Лёд и чешуя

"Саман, ты мне доверяешь?" – спрашивал Ланн, прежде чем уйти. Ему незачем было спрашивать: он и так прекрасно знает ответ. Доверяет – как себе. Нет, не так: больше, чем себе. Согласившись довериться ему и в этот раз, Саман безнадёжно жалела об упущенной возможности: она вполне могла связать его, запереть в тюремной камере – но не позволить ему сложить дурную голову в поединке с этим демоном. Пусть тогда он проклинает и презирает командора сколько угодно. Долина храмов когда-то была местом, располагающим к умиротворяющему созерцанию и поискам душевного покоя; теперь – мёртвая каменистая пустошь. Наверняка демон выбрал это место не случайно. Саман могла бы увидеть в этом горькую иронию – будь у неё время для праздных размышлений. Чары невидимости неприятно покалывают кожу сквозь одежду; вынужденное бездействие давит, не даёт ровно дышать. Остаётся только смотреть и ждать. Ланн идёт, не скрываясь. В лучах полуденного солнца хорошо видно, как под его сапогами поднимается мелкая пыль, покрывающая истёртую каменную мозаику. С каждым шагом Саман всё больше уверяется, что видит Ланна последний раз. "Что я скажу его матери? Как буду оправдываться перед ней?" – мысль настолько же неожиданная, насколько глупая, малодушная и беспомощная. Ланн не из тех, кто рвётся совершать самоубийственные подвиги только ради славы. Безрассудное тщеславие не погубит его, но чувство долга – вполне может. Он чувствовал себя беспомощным, когда пытался написать письмо матери – но не побоялся в одиночку встретиться с источником проклятия. Саман больше не видит искажений, а значит – не сможет повлиять на ход событий. Она не сможет предотвратить явление Савамелеха: будто бы он имеет право здесь находиться. Где эти силы, когда они так нужны? Когда Саман избавилась от силы эона – она почувствовала облегчение: будто с её плеч свалился неподъёмный камень, который она по чужой прихоти вынуждена была тащить. Когда вступила на этот путь – Арилу пыталась её остановить: она предостерегала, стращала; но когда зловещие предупреждения и открытые угрозы не возымели эффекта – даже умоляла. Теперь Саман думала: неужели Арилу была не так уж неправа? Чего стоила Саман без своих мифических сил? Принятое решение, в котором она ещё совсем недавно была уверена – ещё один повод для беспомощных сожалений: если оправдаются самые худшие опасения – она ничего уже не сможет исправить. Большую часть жизни Саман думала, что самый главный её страх – безвозвратно потерять оставшиеся воспоминания, окончательно раствориться в беспамятстве. Она ошиблась. Демон приветствует Ланна с притворной радостью: называет "блудным сыном", как будто действительно ждал его появления. – Ужаль меня, – знакомый голос, полный злой отчаянной уверенности. – Либо я умру прямо здесь, либо стану лучшим, как ты обещал. Она смотрела. Не могла не смотреть. Что-то сдвинулось в восприятии Саман, а может – она просто сняла шоры: только сейчас она обрела возможность видеть источник проклятия по-другому. Не всесильный демон, мнящий себя вершителем судеб многих поколений, не самый древний, не самый коварный и совершенно точно – далеко не самый могущественный. Он не неуязвим. Его можно победить. Теперь Саман может внести свой вклад в победу над ним: лишь бы не опоздать. Должно быть, Ланн понял это чуть раньше. Перед ней – нескладная долговязая фигура с нетопыриными крыльями. Пустые белые глаза, которые совсем скоро закроются навсегда, совершенно непроницаемы – но в них можно прочесть намёк на удивление и даже страх, когда спадает полог невидимости. Выжившие монгрелы, ещё недавно дезориентированные и безвольные – те, кого он лицемерно называл своими детьми – окружали его, повинуясь приказу вождя.

***

– Ну вот и всё, – Ланн облегчённо осматривается и рассеянно стирает чёрные потёки с лица. – Больше ни один монгрел не умрёт сегодня. Теперь он мог набраться смелости, чтобы надеяться на милость богов: есть все основания ждать, что влияние скверны сойдёт на нет. Значит – нет больше необходимости каждый день, каждую минуту ждать признаков неизбежного угасания. У каждого впереди – целая жизнь, а вождь не так уж нужен. Он повернулся к Саман, чтобы сказать что-то ещё – и под её взглядом не нашёл подходящих слов. Саман согласилась отпустить его в одиночку. Она прекрасно понимала, что именно он собирается сделать, и всё равно – согласилась. Есть поступки, которые никто больше не смог бы совершить. Теперь – молча смотрит на него, не решаясь или не чувствуя необходимости заговорить. Лучше бы она рвала и метала. Лучше бы отчаянно бранилась, как тогда, в Бездне. Что угодно лучше, чем застывшая маска отчуждения на ее лице, словно покрытом тонкой ледяной коркой. Неужели её бесконечное терпение наконец исчерпалось? "Скажи что-нибудь. Что угодно", – Ланн уже был готов просить об этом. Чем дольше он медлил – тем острее становилась необходимость объясниться. Саман молчала совсем недолго, но эти мгновения показались невыносимо тревожной вечностью. – Я горжусь тобой, – её голос звучал тихо, но почти не дрожал. – Никто не справился бы лучше. Поэтому я лишь хочу попросить: не делай так больше. Седина мне не идёт. Саман улыбнулась: получилось бледно и неуверенно, но этого хватило, чтобы ледяное напряжение исчезло без следа. Ланн приготовился уверять её, что с сединой она не стала бы выглядеть хуже – и не стал. Не стоит заставлять её чувствовать неловкость. Лучше дождаться подходящего момента: он ведь может позволить себе подобную роскошь. Ещё одно препятствие оказалось не таким непреодолимым, как считал Ланн.