По семь пятниц на неделе, снова мы в одной постели

Они стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Бутылка вина всё ещё у неё в руке. Пальто на нём. Дверь за спиной закрыта. Всё то же самое, что было в парке — только теперь без фонарей и без возможности встать и уйти в другую сторону. — Итак, — сказала Ровена. — Итак, — повторил он. — Ты телепортировал меня домой посреди разговора. — Парк был неподходящим местом. — А ты спросил моего мнения? — Нет. — Вот именно. Она прошла мимо него в гостиную — не приглашая, просто потому что стоять в прихожей было неудобно, а сидеть нужно было обоим. Поставила бутылку на стол. Сняла пальто. Он остался стоять у входа в комнату, прислонившись к дверному косяку с тем видом, который она знала — готовность, настороженность, и под этим что-то, чему он не давал названия. — Продолжай, — сказал он. — Я уже сказала всё что хотела. — Нет, не сказала. Она посмотрела на него. — Что я не сказала? — Зачем ты меня искала. Тишина. — Чтобы поговорить, — сказала она. — Ровена. — Что? — Зачем ты меня искала, — повторил он — тем же тоном, но с другим весом. Тоном человека, который задаёт вопрос не потому что не знает ответа, а потому что хочет, чтобы ответ был произнесён вслух. Она смотрела на него несколько секунд. — Это нечестно, — сказала она наконец. — Что именно? — Задавать вопросы, на которые сам не готов отвечать. Что-то в нём дрогнуло — совсем немного, на краю. — Кто сказал, что я не готов? — Восемь дней молчания, — сказала она. — Норвегия, или где ты там был. Закрытая дверь, у которой ты постоял и ушёл. Этого достаточно? — Я ушёл, потому что ты не открыла. — Я не открыла, потому что ждала что ты останешься. Слова вышли раньше, чем она успела их остановить. Она видела, как он это услышал — как что-то изменилось в его лице, очень тихо, очень внутри. — Ждала, — повторил он. — Не надо так это произносить. — Как? — Как будто это что-то меняет. — Это меняет, — сказал он просто. Ровена смотрела на него. — Ты знаешь что самое раздражающее в тебе? — сказала она. — Не высокомерие. Не привычка исчезать. Даже не то, что ты Дьявол, хотя это тоже отдельный разговор. — Тогда что? — То, что ты умный. Ты всё понимаешь. Ты всё видишь и всё чувствуешь и всё знаешь — раньше всех, точнее всех. И при этом ведёшь себя так, будто не понимаешь ничего. Это не незнание, Люцифер. Это выбор. Он молчал. — И я устала, — продолжала она, и в голосе её не было злости — только та ровная усталость, которая хуже любого крика. — Я устала быть единственной, кто делает вид что ничего не происходит, пока происходит всё. Я устала от того что ты приходишь и уходишь и каждый раз это как… — она остановилась. — Как что? — тихо спросил он. — Как будто ты проверяешь. Придёт ли она снова. Откроет ли дверь. Будет ли там. И я каждый раз есть, Люцифер. Каждый раз открываю. Каждый раз прихожу. И в какой-то момент это становится…— она снова остановилась, потому что слово, которое шло следующим, было неудобным. — Невыносимым? — сказал он. — Я искала тебя, — сказала она тихо. Просто. Без интонации. — Не чтобы убить. Не чтобы выяснить отношения. Просто искала. Позвонила Чарли Брэдбери — ты понимаешь что это значит? Я позвонила Чарли. Добровольно. Что-то в углах его рта дрогнуло — не улыбка, но близко. — Это действительно отчаянный шаг. — Не смешно. — Немного смешно. — Люцифер. — Ровена, — сказал он — и голос его стал другим. Тем, который она слышала редко. Без иронии, без дистанции, просто голос. — Я тоже искал. Просто не тебя. Она смотрела на него. — А что? — Способ не искать, — сказал он. — Три дня в движении. Норвегия. Бар, где никто не знал моего имени. Я искал место где это… — он остановился, и она видела, чего ему это стоит, — где это перестанет иметь значение. — И? — Не нашёл. Тишина была долгой. Не неприятной. Той особенной тишиной, которая бывает после того, как сказано что-то настоящее и оба это знают и никто не знает что делать дальше. — Значит мы оба идиоты, — сказала она наконец. — В разной степени, — возразил он. — В одинаковой. — Не согласен. — Ты никогда ни с чем не соглашаешься. — Я соглашался с тобой несколько раз. — Назови хоть один. — Аэропорт, — сказал он. — Глупая традиция. Она засмеялась — неожиданно, коротко, против воли. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она научилась читать только в последние месяцы — то, которое он не показывал никому, которое бывало только здесь, только с ней. — Я не умею, — сказал он тихо. — Что не умеешь? — Это. — Он не уточнил. Не нужно было. — Я существую вечность, Ровена. Я не… — он замолчал, подбирая слова, что само по себе было необычным для существа, у которого слова всегда были под рукой. — Я не создан для этого. Для того что между нами. Это не отговорка, это просто — факт. И я не знаю как с этим быть. — Думаешь, я знаю? — сказала она. — Ты человек. У тебя есть опыт. — Я ведьма которой несколько сотен лет, и я влюбилась в Дьявола, — сказала она. — Никакого применимого опыта у меня нет. Слово вышло само. Она почувствовала это через секунду — как оно повисло в воздухе между ними, слишком явное, слишком точное, и уже никуда не деть. Он смотрел на неё. — Ровена, — сказал он. — Не надо, — быстро сказала она. — Я не собирался. — Люцифер. — Я только хотел сказать, — произнёс он медленно, с той осторожностью, с которой подходят к чему-то хрупкому, — что я слышал тебя. Каждый раз. Всё что ты говорила. Всё что не говорила. Она смотрела на него. — И? — И мне это не безразлично, — сказал он. Тихо. Без украшений. Просто — не безразлично. Для него это было много. Она знала это. Он знал, что она знает. Она не ответила словами. Просто стояла и смотрела на него, и он смотрел на неё, и между ними было то самое — то, у чего не было названия которое оба были готовы произнести вслух, но которое существовало независимо от этого. Он подошёл. Без предупреждения — просто подошёл, и она не успела решить как на это реагировать, когда его руки уже были у неё на талии. Он поднял её легко, с той уверенностью, которая бывает у людей, не допускающих мысли о том, что что-то может пойти не так — она почувствовала, как земля ушла из-под ног буквально, и обхватила его ногами, потому что иначе было неудобно, и прижалась к нему, потому что иначе не получалось. Он держал её — крепко, но без усилия, как держат что-то, что не собираются отпускать. Она уткнулась лицом куда-то в его волосы. Помолчала секунду. Поцеловала — тихо, едва — в макушку. И просто осталась там. Это было тепло. Это было тихо. Это было то самое слово, которое он не позволял себе применять к собственной жизни — и вот оно здесь, настоящее, никуда не девается. Он чуть крепче сжал руки. Она закрыла глаза. За окном был вечер. Тихий, тёплый, бесконечно обычный — и одновременно совсем не такой, как любой другой вечер до него. Стук в дверь был громким. Настойчивым. Уверенным. Тем особенным стуком, который делают люди, абсолютно убеждённые в том, что им откроют. — Чёрт, — тихо сказала она. — Чёрт, — согласился он. Он медленно опустил её на пол — плавно, без спешки, как будто даже сейчас не собирался торопиться. Она поправила волосы. Он взглянул на дверь. Стук повторился. Люцифер пошёл открывать. За дверью стоял Кроули.