Лёд и чешуя

Первое, о чем подумал Ланн, когда с заметным болезненным усилием открыл глаза и увидел над собой бездонное и беззвёздное небо – в этой проклятой Алушинирре всегда темно. Впрочем – это утверждение не совсем верно. Изменчивый план наполнен светом: но даже этот свет здесь служит источником опасности. Он проникает под закрытые веки и болезненно пульсирует под сводом черепа; одновременно он обладает притягательной красотой, ни на что больше не похожей и не свойственной материальному плану. Свет не способен разогнать мрак – лишь создать паутину таинственных полутеней, зыбких и обманчивых. Всепроникающий туман, рассеивающий этот свет, будто целенаправленно создан для поддержания миражей. Он размывает силуэты, кажущиеся знакомыми, изменяет восприятие расстояния, приглушает и искажает звуки. В этом царстве первородного хаоса сложно найти что-то постоянное. Искажаются в том числе и понятия, совсем недавно казавшиеся совершенно незыблемыми: само понятие времени становится зыбким, как мелкий песок. Стоит ненадолго остановиться, отступить на шаг и посмотреть под другим углом – глухая стена обернется множеством переплетённых между собой узких переулков, разнообразием путей и возможностей. Также и напротив: прямой путь оказывается тупиком – или того хуже – ловушкой. Монолитный и надежный с виду мост обернётся бездонной пропастью, а тончайшая до прозрачности паутина окажется крепче стали. Каждая крупица правды может стать зерном, из которого берёт начало целая сеть предательства. Нагромождение лжи – как очевидной в своей гротескной нелепости, так и тонкой и искусно-многослойной – может скрывать истину. Истину, что предпочёл бы не знать. Проклятие, тянущееся через поколения, и его источник. Глаза слезятся: приглушённый и рассеянный свет кажется Ланну нестерпимо ярким. Навязчивая мысль беспомощно бьётся на краю сознания: можно ли избавиться от влияния этого проклятия? Что может сделать лично он? Ответ пришел сразу, ослепительный в своей беспощадности. Прямо сейчас – ничего. Бессилие, отчаяние и злое разочарование прибивает к земле надёжнее самых тяжёлых ран. Алушинирра не только создаёт иллюзии, но и разрушает их. Ланн больше не сможет себя обманывать. Его показная уверенность обернулась самообманом: просил позволения защищать – и в решающий момент не смог. Так смешно и глупо теперь выглядят его обещания. Она имеет полное право его презирать. Ненавидеть. Ланн пытается осмотреться и подняться с жёсткой лежанки. Первое ему кое-как удалось, но не второе. Это... лагерь? Значит, они всё-таки выбрались из логова Савамелеха, но сколько прошло времени – сказать сложно. Демон бежал. Хотелось бы думать, что бегство – единственное, что ему оставалось. Но это ровным счётом ничего не меняет. Ланн найдёт и одолеет его, если потребуется – в одиночку и голыми руками; просто потому, что должен. Он слышит, как рядом Саман ругается последними словами: не очень изобретательно, но эмоционально. Брань летит в пустоту, разбиваясь о всеобщее молчание. За недолгое время знакомства Ланн не замечал за ней привычки к такому злостному сквернословию; напротив – она старалась тщательно подбирать выражения, если страх, злость или утомление были достаточно сильными, чтобы можно было заметить со стороны. "Если она всё-таки доберётся до того, кому эти проклятия адресованы и воплотит свои угрозы – то ему не позавидуешь", – отстранённо заметил Ланн. На её одежде – кровь, к счастью чужая, и чёрные пятна. Она, кажется, совсем об этом не беспокоится. Вынужденный слушать ругань Зосиэль отчетливо кривится, но одёрнуть Саман или сделать нравоучительное замечание не рискует. Даже Дейран не пытается язвить или подначивать её. Саман не умеет исцелять, никогда не умела. Поэтому она может лишь ждать, что скажет жрец; значит – ругается так отчаянно просто для того, чтобы не давать воли слезам. Так много нужно ей сказать – пока есть возможность, пока ещё осталось время. Знакомые слова, многократно повторённые, тщательно подобранные – точно бусины в чётках – и отчаянно требующие озвучания, вдруг оказались плоскими, невыразительными и недостаточно ёмкими для того, чтобы передать всё необходимое. Жрец пытается исцелить Ланна, но чужеродная тьма, совсем недавно грозившая окончательно поглотить его, отступает неохотно, и сразу же мстит глухой ноющей болью. Когда поток проклятий наконец иссякает – Саман тяжело опускается на колени рядом с ним, будто не в силах больше держаться на ногах, и всматривается в его лицо. Когда она пытается поймать мутный взгляд, Ланн замечает, насколько уставшей она выглядит. Саман протягивает руку и неловко пытается пригладить взъерошенные волосы. Затем – наклоняется и осторожно целует его в лоб. Прикосновение – робкое, бережное – оказалось приятно прохладным и немного облегчило мучительный жар. – Прошу, держись, – сбивчиво шепчет она. – Я люблю тебя. "Чего только не привидится в лихорадочном бреду", – успел подумать Ланн. Должно быть, выражение его лица сейчас становится ещё более нелепым чем обычно, но ему всё равно. Он закрывает глаза и проваливается в тревожный спасительный сон.