Одностраничники

— Обними меня. Глеб аж подскочил на стуле, настолько этот болезненный шёпот оказался неожиданным. Насколько этот неожиданный шёпот оказался болезненным. Серафим едва губами, едва своим голосом сказал, но Глеб расслышал, Глебу хватило, чтобы сердце бешено зашлось. Он ведь совсем никакой лежит, сил на связную речь даже нет, но просит о таком… Сложном? С каких пор сложном для них? Поднялся молча, медленно, а потом почти повалился на диван, почти упал на Серафима, настолько ноги внезапно скосила тяжесть. Тот издал едва слышный стон. — Прости! Прости пожалуйста! — встать попытался и выполнить просьбу нормальным, человеческим способом, но Серафим, свободную от капельницы, руку опустил на спину его. Сводило челюсти по правде, но извинения сами вырвались. Раньше бы просто посмеялся или крикнул слово литературное. Тут же сжался весь. Сдался. Голову на груди разместив, обвил живот, прижимаясь. Выдохнул тихо, почти всхлипнул, а затем, от чужого сердцебиения, думать стало труднее опять. Рука на спине крепко держала, а он и не думал вырываться. Ощущал себя в знакомой, утерянной безопасности. — Сима, — не для него сказал, для себя. Облегчение растекалось по телу. Наконец-то, вместо алкоголя, чужое тепло грело. Потому что нужно обоим, вот так просто, побыть вместе, а не по-отдельности; побыть, как раньше. Они сумели как-то это проебать. Точнее Глеб проебал, и горечь во рту сейчас вызывалась совестью. Осознанием, того что уже не вернуть, било больнее, чем когда-либо по яйцам. Они другие, он проебался. Их нет. Как раньше сбежать уже не получится. Серафим ничего ему не должен, да и по факту никогда не был. Лишь терпел, потому что любил; прощал любые выходки. «Больше не так» — крутилось в голове смерчем. Крутилось и рушило всё вокруг, до момента пока Серафим не спросил, всё ли в порядке — Глеб намочил футболку. Не нашёл слов, как и не нашёл идей, что у Серафима в голове сейчас, почему в таком критическом состоянии ему нужен он. Его цепкие объятия, самые чувственные и многозначительные.