть под рукавом. Вопросы, проявление участия – последнее, в чём она сейчас нуждается. Ожидаемо – эта нелепая выходка не принесла облегчения. Восстанавливать зеркало она не станет – в этом больше нет смысла; теперь остаётся только собрать осколки.