ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Неделя прошла непросто, но все первокурсники выдержали испытание. В вечер пятницы с них торжественно сняли оковы и поздравили со вступлением в ряды кадетов, теперь уже на полных правах. Адам за эти пять дней настолько привык к Франсуа, что невольно стал копировать его жесты, манеру сидеть, оттопыривать мизинец при питье чая. — Между прочим, — как-то за завтраком заявил он деловито, — я читал, что такой жест появился несколько веков назад во Франции. В то время тамошнее высшее общество было довольно распутным, и их образ жизни часто становился причиной появления венерических заболеваний. Оттопыренный мизинец играл роль указателя для возможных воздыхателей, говорящего о наличии «срамных» болезней. Франсуа нахмурился, поглядел на свой мизинец и согнул его, но всякий раз, когда они снова садились пить чай, он по привычке снова упорно оттопыривал палец, чем страшно веселил Адама. Иногда он в шутку передразнивал его чрезвычайную невозмутимость и чрезмерную брезгливость к простым вещам. Благодаря Адаму они узнали тяготы не только чистки свинарника, но и туалетов, и работ в столовой. Франсуа было сложнее перебороть свою аристократическую кровь и годами выработанные привычки, но Адам в форме шуток и подначиваний помогал ему справиться со многим. Кроме всего, оба уже привыкли ко сну в одной кровати и нелепым пробуждениям в объятиях. Все эти ночи барону не прекращали сниться эротические сны с участием Франсуа. Незнакомец, являвшийся ему в сокровенных снах, обрёл лицо. И это очень его смущало. Адам стал замечать, что и в реальности засматривается на Франсуа не только как на друга, но и как на объект своего скрытого вожделения. Он всеми силами умолял свои глаза отвернуться, когда его сосед переодевался, или мылся по утрам, или, так мило и умиротворённо почитывая книги, облизывал кончик пальца, чтобы перевернуть страницу. Франсуа замечал его внимание, но приписывал это врождённой любознательности и желанию получше его узнать. А потому совсем не возражал, и сам, признаться, изредка украдкой посматривал на своего соседа, отмечая про себя, что юноша всё больше ему приходится по нраву. Он к нему привык и прикипел за эти дни так, словно они знакомы уже давно. И всё же было в Адаме нечто непонятное. Его манера речи, то, как запросто и по-свойски вёл себя со слугами и денщиками, брался спокойно за любой чёрный труд. Он точно что-то скрывал, но лезть не в свои дела Франсуа не хотел. Захочет — сам расскажет. Про себя единственное логичное объяснение он нашёл сам: Адам, должно быть, бастард барона и был воспитан не в отцовском доме, в кругу семьи, а где-то в обществе обслуги или кормилицы, подальше от двора, ведь незаконнорождённых детей стыдятся, это такой позор для лордов и для пэров. Держали подальше от вотчины, а теперь вот справили в эту академию, чтоб не навлечь позора, дабы вырастить бастарда настоящим мужчиной. Да, определённо, эта догадка для него многое объяснила. Франсуа проникся тяжёлой долей Адама, ведь хоть сам он рос в семье, его отец обращался с ним не лучше, чем с обслугой, и в собственном доме он всегда был изгоем, позором для отца. А посему он глубоко зауважал юного барона и был благосклонен даже тогда, когда тот в очередной раз подтрунивал над ним, высмеивая его манеры, давал обидные прозвища, стараясь ненароком иль в шутку ущемить достоинство виконта. Он всё больше сам потешался над ним, был терпелив и стал замечать за собой, что перенимает его манеру говорить, держаться чуть проще, а ещё стал менее брезглив и, несомненно, физический труд позволил слегка окрепнуть. Почти к каждой комнате прикрепили по дядьке-денщику — солдатской прислуге, выполняющей поручения высоких господ. Франсуа и Адаму достался старожил академии — дядька по имени Боб Бартлетт. Мужчина он был своеобразный. Очень полный, имел четыре подбородка, а своё огромное брюхо никак не мог прикрыть ни одним сюртуком или пальто, и чтоб его поддержать, он носил ремень ниже пупка. Во рту всегда была дымящаяся маленькая глиняная трубка, и от него разило дешёвым табаком и периодически выпивкой. Он постоянно ругался, ни одно слово не вылетало у него, не подкреплённое ругательством. Франсуа никогда не знал человека столь красноречивого. Подразумевалось, что денщик должен убирать их комнату и постели. Но их дядька был ленивый старый человек и не особо себя утруждал. Также он должен был чистить их снаряжение, которое всегда должно было быть безукоризненным — даже малюсенькое пятнышко на штыке приводило к немедленному наказанию. Если они с Адамом полагались на него в этом деле, то неизбежно получали выговор на очередном смотре. Но Франсуа однажды начал давать ему «на чай» — тогда он творил просто чудеса с куском кожи или стали. И всё же человек он оказался не дурной, добрый и открытый, и быстро сходился с другими курсантами, а также пришёлся по сердцу Адаму. Впереди их ждали выходные. Адам думал навестить свою матушку и сестёр, но пока опасался. Эту связь следовало тщательно скрывать. Поэтому вместо визита написал им письмо о том, как прошла его первая неделя и как неожиданно снискал себе замечательных друзей, а также что его происхождение тут не играло никакой роли, потому что кадетов приучали к равенству. Вечером всем новобранцам под дверь сунули малюсенькие свёртки бумаги, в которых не было ничего, кроме обозначения места и времени: «Третий корпус, подвал, сегодня после отбоя». Озадаченные первокурсники опасались очередного «ритуала» с испытаниями, потому некоторые не хотели идти. Начальство академии, а именно Виктор Грант, на выходные уехал в загородный дом, чтобы провести время в обществе супруги и наконец встретиться со своей дочерью Черрити, которая училась в женской школе для благородных девиц. Кадеты остались предоставленными сами себе и своим кураторам с третьего курса, кроме того, некоторые, чьи родные жили поблизости, разъехались по домам, другие предпочли покутить в городе. — Ты пойдёшь? — поинтересовался Эллиот у Адама, показывая ему клочок бумаги с приглашением. — Не знаю, а ты? — Мне хватило этих цепей, признаться, я опасаюсь, что они удумают ещё что-то подобное или того хуже. — Ты прав, но мне уже ничего не страшно, — усмехнулся Адам. — Сомнительное мероприятие, — вставил Франсуа. — Полагаю, что нам не стоит поддаваться соблазну узнавать, в чём тут затея. — А ты не едешь домой? — спросил его Эллиот. — Тоже остаёшься? — Да, мне ехать очень далеко. Не вижу смысла. Останусь с вами и буду дальше раздражать Адама, себе на радость. — Франсуа с ухмылкой глянул на своего соседа. — А что же ты сам? — Я? — Эллиот смутился. Задумался, потупил взор. — Мне… тоже далеко, дорога займёт все выходные, а может, и более того. Тоже смысла нет срываться. — А где дом? — В Ирландии. — О, тогда конечно. Смысла нет. — Эй, вы тут? — в дверях показалось круглое лицо Джона. После того как он принёс им еду в день наказания, они крепко передружились между собой. — Приветствую, Джон. — Идёте? — он кивнул на листочки с приглашением. — Скорее нет, чем да, — за обоих ответил Франсуа. — А я иду! И Кремер, и Сев! И я даже слышал краем уха, что придут туда сам Фэлкон и Деконтрэ! — Ого! — изумился Эллиот. Это было столь же невероятно, как схождение небесных светил, что случается раз в сто лет. Он воззрился на Адама, ожидая его решения. Франсуа же упреждающе на него глядел, словно говоря: «Не вздумай соглашаться». — Отчего бы и нет? — выпалил Адам. — В конце концов, может, это просто вечер в честь нашего триумфа? Да и разве есть что-то, с чем мы все вместе не смогли бы справиться в случае чего? — Адам схватил саблю, что стояла возле его кровати, ту самую, что осталась воспоминанием о его настоящем отце. — А для верности я возьму вот это, больше никто не сможет унизить моих друзей, иначе поплатится! Мы уже достаточно плясали под их дудку! — Разумно ли, Адам? Тебе за минувшую неделю было мало наказаний? — Да ладно вам, всё будет хорошо, ручаюсь. И знаете, что будет вам гарантом? — Джон расплылся в заговорщической улыбке. — Что же? Не томи! — Устраивает всё сам Максимилиан — сынок коменданта Гранта! — О-о-о-о! Ты уверен точно? — Да-да! Я это точно знаю, он отдал мне приглашение сам, лично в руки, и сказал, чтоб я уговорил всех, кто станет сомневаться. Так что пойдёмте, бросьте всякий страх! — Не знаю, — всё же сомневался Франсуа. — Я б лучше почитал. Когда Франсуа взял одну из своих книг, выписанных в библиотеке, Адам почему-то вдруг вырвал её из рук. Франсуа непонимающе посмотрел на друга. — Полноте, ты каждый вечер тратишь на книги, неужели не наскучило? Ты теперь кадет, так живи жизнью кадета! — произнёс Адам, откладывая книгу в сторону. — Ещё начитаешься. — Ну что ж, и я, может, загляну в этот корпус всё-таки, — признался Эллиот, поддавшись на всеобщее воодушевление. Теперь все уставились на Франсуа, ожидая, когда тот согласится. Франсуа понял, что у него фактически нет выбора и придётся поддаться на уговоры и пойти, хотя он всё ещё был в сомнениях. Ему не хотелось отпускать Адама туда без его поддержки. Тем более, коли там будут третьекурсники, кто знает, что они устроят на этот раз. Уж лучше быть всем вместе. — Хорошо. Я пойду. — Ура-а-а! — Джон вскинул руки. — Увидимся тогда! — и тут же скрылся за дверью. — Не хочешь прогуляться, Адам? — спросил вдруг Эллиот. — Идите, — Франсуа был рад остаться наконец один и всё же почитать, подумать. — Я приберусь пока. В комнате было чисто и без того, не считая пары вещей, перекинутых на спинку стула, криво заправленной кровати Адама да книг, разложенных на столе после занятий. — Хорошо, хозяюшка, чтобы к моему приходу всё тут блестело, включая твои глаза! — хмыкнул Адам и вышел вместе с Эллиотом. Вечерело, сумерки окутали без того пасмурное небо, когда у окна вдруг мелькнула чья-то тень, она на миг остановилась, а затем растворилась в лысеющих осенних кустах. Франсуа вздрогнул, отрываясь от чтения, краем глаз уловив движение за окном, и был готов поспорить, что кого-то видел. То была тёмная фигура, как тогда, в лесу. Ему всё это было очень странно, до дрожи. Призрак? Не настолько он верил в них, чтоб испугаться. И всё же сомнения стали его терзать. Показалось? В раздумьях он отошёл от окна и, кладя книгу на стол, нечаянно обронил её. Она упала на пол, листая странички, пока не остановилась там, где между ними был вложен листок. Он поднял книгу и достал листочек, развернул и прочитал вслух: *Мой сон — мгновение покоя,* *Тревоги гонит под покровом темноты,* *Но призрак твой свои устои строит,* *Мне возвращая тленные мечты.* *То сон, умом я понимаю,* *И красотой, пленённый в сотый раз,* *Тем призрачным устам внимаю,* *Всё отдаляя пробужденья час.* *Коль мог бы я от неги той проснуться* *И, осмелев, как храбрый Ахиллес,* *К твоим устам своими прикоснуться,* *Печать срывая со святых небес.* Франсуа насторожился. Это было уже третье найденное им стихотворение за минувшую неделю, и всякий раз это был листочек в библиотечной книге. Он порылся в своих бумагах и нашёл два предыдущих, перечитал: *Скажи, как может жить твоя природа?* *Чтобы в одном тебе единогласно были* *Моя тюрьма и вся моя свобода?* *Чтобы уста мои сквозь ненависть тебя любили.* *Скажи, как может быть такое, милый?* — Красиво. Не припомню автора стихов. Откуда они здесь? — все книги он брал только из библиотеки, и каждая из них была далека по содержанию от поэзии, последняя и вовсе была историей английских королей, описывавшей их жизненные пути как можно более точно. Когда он нашёл первую записку, он подумал, что это прелестно. Должно быть, кто-то переписал понравившийся ему стих и забыл вынуть из книги, когда её сдавал в библиотеку. Ему повезло, стихи были безусловно хороши, и потому виконт решил листок оставить себе. Но не прошло и пары дней, как в новой книге, что он взял, было второе послание! *…И вновь рассвет я проклинаю,* *Забрал тебя, и был таков.* *Со стороны я наблюдаю,* *Таясь в тени невидимых оков,* *Что сам Господь навесил мне на сердце,* *Запретным плодом обозвав.* *Ах, если б отыскать к тебе ту дверцу,* *За то б и умер я, тебя душой объяв…* Это было уже странно, такой удаче можно было или позавидовать, или заподозрить, что сии записки были адресованы именно ему! Это был бред, он отказывался верить, ведь это означало, что его воздыхатель — мужчина! Франсуа проигнорировал письмо, но вот и третье. У него заколотилось сердце. Что делать? Как можно ответить на чувства или деликатно отказаться от них, не зная, кто воспылал любовной страстью? Недолго думая, он на том же листке оставил свой ответ и, вложив второе и третье послание обратно в ту же книгу, тотчас отнёс её в библиотеку. *** Тем временем Эллиот и Адам прогуливались по территории возле пруда. — Адам, скажи, а тебе тут не одиноко? — вдруг спросил Эллиот. — Разве можно тут ощутить одиночество, если даже ночевать приходится с соседом? — удивился молодой барон. — Я не о том, — замялся Эллиот. — А о чём? — Но ведь за пределами академии ты наверняка жил свободной разбитной жизнью, полной прелестниц и веселья. — А… — Адам нахмурился, веселья в его настоящей жизни совершенно не было. Было много тяжёлой работы и забот, а о прелестницах ему думать почти не доводилось, хотя деревенские девчонки, да и некоторые девушки из поместий, где он временами работал, оказывали ему недвусмысленные знаки внимания. Однако до сих пор ни одна из них не привлекла его даже ради поцелуя. — Я как-то не думал об этом. Но да, наверное, как и всем парням тут, мне иногда не хватает чьего-то внимания. Эллиот покраснел пуще прежнего. — Ты чего? — Ничего, — замялся ирландец, одёрнув руку, которая едва коснулась кончиков пальцев идущего рядом Адама. — Я, пожалуй, не пойду на это мероприятие. — Да чего ты, я же буду рядом, чего бояться? — Правда? — Эллиот пристально и с неким воодушевлением посмотрел Адаму прямо в глаза. — Ты будешь там со мной? Не оставишь? Адам с улыбкой кивнул. — Буду. *** — Как я выгляжу? — Франсуа наконец-то довелось облачиться в один из своих лучших нарядов, привезённых из дома: расшитый сюртук, сидевший идеально по фигуре, цвета слоновой кости ему очень шёл, однако, на суд Адама, было слишком много рюшей на манжетах и у воротника. Совсем как у жеманной девицы, а не как у молодого аристократа. Но Адам понимал, что он далёк от моды и многого не знал. Видать, у богатеев так принято. — Чего же ты молчишь? — Разве мы на бал собираемся? — скептично ответил Адам. Но на самом деле он любовался статью Франсуа. — Ты смотри, если нас опять будут таскать по конюшням, от твоего сюртука останутся только пуговки. — Сам Адам надел первое, что попалось под руку, — обычный ежедневный городской наряд почившего барона, который был ему великоват. — Аристократ всегда должен быть аккуратен и чист, неважно, куда он идёт — грести помои или же на светский раут, — поучал Франсуа. Он вынул из сундучка переливающуюся гранями сапфировую булавку и приколол её на шёлковый галстук Адама. Она ему очень шла, а потому Франсуа остался доволен. — Вот, носи. Это подарок моей матушки на моё шестнадцатое рождение. Прошу принять в дар от меня. Ах, какой красавец, глаз не отвести! — он расправил складки его не очень пышного наряда. Щёки Адама запылали. — Слишком дорогой подарок, спасибо, — пробурчал он, заметно занервничав, и стряхнул его руки с себя. — Руки убери… я тебе что, барышня, что ли, сам могу! Но подарок принял. Собравшись, они вышли, встретившись со своими друзьями у корпуса №3. Все нервничали, Эллиот тут же стал держаться поближе к Адаму, словно оленёнок, пугливо и скромно жавшийся к матери. Все были одеты не в форму, а скорее в повседневную одежду, и впервые смотрели друг на друга не как на кадетов, а примечая и знаки отличия на одежде, и дороговизну украшений. Пышнее и наряднее всех разоделись только Кремер и Франсуа. Следом за ними шёл Джон — его семья тоже была довольно зажиточной, а в этом красном бархате он смотрелся ещё шире и мощнее, чем обычно. Это добавляло ему несколько лет и несколько дюймов в талии. И наконец, самыми скромными оказались Эллиот и Адам. Впрочем, благодаря подарку Франсуа, Адам всё же выглядел представительнее и наряднее. — Ну, господа, все готовы повеселиться? — спросил Кремер. — Да! — Да, идём! — заверещали парни и смело ворвались в корпус. Они нашли вход в подвал, возле которого их встретил Деконтрэ и с ним ещё один курсант второго курса. — Приветствую, кадеты, — кивнул им Деконтрэ, и сразу после вперёд выступил второй: — Прошу сперва вот здесь, на этой вот бумаге написать, что даёте слово чести не разглашать ни одной живой душе, что здесь бывали, и потом ступайте за мной. Юноши, конечно, согласились, и каждый охотно расписался. Их проводили внутрь длинной, но захламлённой комнаты, которую использовали как склад для провианта. Уже был накрыт пышный стол, за которым сидело с два десятка кадетов с разных курсов. — О, пришли! Давайте к нам! — их приветствовал Максимилиан собственной персоной. — Прошу, прошу! Располагайтесь, гости дорогие! Вина им! Вина и рома! Их тотчас рассадили по местам, кого куда. Эллиоту повезло сидеть с Адамом, далее Сев и Джон, разбавленные старшекурсниками, а Франсуа усадили на свободное место, аккурат возле Брюса Фэлкона и Деконтрэ. Максимилиан тут распоряжался всем, и юноши сидели расслабленные и довольные таким поворотом дела. Выпивка лилась рекой. — За нас, милорды и сэры! — подняли полные бокалы и отдали салют. — До дна! Франсуа сделал глоток, отметив, что вино довольно недурно. Он краем глаз следил за Адамом и остальными. Джон тут же освоился. Он охотно накинулся на угощение и выдул всё вино, что ему налили, но ребята, что сидели рядом, тут же долили его бокал до краёв. Он снова выпил и захмелел, любя всё и всех вокруг, и даже порывался петь! Сев был осторожен в выпивке и более ориентировался на своё желание быть трезвым как стекло, чем на нежелание кому-то угодить. Охотно он смеялся и отвешивал шутки, всех веселя, и всё больше угощался, чем пил. Остроты и забавные истории с вином лились по бокалам. Стоял беззаботный смех. Брюс всех слушал, пил, почти не притрагивался к еде, загадочно улыбался, но оставался словно не у дел. Как эдакий учитель, что вынужден присматривать за попойкой своих учеников и проявлять к ним много снисхождения и терпения. Деконтрэ был проще, вопреки всем ожиданиям, и охотно разделил и трапезу со всеми, и вино, без крайностей, конечно. Участвовал в беседе и пару раз шутил. Таким его курсанты прежде не видели. И всё же меру свою он знал и понимал, где стоит остановиться. А Максимилиан всё подливал вина, хохмил и делал вид, что он здесь царь и бог и всё ему подвластно. — Довольно вина, — проговорил Жильбер, закрывая от него ладонью свой бокал. — Не будь букой! Один бокал, за моё здоровье! — За твоё здоровье я должен пропить своё? Уж нет. Оставь. — Какой ты вредный, Деконтрэ! — Какой уж есть. — Адам, давай-ка ты со мной на брудершафт! — Охотно! — Адам скрестил бокалы с Максимилианом, несмотря на свою небольшую массу тела, пьянел он не так быстро, так как имел немалый в этом опыт. Когда большинство порядком захмелели, включая, казалось бы, и кураторов, Максимилиан достал из-за пазухи книгу и шкатулку. — Куртизанок я в этот раз к вам не привёл, — хохотнул он под неодобрительный взгляд Деконтрэ и Фэлкона. — Но как-нибудь я устрою вам знатный поход в местный дом терпимости в городе, без этих ангелочков, — он кивнул на старших. — Но сегодня у меня тоже есть занятные сюрпризы. — Он раскрыл шкатулку, и она оказалась полна неких миниатюрных гравюр весьма фривольного содержания, на которых изображались несдержанные плотские утехи аристократов с куртизанками в самых разных позициях. Он кинул их на стол в беспорядке и воскликнул: — Разбирайте, друзья мои! Думаете, я не знаю, как тут бывает одиноко и тяжко без женской ласки по ночам? Это вам мои подарки, прямо из Франции! Парни тут же накинулись, охая и обсуждая, делясь друг с другом самыми откровенными картинками. Эллиот сидел красный как рак, когда ему пихали одну картинку за другой. Джон смотрел все картинки вверх ногами, пытаясь понять, что там на них и где. Франсуа был застигнут врасплох. Взглянув на пару из них скорее из любопытства, чем из интереса, он со стыда не знал, куда ему отвести глаза. — Господи. Какой кошмар. — Да будет тебе, смотри! — ему под нос кто-то сунул очередное непотребство, и он не нашёл, как сделать лучше, и просто рукой закрыл себе глаза, молясь Богу о том, чтоб эта мука поскорее закончилась. А вот остальные не находили в том ничего, что могло бы вызвать стыд. Скорее похоть, страсть, желание обладать. Картинки были хороши, но очень уж интимны и нескромны. От них бросало в дрожь. Для дворянина было недостойно глядеть на такое! Да ещё до свадьбы! Адам скорее вежливо улыбался и поддакивал, пытаясь показать, что его это будоражило не меньше остальных, то и дело промачивая пересыхающее горло. На самом деле немалое возбуждение он поймал почему-то только с одной картинки, где мужчина был сзади, а на голове дамы красовалась мужская треуголка, эту картинку он украдкой и спрятал себе в карман. Максимилиан же внимательно наблюдал за реакцией каждого курсанта, прежде чем огласить свою вторую находку. — Господа, прошу вас только не оголять свои «шпаги» прилюдно! — пошутил Максимилиан, привлекая всеобщее внимание. Парни загоготали, раскрасневшиеся, пьяные и возбуждённые, они с нетерпением ждали продолжения. — Мой второй сюрприз меж тем раскроет нам неожиданный секретик! — он поднял вверх книгу — учебник по истории. Франсуа едва не поперхнулся вином, сразу узнавая ту самую книгу. Он нахмурился. Все непонимающе воззрились на Максимилиана. — Решил я сегодня, значит, забрести в библиотеку, взять почитать что-нибудь полезное. Но, друзья мои, что я там нашёл! Сейчас я вам зачитаю… — он вытряхнул из книги два листочка, исписанных чьей-то рукой, и принялся читать: *И вновь рассвет я проклинаю,* *Забрал тебя, и был таков.* *Со стороны я наблюдаю,* *Таясь в тени невидимых оков…* Все слушали внимательно, вот только Адам замер как статуя, широко раскрыв глаза и прикусив нижнюю губу. — А вот ещё второй стишок, — Максимилиан зачитал и второй. Адаму захотелось провалиться сквозь землю, что тут же приметил Эллиот и почему-то мягко положил руку на его нервно дёргавшуюся под столом коленку. — А вот на этом листке я вижу даже ответ на любовное послание, — продолжал Максимилиан. Адам напрягся. «Ответ?!» — И что же там?! — с выпученными глазами подгоняли его курсанты в нетерпении. — Увы! Объект любви оказался не так одарён в поэзии, как его воздыхатель, он ответил просто: «Ты кто?» Все дружно заржали. Адам попытался выдавить улыбку, но на душе было так мерзко. — Тише, тише! — призвал Максимилиан. — Вот я, значит, всё это прочёл, и у меня возник резонный вопрос: неужто в нашей академии завелись «зелёные»?! — Среди парней прошлись возгласы недоумения, и каждый стал озираться по сторонам, рассматривая соседей. — А я вам более того скажу, даже если голубки не признаются, но присутствуют здесь, мы это выясним очень легко! — Как? — Да, как это можно сделать? — Перед входом сюда все вы написали на листке, что клянётесь не посрамить честь мундира и хранить верность кадетскому обществу, не раскрывая информации о тайных собраниях. Так вот, всё, что нам нужно… сложить два листка и сравнить почерки. Франсуа сидел белый как статуя. Вот это поворот. Менее всего он ожидал быть втянутым в подобный скандал, что наверняка выйдет за пределы школы. А уж если подобное дойдёт до его отца, то это будет просто катастрофа. Он видел, как были напуганы сразу несколько человек, и их реакция натолкнула его на мысль, что писавший вполне может быть одним из них. То были Фэлкон, Дрейк и Адам. Адама он сразу отмёл. Тот был ему хорошим другом и никогда ничем не выдавал своих желаний стать чем-то большим или показать другие чувства, кроме благодарности и участия. Фэлкон? Он едва его знает. Этот скрытный молодой человек был непроницаем, и понять, о чём он думает, было так же сложно, как постичь, зачем по утрам встаёт солнце. Дрейк? Он скорее влюблён в Адама… его взгляды, попытки побыть рядом и утешить. Он подсаживался к Адаму на уроках и был в их комнате столь частым гостем, что иногда казалось, что они живут втроём. — А ну-ка! Давайте найдём голубков! — голосили кадеты, жаждущие зрелищ. Видно было, как Деконтрэ напрягся. Ему подобные забавы были совсем не по нутру. — Хватит. Это переходит все границы. Угомонитесь. — Да ладно тебе, портишь всё веселье. Уж не ты ли писал? — Совсем дурак?! — Ха-ха! Да не сердись, мой друг. Подайте мне сюда те записи студентов! Таиться и ждать, покуда сличат его почерк и всё равно узнают, виконт не собирался. Он встал. — Там мой почерк, можно не искать. — Твой?! — полсотни глаз уставились на Франсуа, топя его в непонимании. — Да ты шутишь, твои стихи?! Ты?! — Не мои. Но полагаю, что сии записки были адресованы именно мне. Я нашёл их в книгах, что брал в библиотеке. Не зная отправителя, я написал ответ и вернул на место. Я удовлетворил ваше любопытство? Цирк окончен? — О как! Наш виконт был осенён запретною любовью, но не знает, кто его поклонник! — Максимилиан разошёлся не на шутку. — Давайте же поможем ему найти его любовь! Ай да! Аха-ха-хах! — Найти его! — поддакнули другие. Адам аж позеленел, ему хотелось скорее отсюда сбежать. Он только сейчас заметил руку Эллиота на своём колене и его ошеломлённый взгляд. «Он догадался? Я слишком выдаю себя?! Нужно успокоиться! А Франсуа так невозмутим, неужто ему всё равно? Не интересно даже, кто ему писал?» Эллиот внезапно встал с места и направился к выходу. — Эй, ты куда? — окликнул его Макс. — Я не желаю в этом участвовать, — тихо произнёс он. — Я пойду. — Погоди, уж не ты ли? — А если и я, то что? — вдруг повысил голос всегда тихий Эллиот. Все замолчали. Шутки кончились, такого поворота никто не ожидал. — Что вы сделаете, когда найдёте того, кто пишет такие замечательные стихи? Распнёте его за чувства? Разденете догола и привяжете к позорному столбу?! Я в этом не участвую, это недостойно будущего офицера! Всего доброго. Он вышел. Молчание длилось ещё добрых несколько секунд. — Знаете, я тоже пойду, — произнёс Сев. — Благодарю за вечер. Так один за другим вышли все мальчишки. Остались только Адам, Франсуа, Максимилиан и кураторы. — Эй, ну вы что! Куда вы все?! — Ну вот и закончили, — констатировал Деконтрэ. — Приберись тут, Макс, а вы чего сидите? — обратился он к Франсуа и Адаму. — Хотите поддержать его бред? Адам только отрицательно помотал побелевшим лицом и, глотнув ещё вина, поспешил уйти. Он не знал, куда деться, на душе было так тошно. Когда он вышел, то не нашёл Эллиота, должно быть, он уже ушёл. Мальчишки ещё толпились у входа в корпус, тихо обсуждая, что влюблённый Ромео наверняка и есть Эллиот. От этой ситуации молодой барон вовсе приуныл. — А ты что думаешь? — вдруг спросил его Кремер. — Не заметил ли, кто к твоему соседу неровно дышит? — Эм… нет, откуда, — выдавил из себя Адам. — Я пойду. Доброй ночи. Оставшись в комнате наедине вдвоём, готовясь отойти ко сну, они с Франсуа не разговаривали, всё делали молча, спина к спине. Только когда была потушена лампа и оба улеглись по своим постелям, Франсуа вдруг повернулся к Адаму. Почему-то помолчал, просто глядя на него, а потом тихо проговорил: — Мне очень понравились твои стихи. Однако прости, что не могу ответить достойно на твои чувства. Гробовая тишина. Адаму показалось, что его сердце сжалось в тугой комок и провалилось куда-то в желудок, заболталось там, как язычок в колоколе, растревожив все органы. — То… лишь сон… — произнёс он и прикрыл глаза, которые так внезапно залились слезами. Слава богу, было темно.