Лёд и чешуя

Память бывает обманчивой: случайно сохранившиеся отдельные фрагменты и незначительные детали могут безвозвратно теряться или вовсе искажаться со временем. Возвращение воспоминаний должно быть похоже на ослепительную вспышку молнии, которая всего на мгновение освещает всё вокруг так ярко и чётко, что ничего нельзя толком рассмотреть. Произошло оно совсем не так, как Саман представляла. Воспоминания поднимаются из глубины, как вихри донного ила, потревоженные неизвестным течением. Стоит их осознать и принять – течение затихнет, и вода снова станет кристально прозрачной. Саман не находила времени, чтобы задумываться о свойствах своей памяти – и считала, что это к лучшему. В любом случае – простого усилия воли было бы недостаточно. Впереди ждал долгий и утомительный переход. Песок скрипит на зубах; сухой жаркий воздух вызывает навязчивый кашель. Саман смотрела под ноги, на ржаво-красную землю, покрытую трещинами, но сосредоточиться на цели похода у неё получалось скверно. Она была бесконечно благодарна своим товарищам: никто не пытался роптать. Ланн и Регилл не привыкли жаловаться; Дейран со временем начал даже находить красоту в природе Язвы; Уголёк, кажется, ничто не могло вывести из равновесия. Когда небо резко потемнело, Саман приняла решение не оставаться в запустелой лачуге: ей хотелось держаться подальше от ветхого дома и особенно – от неглубокой борозды в земле около крыльца. Проливной дождь – совершенно обычный, что в Язве было редкостью – быстро впитывался в иссушенную солнцем и ветром землю. Воздух будто стал чище; дальнейшее передвижение, впрочем, стало совершенно невозможным. Укрытие нашлось в ближайшем гроте. Есть воспоминания, от которых Саман охотно бы избавилась. Вполне возможно, что когда-то она сделала именно это. Теперь потерянное возвращалось к ней: фрагментарными, но чёткими образами. Она помнила внешне счастливую семью: благообразность была очень важна для матери. Помнила опасения, связанные с её стихийными силами, переходящие в суеверный страх. Помнила также и бесконечные скандалы между матерью и отчимом, иногда переходящие в рукоприкладство. Саман не задумывалась, в чём именно заключалась разница между основной причиной и предлогом для ссор: были это суеверия, происходящие из невежества, или нечто более личное – она не могла точно знать. Скандалы – ненадёжный источник информации, но одна фраза: "лучше бы её не было" – звучала чаще остальных. Саман тогда часто напоминала себе, насколько трудно было пытаться терпеть её присутствие в течение стольких лет. Старалась понимать – и запретила себе винить мать. Если у неё или её мужа были некие ожидания – Саман не сумела их оправдать. Не смогла заслужить расположение тогда – не сможет и сейчас. Не нашлось также того, кто мог бы стать ей наставником. Поэтому, покинув дом, она осталась одна. Её называли по-разному, но слово "кинетик" она узнала намного позже. Саман решила однажды, что не обязана повторять чужие ошибки; впрочем – это не мешает ей совершать собственные. Жить одним днём, не строить никаких планов – не худший вариант, как ей долгое время казалось. Только шрам на лице продолжал слабо зудеть изнутри. С тех пор – Саман нигде и никогда не чувствовала себя в безопасности. До того злополучного дня. Прошлое не вызвало у неё ни стыда, ни гордости, ни жалости. Она совершенно не стремилась вернуться домой. Не было сомнений: её там не ждут. Неважно, что именно привело её в Кенабрес – стечение обстоятельств или чья-то воля – она ни о чём не станет сожалеть. "Я рядом. Ты можешь на меня положиться". Саман вспоминала, что слышала подобное и раньше, но впервые в жизни была уверена: эти слова – не пустой звук и не содержат никаких скрытых значений. С горькой ясностью пришло понимание: она должна справиться с этими воспоминаниями в одиночку. Поделиться с Ланном она не сможет. Жаловаться было бы слишком стыдно. Он очень ценит свою семью, поэтому не понял и не принял бы тех причин, по которым Саман не станет искать встречи с матерью. Это кажется таким несправедливым: Ланн всегда искренен с ней, а она не может ответить тем же. Когда Риа Нат пыталась помириться с ним – именно Саман настояла на разговоре; если она не станет следовать собственным советам, они растеряют всю свою ценность и будут выглядеть насквозь фальшиво. Догорающий костер отбрасывает приглушённые блики на своды грота. Саман попыталась успокоиться – и вспомнила о чётках: это простой способ сосредоточиться и привести мысли в порядок. Она рассеянно проверила один карман за другим, затем – дорожную сумку – и, к своему удивлению, ничего не нашла. Саман прекрасно понимала, что сейчас есть более важные дела, чем поиск чёток. Оставалась слабая надежда – возможно, она оставила их в Дрезене: что они лежат преспокойно в личном сундуке вместе с прочими безделицами, или завалены бумагами в ящике письменного стола. Она и сама знала, что это маловероятно: она не расставалась с этими чётками, всегда держала их при себе... Где она могла их потерять? Ответ очевиден: где угодно. Приняла подарок, обещала сохранить его – и не смогла справиться даже с такой малостью. Теперь её мысли обрели новое направление: не первый раз с начала похода – ей хотелось провалиться в Бездну, а может ещё дальше. Когда-то Саман восстановила сломанную стрелу для Ланна. Это случилось так давно: кажется, будто прошла целая жизнь. Само собой, Ланн не помнил, как сломал стрелу. Невозможно помнить то, чего никогда не делал. Саман так и не решилась рассказать ему об этом: в тот момент благодарность с его стороны волновала её меньше всего. Лишь бы он перестал себя винить и больше никогда не оставался наедине со своим беспросветным отчаянием. Нет больше надежды, что Саман сможет совершить подобное. Теперь она могла лишь видеть свечение чужих душ, едва различимое и постепенно слабеющее – как блики перед глазами от слишком яркого света; со временем оно тоже должно исчезнуть. Ланн подходит к ней, садится рядом и осторожно приобнимает за плечи. Он всё ещё старается держаться к ней правой стороной: никак он не избавится от этой привычки. Объятие – совершенно естественный жест, не вызывающий даже малейшей неловкости – но не в этот раз. Саман неловко отстраняется, и Ланн тут же убирает руку, с беспокойством смотрит Саман в глаза, собираясь задать вопрос. Наверняка думает, что в чём-то ошибся. "В этот раз я должна признаться, – наконец решает Саман. – Об этом не стоит молчать. Обязательно заметит". Она постаралась говорить тихо, чтобы не потревожить спящих товарищей. – Ланн, мне нужно тебе кое-что сказать. – Такое начало не ведет ни к чему хорошему, – в голосе Ланна отчетливее выразилась нарастающая тревога. – Я... потеряла твои чётки. Прости меня. Прости. Когда Саман снова рискнула посмотреть ему в лицо, то увидела, как сменяется целая гамма эмоций: от неуверенного удивления до понимания и наконец – облегчения. – И всё? Значит, именно это тебя расстроило? Это же такая ерунда. Подумаешь – чётки... – Ты всё-таки сердишься. Заслуженно. Я понимаю. – Я не сержусь, – возразил Ланн. – Нисколько. Ты сама сказала: важные решения ты примешь и без них. – Именно: сказала, – на этот раз Саман не стала отводить взгляд. – Я не жалею о своих словах и никогда не откажусь от них. – Всё равно у тебя самодельные чётки получились бы лучше, – Ланн почесал затылок за витым рогом и лукаво прищурился. – Не думай только, что это хитрый способ выклянчить подарок... Саман не смогла сдержать улыбку и чуть расправила плечи. Ланн, внимательно за ней наблюдавший, и, кажется – ожидавший её реакции, заметно приободрился и ответил тем же. – Так гораздо лучше, – добавляет он и обнимает её: обеими руками, забыв ненадолго о своей чешуе и когтях. Когда Ланн улыбается так легко и счастливо – две половины его лица обретают особую гармонию, что невозможно достичь иными способами. Ощущение правильности происходящего, пусть ненадолго, становится особенно отчётливым. Наступил тот момент, когда Саман особенно ясно понимает: ей не нужно прилагать усилия, чтобы попытаться повернуть реку в правильное русло. Иногда требуется лишь плыть по течению – и это будет самым верным решением. "Всё-таки не привиделось", – говорит Ланн, так тихо, что едва можно расслышать, и Саман молчит: нет нужды в вопросах. Возможно – Ланн понимает её гораздо лучше, чем она раньше думала. Всё же есть надежда на то, что однажды Саман найдёт в себе силы рассказать о тех осколках воспоминаний, что ей удалось сохранить, и не бояться осуждения, осмеяния или неприятия. А сейчас – так уютно в объятиях, когда всё идет так, как должно – и ничто не может разрушить момент.