Янтарное солнце, тёмные воды

      Хотя Джено удавалось успешно отвлекать его от мыслей о том, что произошло этой ночью, оказавшись в одиночестве процедурной, Ренджун ощутил, как тревожность медленно поднимается в нём душной, неостановимой волной. Он опустился в горячую минеральную воду, уложил голову на бортик ванны и уставился на соседнюю, пустую.       «Здравствуй, прелесть».       Он был уверен: в тот раз там лежал именно он, Джемин. Вернее, то, что его воспалённое тревогой сознание нарисовало вместо него. И если создание из ванны казалось ненастоящим, хотя и пугающим, вчера Ренджун видел отчётливо те чёрные глаза, зубастую улыбку, синие волосы и острые, словно стилеты, ногти. Джемин казался таким реальным. И эта самая реальность его была именно тем, что больше всего Ренджуна пугало: это значило, что внутренняя поломка его прогрессировала, он погружался в мир жутких фантазий, проваливался в него, словно в зыбучий песок.       — Что ты видел вчера?       Ренджун вздрогнул, переводя взгляд на подоконник. Там, подвернув под себя ногу, сидел Донхёк. Был он в привычной своей толстовке и джинсах, с кедами, перепачканными илом. Он надвинул капюшон пониже на голову, сдул пушистую прядь, падающую на нос и повторил:       — Что ты видел?       — Джемина, — едва слышно выдохнул Ренджун, и все силы словно покинули его разом. — Друга Джено, утонувшего три года назад. Мне кажутся такие страшные вещи. Похоже, я схожу с ума, Хёкки.       Донхёкова нога, качающаяся из стороны в сторону, словно маятник, замерла. Он высунул вдруг ладонь из кармана, и на подоконник с ним рядом легла крошечная речная ракушка.       — Тебе не кажется.       — Ложь, — уронил Ренджун. То ли от донхёковых слов, то ли от горячей воды, у него кружилась голова. — Тебе ли не знать.       — С кем ты разговариваешь?       Ренджун едва не вскрикнул, ступня его соскользнула с деревянной подставки, и на короткое мгновение он погрузился с головой под воду. Лицо обожгло, он закашлялся и с неверием уставился на соседнюю ванну. Там сидел Джемин. Был он без своей рубашки, и капельки воды стекали по его бледной груди. Тонкий, блаженный холодок струился от него, касаясь разгоряченной кожи. От Джемина пахло озёрным илом, сладкой хвоей и горькими цветами. Он упёрся локтем в бортик, откинул от лба мокрые синие волосы, будто красуясь, и Ренджун, вопреки тому, как лихорадочно билось в груди сердце, ощутил острый укол раздражения.       — Не с тобой.       Джемин пожал плечами, и ленивая улыбка тронула его губы. Он запрокинул голову, прикрывая глаза, коротко на Ренджуна поглядел из-под длинных, чёрных ресниц.       — Вот как, — мурлыкнул он. — В любом случае, твой собеседник, похоже, уже ушёл. Почему бы тебе не поговорить со мной?       — Не хочу, — буркнул Ренджун. Он ощущал себя странно: Джемин будто бы флиртовал с ним, кокетничал, и в мозгах от этого случалось короткое замыкание.       — Я тебя напугал, да? Давно я не говорил с людьми, — в голосе его проскользнуло нечто новое, и Ренджун нахмурился. Не могла же это быть вина? — Я больше не буду пугать, Ренджуни. Я просто хочу, чтобы ты позволил мне остаться.       Он уложил подбородок на сложенные на краю руки и посмотрел тепло и пристально. В тусклом осеннем свете он выглядел реальным, почти обычным. Незваный сосед, пугающий и привлекательный в равной мере.       — А ты послушаешь, если я скажу «нет»?       Джемин зубасто улыбнулся, склонил голову в сторону и вздохнул, тихо и сладко:       — Разве тебе не одиноко? Я могу быть рядом всегда, когда ты захочешь.       Время будто застыло. Ренджун глядел на песочные часы, стоящие на подоконнике, и песок в них сыпался, сыпался, сыпался, будто был бесконечным. Колючие слезы щипали глаза, и Ренджун сморгнул их. Долгие месяцы в одиночестве были ужасными. Изнурительными. Они выпивали его по капле, выдавливали из груди воздух. Он словно тонул в ледяной, бесцветной пустоте.       Джено будто ощущал, как всё внутри трепещет и болит. Он так старался заполнить эту пустоту, и Ренджун не знал, где благодарность его перетекает в щемящую нежность. Мог ли он сказать, что любил Джено? Или просто пытался заботой и чувствами его заставить себя снова стать целым?..       Ренджун знал: Донхёка никто не смог бы заменить ему. Он должен был найти в себе силы жить дальше без него, расти вокруг этой раны. Смириться с тем, что не в силах ничего изменить. Принять то, что Донхёка больше нет.       — Ты знаешь, каково это, потерять всё? Весь свой привычный мир, — сказал он до того, как успел осознать. Спазм сжимал горло железной перчаткой и уши закладывало.       — Я мёртв, Ренджуни. Моего мира больше не существует.       Джемин горько усмехнулся. Он закинул ноги на бортик ванны и высунул руку, капая на пол пахучей минеральной водой.       — Знаешь, у меня было так много. Я играл в хоккей и даже сумел пробиться в престижный клуб вместе с Джено. Нам было так весело в те дни!.. Мы столько тренировались, даже кости, кажется, болели после. У меня из-за этого обострились проблемы со спиной: таскать на себе экипировку дело нелёгкое. Иногда после матчей вместо того, чтобы пить текилу с парнями, я закидывался обезболивающими. Но я ни о чём не жалею, — он замолчал, будто проигрывая перед глазами события прошлого. В лице его была нежная ностальгия, и Ренджун задумался о том, так ли и он сам выглядел, когда вспоминал Донхёка.       — Это и правда было весело, я уверен, — пробормотал он. — Я никогда не увлекался хоккеем, но знаю, каково это: гореть своим делом. Джено говорил, что хотел бы, чтобы я пришел на ваш первый матч. И я думаю, было бы здорово, встреть я его раньше, до того, как всё это случилось. Я бы узнал тебя, Джемин. Познакомил бы вас обоих с Донхёком — он бы обязательно поначалу дразнил вас, прикидывался дурачком, чтобы проверить. Он ведь не просто так мой лучший друг. Был моим лучшим другом.       Слова дались тяжело, будто глоток раскаленного железа. Они ощущались такими пустыми, неправильными — Ренджун знал, что они правдивы, но всё ещё отказывался смириться.       — Мне так жаль, детка, — глухо уронил Джемин.       Он протянул раскрытую ладонь, и Ренджун вложил в неё свою, дрожащую. Чужая кожа на ощупь оказалась прохладной и мягкой, и Ренджун нашел в касании её неожиданный, глубокий покой. Он закрыл глаза, оседая глубже в стынущую воду.       Ренджун сам не заметил, как уснул: он очнулся спустя целую вечность, в холодной воде, весь покрытый мурашками и промерзший до самых внутренностей. Похоже, медсестра попросту забыла о том, что в этой секции был пациент, и не пришла предупредить о конце процедуры, понадеявшись на песочные часы. Ёжась и стуча зубами, Ренджун вылез из ванны и зашёл в раздевалку, чтобы одеться. На телефоне оказалось семь пропущенных, и Ренджун, кутаясь в свитер, набрал знакомый номер, но сказать ничего не успел, столкнувшись с бледным Джено на самом выходе из водолечебницы. В чужом лице отразилась целая гамма эмоций: страх, раздражение и щемящее облегчение — Джено сунул телефон в карман и несмело приблизился, но ничего не сказал.       — Прости, я заснул в ванне, — всё ещё дрожа, улыбнулся Ренджун. — Ужасно замёрз. Ты звонил, да?       — Да, — Джено стащил толстовку, чтобы накинуть ему на плечи. — Может, мне вместе с тобой ходить на водные? — они неспеша направились по дорожке к корпусу. — Хотя нет, забудь. Ты же говорил, что хочешь иметь личное пространство. Прости, я снова веду себя навязчиво, — он неловко рассмеялся.       — Ты не навязчивый, — Ренджун остановился, ухватил Джено, заставляя его замереть. — Я тогда был слишком резким. Несправедливым к тебе. Прости, — он переплел их пальцы, и Джено едва слышно охнул, оглянулся.       Скулы его едва заметно покраснели, но руки он не отнял. Напротив, сжал крепче, уверенно и нежно, и потянул за собой.       — Хочешь в душ? Или принести тебе попить что-то горячее? — оживлённо забормотал он, и Ренджун рассмеялся.       — Давай просто полежим рядом.       Ренджун совсем не удивился, когда на следующий день, едва успев погрузиться в минеральную воду, услышал:       — Я соскучился.       На этот раз Джемин не был в ванне. Одетый в рубашку и джинсы, босоногий, он отдернул шторку соседней раздевалки и вышел в процедурную, придвинул себе стоящий у стены стул. Он выглядел задумчивым и был всё такой же бледный, непроглядно-черноглазый.       — Смотри, тут на окне милый кактус, — сказал он. — У меня дома тоже были такие, целых девять штук. Я всех их звал по именам, но всё равно нередко забывал поливать. Удивительно, как с таким графиком один из них всё равно зацвёл.       Джемин зевнул, потянулся всем своим гибким, длинным телом, и у Ренджуна перехватило дыхание.       — Мне нравятся цветы, — шепнул он. — Правда, ни один из них не выжил после того, как случилась та авария и я больше месяца провёл в больнице.       — Я знал, что тебе нравятся цветы, — воскликнул Джемин, оживлённо шлепая себя по коленке. — Ты всё время так смотрел на кувшинки, — медленно он окольцевал ренджунову лодыжку длинными, прохладными пальцами, и от прикосновения этого пробрало волнительной дрожью. Ренджун дёрнулся, поджал ногу, и тот нехотя отпустил.       — Ты такой тёплый, — отстраненно заметил Джемин, и в голосе его был восторг пополам с грустью. — Настоящий.       — Ты странный, — хмыкнул Ренджун. — Каким ещё мне быть?       Джемин покачал головой. Он принялся рисовать тонким, когтистым пальцем круги на воде.       — Мне холодно в этом одиночестве. Солнце больше не греет меня. Почему тебя удивляет моё желание чувствовать что-то человеческое? — он забрался с ногами на стул, принялся покачиваться из стороны в сторону. — Хотя события моей жизни и кажутся мне сейчас длинным, красочным сном, я знаю, что тоже когда-то был живым человеком, а значит, что-то во мне должно было от него остаться. И если есть что-то в человеке самое значимое, то это способность любить. Я помню своего младшего брата, Джисона. Я больше никогда не увижу его, но всё равно не перестану любить. Мне жаль сейчас, что я уделял ему мало внимания. Он начал встречаться с девочкой, приходил домой сумасшедший от любви. Тогда я много тренировался и общался с ним редко. Сейчас он так повзрослел: поступил в университет, начал заниматься в танцевальной секции. И мне так грустно оттого, что я больше не увижусь с ним, но я очень рад, что он живёт дальше. Я хочу, чтобы Джисон был счастлив, понимаешь?       — Он непременно будет счастлив, — это было глупо, утешать свою галлюцинацию, но иначе Ренджун не мог. Джемин был перед ним, и он так страстно нуждался в поддержке, что промолчать было невозможно.       — Я знаю, это звучит не очень убедительно от такого, как я, но всё равно скажу: позволь себе скорбеть. Пережить эту боль. Джисон тоже обязательно это переживёт, я знаю. Так уж человек устроен: мы намного более упрямые и сильные, чем привыкли о себе думать. Просто иногда нужно взять перерыв. Позволить себе быть слабым.       Джемин облизнул губы, и глаза его ещё больше потемнели. Тьма в них была жидкой, клубящейся.       — Когда я был жив, имел привычку постоянно держать плотные шторы закрытыми, чтобы в комнату проникало меньше света. А теперь я постоянно там, где темно и холодно. И мне так хотелось хоть немножко тепла, что я решился на плохие вещи, — он склонился ниже, устраивая ладонь на внутренней стороне чужой лодыжки, провёл выше, тронув кожу бедра, и Ренджун резко подобрал ноги. Сердце стучало, будто он пробежал марафон, и воздух, поступающий в лёгкие, показался ему обжигающим.       — Я позволил себе быть слишком слабым. Вначале я умер. А потом утонул. Остался в ледяном одиночестве на самом дне этой ямы. Я разрушаю всё, чего коснусь, — хрипло, отчаянно пробормотал он. — Сломал то, чем дорожил больше всего на свете: свою дружбу. И оказалось, что с ней вместе я окончательно уничтожил себя.       Чужие слова отозвались болезненно в груди. Неужели подсознание Ренджуна думало именно так? Нет, он отказывался ставить крест на себе. Признавать, что он окончательно утонул в этом отчаянии и тоске, захлебнулся ими, словно илистыми водами.       — Знаешь, если ты решил, что уничтожил себя, то это так и есть, — едко выплюнул Ренджун. — Ты не дал себе шанса. Утонул, да? Я тонул последние восемь месяцев в медикаментах, алкоголе и собственных слезах. Но я всплываю. Мне чертовски больно, я задыхаюсь — но собираюсь ещё побороться за себя. И ты не сдавайся тоже, слышишь? Есть выход. Должен быть.       Джемин рассмеялся. Глаза его вспыхнули вдруг белоснежными бликами, будто кувшинки засуетились на чёрной воде.       — А ты и правда особенный, — уронил он, будто мысль вслух. — Понятно, почему Джено так вцепился в тебя. Ты сможешь вытащить и себя, и его тоже.       — Что?       Разве Джено — тёплого, милого и поддерживающего Джено — нужно было вытаскивать? Он казался целым. Упорным. Полным сил, которыми готов был делиться без остатка, безоглядно.       Но Джемин ничего не ответил, вместо этого он опустился в соседнюю ванну, пропадая из поля зрения, и когда Ренджун резко сел, чтобы взглянуть, там было пусто.       Слова Джемина не давали Ренджуну покоя. Он словно взглянул на Джено другими глазами: тот был беспокойным. Он начинал беспричинно оглядываться по сторонам, нервничал, когда оказывался у озера и словно боялся Ренджуна выпускать из поля зрения. Донхёк вот тоже говорил, что Джено что-то скрывает, и теперь, когда Ренджун начинал об этом задумываться и припоминать события прошедшего месяца в «Сосновом бору» испытывал острую, жгучую досаду. Его тянуло к озеру так же, как когда-то Джемина. Боже, да он даже вынудил Джено прокатиться на лодке — что тот вынужден был перенести, когда плыл по этой тёмной воде, хранящей в своей глубине тело друга?.. И хотя Ренджун не знал тогда об этой страшной истории, представлялось ужасной жестокостью заставить Джено пережить подобное.       Может, это Джемин и имел в виду, когда говорил о том, что Ренджун сможет его «вытащить».       Джено явно всё ещё винил себя в произошедшем. Но что Ренджун мог сделать? Джено нужно было искать помощи специалиста — конечно, лицемерно было предлагать подобное, когда сам Ренджун так и не смог найти в себе силы для этого. И, да, он знал, что прятался, словно черепашка в свой панцирь, но пока не мог дать Джено ничего, кроме своей любви. Заботу он принимал нерешительно, словно никак не мог поверить в то, что заслужил её, и Ренджуну было больно оттого, что Джено думал, будто не достоин такого отношения. Что-то изменилось в нём после смерти Джемина, и хотя Ренджун понимал, что глупо спрашивать об этом призрак в своей голове, перестать думать об этом не мог.       После того проникновенного, тяжёлого и вместе с тем высвобождающего разговора прошло два дня. Ренджун осознавал, как глупо поступал, когда взглядом искал Джемина, но ничего поделать с собой не мог. Он улыбнулся, когда тот обнаружился сидящим прямо на полу, рядом с наполненной свежей минеральной водой ванной. Вид у него был сложный, и брови нахмурены.       — Это плохо: желать того, чего не должен? Кого не должен.       Он поднял синеволосую голову и окинул Ренджуна тяжёлым, задумчивым взглядом.       — Ты о Джено?       Стряхнув шлепанцы, Ренджун вошёл в горячую воду, тут же покрываясь крупными мурашками от контраста температур.       — Нет, — Джемин развернулся к нему, и теперь лицо его было в сантиметрах от лица Ренджуна. Он облизнулся, неотрывно глядя на чужие губы. — Моя совесть мертва так же, как и я сам. У меня не осталось сил задумываться о том, насколько аморальны мои поступки: я знаю, что так и есть. Но когда я гляжу на одного человека, понимаю, что не хочу отпускать его. Но и больно делать тоже не хочу.       Дыхание его было прохладным и пахло травой и цветами. Ренджун сглотнул вязкую слюну. Голова начинала плыть, и он уложил её на бортик ванны.       — Не мне тебя судить или давать советы, — Джемин смотрел так пронзительно, что Ренджун не выдержал, отвернулся. Пульс стучал в висках. — Но знаешь, что сказал бы мой лучший друг? Попробуй заставить его желать никогда не уходить от тебя. Я знаю, звучит излишне оптимистично — на грани эгоизма, — но такой уж Донхёк человек. И, знаешь, у него это почти всегда срабатывало. Потому что он искренний и открытый в своих желаниях, и разве это не может не подкупать?       В воздухе повисло молчание. Так и не дождавшись ответа, Ренджун развернулся. Около ванны никого не было, и он вздохнул, спускаясь ниже, чтобы позволить воде коснуться своих пылающих щек.       Он скучал по Донхёку, но в этот раз совсем по другой причине: тот не заставлял его чувствовать себя так странно. Это были не бабочки в животе, нет. Нечто ядовитое и цепкое, запустившее в него свои жала, словно сотни крохотных водяных скорпионов. Может, дело было в том, что с Джемином они были слишком похожи, раз Ренджун не мог перестать думать о нём. Впрочем, тот ведь был плодом его сознания.       Или нет?