Дурная кровь

— Можешь выходить, — сказал Эрик, закрывая дверь. Ульрик осторожно высунулся из-за ширмы и с сомнением глянул на часы, загибая пальцы на правой руке. Левую он сосредоточенно грыз за ребро ладони. — Еще не пять, — сказал Эрик, — но Агата была последней по записи. Мы управились быстрее, чем я планировал. Ульрик кивнул и вынул руку изо рта, чтобы спросить: — Теперь я? — Теперь поговорим. Эрик выдвинул из-за стола второй стул, поставил его рядом с тем, на котором шлепал Жозефину и Агату, и жестом пригласил Ульрика сесть. — Дурная кровь? — спросил он, когда парнишка чинно уселся на самый краешек стула. Ульрик грустно кивнул и заметил: — А я думал, порка от нее помогает. — Конечно, помогает, — заверил его Эрик. — Ты разве не слышал, как изменилось поведение Жозефины? — Ну, слышал, — признал Ульрик. — А как же та вторая? — Агата? — Эрик грустно улыбнулся. — У нее нет дурной крови. — Как это? — опешил Ульрик и куснул себя за палец. — Вот так. Дурная кровь — это болезнь, из-за нее на тебя как бы находит затмение, — принялся объяснять Эрик, и глаза Ульрика засветились узнаванием. — Ты ругаешься, безобразно себя ведешь без какой-либо на то причины. А Агата — ну, она просто избалованная девочка. — Как это? — повторил Ульрик. — У ее поведения есть причины. Родителям не до нее, они просто дают деньги на все ее прихоти, а гувернантка… — Эрик вздохнул. — Она ее не любит. У Агаты нет ни одного взрослого, которому она бы доверяла и которого уважала бы, поэтому она такая. — И порка ей не поможет? — Одна порка — нет. Но если мне удастся заслужить ее доверие, мы сможем сдвинуться с мертвой точки. — Эрик решил не расстраивать Ульрика рассуждениями о том, насколько сложно будет работать с Агатой, не имея поддержки ее родителей и гувернантки, и вместо этого спросил: — Долго ты вот так держишься? Ульрик поймал его взгляд, вытащил руку изо рта и закатал рукава. Эрик поморщился, увидев многочисленные следы от укусов. — Плохо. Во-первых, так ты почти не препятствуешь всплескам дурной крови. Во-вторых, столь малое воздействие вызывает у болезни устойчивость. Еще чуть-чуть — и тебя будет не спасти. — Поэтому я и пришел, — с несчастным видом сказал Ульрик. — Тебя действительно некому пороть? — нахмурился Эрик. — А отец? Ульрик яростно помотал головой: — Он не знает, что у меня дурная кровь. И не должен узнать. — Поистине захватывающая история, — признал Эрик. — А как ты дошел до ухищрения с укусами? И как отец может не знать? У маленьких детей признаки болезни очень заметны. — Я по порядку, ладно? С укусами случайно получилось. Просто однажды меня вот так накрыло, как вы рассказываете, я стал ругаться, кричать, топать ногами и вообще. И дедушка, который был у нас в гостях… — Ульрик покраснел, замялся, укусил себя за запястье и продолжил: — Он надрал мне уши и отшлепал. И всё сразу прошло. Будто затмение отступило. А потом отец узнал и выгнал дедушку навсегда. Они очень сильно поссорились. — Твой отец против порки? Ульрик удрученно кивнул и продолжал: — Он меня даже почти не ругает, только разговаривает и объясняет, если я что-то делаю не так. И когда у меня снова случился такой приступ, я его обзывал по-всякому, перебил весь фарфоровый сервиз, прямо на стенку лез, а потом случайно стукнулся об угол стола локтем. И сразу стал соображать немного яснее. Ну и выкрутил себе ухо, потому что не шлепать же самого себя… — Понятное дело, — вставил Эрик и хмыкнул, представив эту картину. — А отец что же? — Он велел мне перестать, — вздохнул Ульрик, — но я тогда уже достаточно пришел в себя и сообразил, что надо делать себе больно как-нибудь незаметно. И вот. — Ты себя всё время кусаешь? — недоверчиво переспросил Эрик. — Нет, только последние два дня. Оно всё время рядом, назад не загоняется, — пожаловался Ульрик. — Понятное дело. Дурная кровь боится порки, всё остальное — это как тушить пожар чайной ложкой. Малоэффективно и вредно. — Как ставить на горох? — с готовностью спросил Ульрик, и Эрик кивнул. — Возможно, дело именно в воздействии на ягодицы, возможно, в смеси боли и стыда, но все исследования подтверждают, что порка действует лучше любой другой боли, даже самой сильной. При правильном подходе дурная кровь засыпает навсегда, а при неправильном… — Эрик вздохнул, но всё же продолжил: — Люди, в которых дурная кровь победила, заканчивают либо тюрьмой, либо каторгой. А некоторых и вовсе казнят. Понимаешь, взрослый человек с постоянным затмением в голове… — Опасен, — угрюмо кивнул Ульрик. — А если сделать очень-очень больно, чтобы выгнать всю дурную кровь раз и навсегда? Эрик покачал головой: — Я видел взрослых, которым ломали кости, пытаясь излечить от дурной крови. Единственная разница — они хромали, когда поднимались на эшафот. Ульрик всхлипнул, и Эрик поспешил его успокоить: — У тебя еще есть время. Сколько тебе лет? — Одиннадцать с половиной. — Ну вот. Регулярная порка поможет либо избавиться от болезни навсегда, либо ослабить ее настолько, что приступы будут очень редкими. Но начинать нужно без промедлений. — Я понимаю, — серьезно кивнул Ульрик. — Вы ведь мне поможете? — Я могу выпороть тебя сегодня, — сказал Эрик. — И даже совершенно бесплатно. А еще я могу помочь тебе всё рассказать отцу. — Не надо! — воскликнул Ульрик. — Вы не понимаете. Если он узнает… — Но почему? Он производит впечатление заботливого, внимательного и доброго человека, — растерялся Эрик. — Потому что он взял меня из приюта, — признался Ульрик. — И я боюсь, что он снова меня туда отдаст, если узнает про дурную кровь. Он же против порки, а меня надо пороть каждый день… Он расстроенно всхлипнул. — Как-то всё очень странно, — сказал Эрик. — У маленьких детей дурная кровь проявляется ярко. Они беспокойные, капризные, плохо спят, а в сочетании с твоим типом внешности… — С чем? — переспросил Ульрик. Эрик покачал головой. Это не было доказанным фактом, но все дети, больные дурной кровью, обладали кукольной внешностью и очень приспособленным для порки задом. Еще ни разу Эрику не попадались тощие, похожие на стиральную доску больные. Все зараженные дурной кровью детишки походили на ясноглазых кудрявых ангелочков, и их пухлые округлые ягодицы можно было шлепать сколько угодно, не боясь сломать руку о проступающий костяк. — Странно, что в приюте не знали. Тебя там наказывали? — Постоянно, — кивнул Ульрик. — Это же приют, там всегда всех бьют. — Что ж, это многое объясняет, — осторожно согласился Эрик. — Возможно, в приюте и знали о дурной крови, но твоему отцу решили не рассказывать, чтобы не отпугнуть. — Наверное. Отец сразу подошел ко мне, я помню. Он говорит, что с первого взгляда меня полюбил. Он же не знал… — сказал Ульрик и виновато опустил глаза. — И всё-таки странно. Постоянные наказания держали болезнь в узде, но как только тебя усыновили и перестали наказывать… А сколько тебе было, когда это произошло? — Шесть. — Ну, тогда всё сходится, — подытожил Эрик. — В этот период дурная кровь часто дремлет. Просыпается она лет в семь-восемь, и тогда начинаются приступы, как у Жозефины. Правильная порка может их купировать, а со временем и вовсе убрать. — Как у Теодора? — догадался Ульрик. — Ну, не совсем. Теодор — очень ответственный мальчик, он приходит на профилактику каждый день, но приступы у него всё равно бывают, и тогда мне приходится применять трость. — Эрик увидел ужас в глазах Ульрика и поспешил пояснить: — Дурная кровь особенно буйствует в этом возрасте, но это нормально. Мы продолжим процедуры, и Теодор полностью излечится. Не грызи пальцы, пожалуйста. — Но оно же наружу лезет! — возразил Ульрик. — Ничего страшного, пусть. Я всё равно тебя выпорю, так что оставь в покое свои несчастные руки. Отца не удивляет их состояние? — Я их прячу, — признал Ульрик и снова покраснел. Эрик улыбнулся. — Так когда мы начнем? — нетерпеливо спросил Ульрик, в последний момент убирая пальцы ото рта. — Не боишься порки? — Дурной крови боюсь больше, — признал Ульрик и вдруг сердито засопел, топнул ногой: — Ты будешь пороть или нет?