ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

— Эллиот, — окликнул его Адам. Парень встрепенулся, обернулся на зов, мрачное лицо преобразилось в слабую грустную улыбку. — Вот ты где! Ты так быстро добрался, что мы даже не успели встретить тебя по дороге. — Вам было чем заняться. — Тихо произнес он и отвернулся. — Элли… я хотел как раз об этом. — Не переживай, я буду молчать. Вот только… — он серьёзно посмотрел в лицо друга. — Что тебя ждёт с ним, по-твоему? Адам смутился от таких прямых вопросов. — Не знаю, всё так внезапно. — Он провёл по шее, на которой красовался след страсти Франсуа, на счастливом лице расцвела наивная и светлая улыбка. — Ты слишком беспечен, он сын влиятельного человека, наследник, для него это всё лишь игра, — Эллиот говорил полушепотом, опасаясь, что их могут услышать. Адам невольно тоже перешёл на этот тон. — Должно быть, так и есть, но я впервые так счастлив, что не хочу думать о завтра. Мой друг, я счастлив не только от того, что он ответил на мои чувства, но и от того, что у меня есть такой друг, как ты, который так печётся обо мне. Что я могу с тобой разделить свои тайны и тревоги. — Он взял его за плечи, смотря в лицо с таким юношеским пылом, что Эллиот невольно сжался. — Я так ценю это, Элли, и то, как ты помог мне в подвале своим поступком… возможно, я бы никогда не осмелился открыться ему настолько, если бы не увидел, как смело ты вступился тогда. Моё сегодняшнее счастье — и твоя заслуга! — Заслуга… — прошептал Эллиот, поджал губы и отвернулся, силясь сдержать накатившую грусть. — Всегда рад помочь другу. Адам от накрывших эмоций крепко обнял Эллиота, сегодня он обрёл и верного друга, и возлюбленного, может ли быть всё это правдой? Чем же он заслужил такое счастье? — Вот так-так! — послышалось за спиной Эллиота, и он немедленно оттолкнул Адама. — МакКинзи, а ты не из робкого десятка, обнимать и якшаться с содомитом! — Максимилиан смотрел на них с презрительной ухмылкой. — Или вы… — он изобразил удивление и на миг прикрыл рот ладонью, так театрально. — О, неужели я помешал вашему любовному воссоединению?! — Замолчи! — рявкнул Адам. — Что ты несёшь? И не смей оскорблять моего друга, не то поплатишься! — Что? Я ошибся?! А по-моему, всё на лице у него написано, смотри-ка… — он взял подбородок затихшего Эллиота на кончик указательного пальца и всмотрелся в его глаза. — Так, может, он строчит свои стишки вовсе не твоему соседу, а тебе? Не знал, что ты тоже содомит! Это было последней каплей. Адам оттолкнул Максимилиана и двинул ему кулаком по челюсти. Тому только этого и надо было — драки! Он их обожал, в них Максимилиан выпускал всё накипевшее. С огромным азартом он кинулся в схватку с Адамом. — Прекратите! — в панике закричал Эллиот, когда те сцепились не на шутку и уже катались клубком по земле с разбитыми губами и ссадинами. Он попытался их расцепить, но в пылу и ему досталось на орехи. Максимилиан отшвырнул его как котёнка, за что получил от Адама кулак в живот. — Помогите! Они убьют друг друга! — заорал Эллиот. На шум сбежалась охрана и кое-кто из денщиков, кто был попроворнее. Господ едва удалось разнять. Грязные, взлохмаченные, с разбитыми в кровь лицами, они всё ещё рвались в бой. — Тварь! — выкрикнул Максимилиан в лицо Адаму. — Я вызываю тебя на дуэль! — Принимаю, собачий сын! — ответил Адам. Эллиот схватился за голову. На шум сбежались и другие курсанты. — Расступись! — рявкнул командный голос коменданта. Прямо с кареты, в дорожной одежде, он вынужден был мчаться на эту заварушку, по пути приметив, как конюх пытается вывести из конюшни нечто, напоминающее смесь лошади и зебры. Виктор вскинул бровь. «Да что тут творится?!» — пронеслось в его голове. Но когда он увидел среди зачинщиков беспорядков своего сына, всё для него встало на свои места. — Кадет Грант! — рявкнул он. Тут драчуны мигом успокоились. Все затихли, обратив внимание на коменданта. — Кадет МакКинзи! — он смотрел то на одного, то на другого с присущей ему пронизывающей строгостью. Адам невольно сглотнул. — Что тут происходит? Оба молчали. — Сэр, мы прибежали, а они уже дрались, да так остервенело, словно враги! — сказал один из постовых, что удерживал Максимилиана. — В карцер! Обоих! Немедленно! И чтобы до завтрашнего утра там сидели без хлеба и воды! — скомандовал разъярённый комендант. Он с презрением посмотрел на сына и уже тише добавил: — Извольте пройти ко мне в кабинет. Немедленно. Он развернулся к столпившимся кадетам. — Что встали, вам заняться больше нечем? — растолкал шуршащую толпу ошеломлённых происходящим юношей и ушёл. — Я тебя убью! — прошипел Максимилиан Адаму, на что тот сплюнул ему под ноги, и их развели. *** Письмо действительно ждало Франсуа у дядьки Бартлетта, и было оно из дома. Он сразу узнал почерк своего брата, сердце забилось быстрее от радости, однако, чем больше он погружался в текст, тем более серьёзным становился. Конечно, он не ждал хороших новостей. Письмо было коротким, видно, что писалось оно в большой спешке. В нём Ричард предупреждал Франсуа о приезде отца. Дескать, вдруг появились срочные дела в Лондоне, и он спешно уехал, а ещё обмолвился, что собирается заехать в академию. Лишь в конце написал, что матушка и он сам желают Франсуа здоровья и очень скучают по нему, что всё у них хорошо и идёт своим чередом. Франсуа поник. Только отца тут не хватало. Едва успел привыкнуть не видеть его, как предстоит новая встреча, и она не обещает быть приятной. Отец часто разъезжал. Это не новость. Дни, когда он покидал поместье, были самыми спокойными и счастливыми для всех обитателей Бертол Агнес Холла. «Что ему тут надо? Проверить, не сбежал ли я? Увидеть, как нас ежедневно мучают на плацу? Порадоваться, что загнал меня в угол и я поддался ему, поменяв один ад на другой». — Всё в порядке, мистер? — спросил дядька Бартлетт, щуря глаз. — Бывало и получше. — Да ладно вам кручиниться, мистер. Никто ж не помер? — Слава богу, нет. — Значится, всё в порядке! — Как будто есть другой выбор. — Выбор есть всегда! Судьба судьбой, но выбор всегда за тобой! Чёрное или белое, табак или сигары! Виски или ром! Старуха или молодуха! Ха-ха! — Да ты, я гляжу, опять пригубил? — Я ток капелюшечку, сэр. — Он показал на пальцах, сколько это было. — Не серчайте. Начистить вам мундирчик-то для завтра? — О нет! Я сам. Пойди лучше поспи. Франсуа заметил, как кадеты засуетились и куда-то побежали. К воротам как раз подъехал экипаж коменданта, и к нему пулей кинулись что-то докладывать. Виктор был зол как чёрт. — Что-то случилось? — спросил он сам себя. И как-то нехорошо кольнуло сердце. — Поди разбери этих мальчишек, — проворчал Бартлетт и поковылял прочь. Франсуа же поспешил туда, куда сбегались остальные. А ведь в ту сторону пошёл Адам. Он нагнал кадетов, бойко делящихся впечатлениями. — Нет, ты это видел?! Как он его отделал! — Да, кто бы мог подумать, а с виду такой утлый! — Что там? Что произошло? — выпытывал Франсуа. — Драка! — Драка? — это последнее, чего он ждал. — Что ещё за драка? — «Ужели Адам и Эллиот подрались?!» — МакКинзи с сыночком коменданта. — Что?! — Гляди, гляди! Казалось, что полкадетского корпуса собрались здесь, и все галдели. — Дайте пройти! Он едва протиснулся сквозь плотный строй взбудораженных юнцов, когда к ним подлетел комендант со своею свитой. Зачинщиков тотчас разняли, оба были изрядно избиты. Франсуа переглянулся с Адамом. На Эллиоте не было лица, он только что в обморок не грохнулся ещё. Жалко было на него смотреть. Грант решил их судьбу, и никто не смел сказать ему хоть слово. Всё, что оставалось, — это глядеть, как охрана волочёт Адама и Макса в корпус. А кадеты ещё долго мусолили случившееся и были страшно рады, что наконец нашёлся тот храбрец, что избил сыночка коменданта, наглый нос которого давно просился намотаться на кулак! *** — Ты посмотри на себя! — возмущался комендант, расхаживая вокруг грязного и избитого Максимилиана. Тот стоял, повесив голову на грудь и хмуро разглядывая паркет под собой одним глазом, так как второй прилично опух. — И это будущий офицер Её Величества?! Что за вид! Что за поведение! — Но он сам на меня накинулся! — устав выслушивать, возразил кадет. — Отставить! Сам… сам?! Думаешь, я поверю? Я знаю тебя с первых твоих дней, не лги мне! Ради чего ты постоянно влипаешь в истории? Почему ты не можешь спокойно проходить обучение и стать наконец мужчиной, а не задиристым мальчишкой, порочащим честь отца своими выходками?! — Честь отца?! — выкрикнул Максимилиан. — Того отца, который предпочитает французского эмигранта на пост своей правой руки вместо собственного сына? Или того, который требует от своего сына обращения к себе «сэр комендант», даже когда тот просто просит внимания, поддержки? Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне легко поддерживать свой статус здесь, когда любой из этих сопляков тебе ближе, чем собственный сын?! — он не сразу заметил, как перешёл на крик. — Успокойся, — примирительно вздохнул Грант. — Что за разукрашенная лошадь в конюшне? — вдруг спросил он, не желая больше мусолить тему отцов и детей. Ему всегда проще было быть комендантом, чем отцом. — Не могу знать, сэр, — процедил сквозь зубы Максимилиан, не глядя на него. — Не можешь знать? Что за балаган ты устроил тут на выходные? — Между прочим, я выявил кое-что очень значительное, сэр, пока вы отдыхали в загородном доме. Я сделал за вас вашу работу. — Вот как, — скептично ухмыльнулся Виктор. — И что же это? — Я узнал, что среди новобранцев есть содомиты, — гордо заявил он. — Что? — Да! Как минимум один! Я нашёл записки, любовные послания, потом собрал их всех… — И кто же это? — Я ещё… — Максимилиан не нашёл твёрдых доказательств, потому замялся. — Я ещё в процессе выяснения. — М-м, ну раз ты ещё «в процессе», то будь добр пойти и прибрать конюшню, отмыть бедного коня и провести эту ночь в карцере. И прекрати заниматься ерундой и выдумывать невесть что. Здесь не может быть содомитов, здесь обучают истинных офицеров, людей благородных кровей, приближённых Её Величества. — Но я не выдумываю! — Не желаю больше это слушать, ступай. — Нет! Ты выслушаешь! Если по пути в карцер — это единственная возможность поговорить с тобой по душам, то вот он я! И ты меня выслушаешь, отец! Виктор сжал кулаки, слова Максимилиана попали в цель. — Ты говоришь, как твоя мать! — Да, мне как никогда ясно, почему вы развелись! Не устраиваю, не слишком хорош? Не слушаюсь тебя? Не такой сын тебе был нужен? Так, может, усыновишь Деконтрэ?! Он вот всем пригож, и статью, и слова поперёк тебе не скажет! — Да! — взревел Виктор. — Он на своём месте! А ты своего места не достоин! Ты мой позор! — никто не умел так выводить из себя коменданта, как его собственный сын, ну и ещё его бывшая жена, на которую Максимилиан так был похож своим бунтарским характером. Максимилиан вдруг замолк, его подбородок задрожал. Эти слова больно ударили по его самолюбию и по душе, но он всеми силами сдерживал свои эмоции. Виктор понял, что перегнул палку, он выдохнул, утёр лицо. В этот момент Жильбер стоял за дверью, слыша всё, он тяжело вздохнул. Это не первая и не последняя ссора отца и сына, в которой он слышит своё имя, и ему вполне были понятны чувства Максимилиана и решения Виктора. Всё это было старо как мир. Единственное, он надеялся, что у парня хватит ума не натворить непоправимых дел однажды, а потому карцер после таких вот ссор был самым безопасным местом для пылкого юноши. — Иди, — тише произнёс Виктор, устало плюхнувшись в своё кресло. Он и сам понимал, что был излишне жесток со своим сыном, но давать ему поблажки было бы куда губительнее, по его мнению. Максимилиан пулей вылетел из кабинета, где двое дежурных перехватили его и сопроводили отбывать наказание. — Жильбер, — спокойно позвал Грант своего помощника. — Да, сэр. — Как же не любил Деконтрэ эти моменты. — Проследи, чтобы завтра его разбудили пораньше и после карцера у него было время привести себя в порядок. Он должен успеть к завтраку. — Хорошо, сэр. Меж тем, если позволите… он действительно нарыл наличие порочных связей среди кадетов, это было правдой. Виктор посмотрел на Деконтрэ, теперь чувствуя себя ещё более паршивым отцом, чем прежде, и молча кивнул. — Можешь идти, благодарю. *** Остаток дня и ночь до раннего утра Адам и Максимилиан провели в карцерах. Для дворянина, привыкшего к мягким постелям и ночным горшкам, которые выносят слуги, тут, конечно, был не рай. Но для Адама, ночевавшего порой и в худших условиях, одиночная комната с окном, кроватью, столом, стулом и дыркой вместо туалета в полу была чем-то вполне обыденным. Да, жёсткие доски кровати не прибавили бодрости намятым до синяков бокам, но пару часов ему поспать всё же удалось. Краюшка хлеба и кувшин молока, тайно переданные сердобольным дядькой Бартлеттом, не оставили его совсем уж голодным. Досаждала жгучая ссадина на щеке и распухшие от ран губы, но опять же, всё это казалось ему ерундой в сравнении с тем, что он упустил ночь, на которую возлагал надежды. «И как такой замечательный день мог омрачиться карцером?! Видать, слишком хорошо не бывает. Интересно, как там Франс, наверное, ещё спит». Их с Максимилианом разбудили к пяти утра, чтобы было время помыться и как следует себя привести в порядок перед занятиями, до всеобщего подъёма. А так как, к счастью, жили они в разных казарменных корпусах, то пересечься после «отсидки» не успели. Каждому «заключённому» выдали чистую форму и мыльные принадлежности, после чего сопроводили к доктору на осмотр. Тот заключил, что ни переломов, ни серьёзных травм, кроме синяков, ушибов и ссадин, у кадетов нет. Правда, Максимилиан опухшим глазом пока ничего не видел, зато в остальном его лицо осталось целым, кулаки хранили следы жёстких ударов, рёбра поднывали от ушибов. У Адама было несколько синяков по телу, включая следы страстных поцелуев Франса, которые списали за последствия драки, синяк у подбитой губы и ссадина на щеке, после того как Максимилиан хорошенько приложил его кулаком, на котором носил свой любимый резной перстень. Оба выглядели не лучшим образом после голодного дня и почти бессонной ночи, однако карцер имел свой успокоительный эффект — никто из них сейчас и не думал продолжать махать кулаками. Было уже почти шесть, когда Адам осторожно открыл дверь комнаты, полагая, что Франс ещё спит сном младенца, и прокрался внутрь. Так и есть, виконт спал как ангел на своей постели, но почему-то в одежде и с раскрытой книгой, покоящейся прямо на его лице. «Опять читал ночь напролёт вместо отдыха». Адам осторожно убрал книгу и присел рядом, любуясь безмятежным спокойствием на красивом лице Франсуа. Он осторожно прикоснулся к бровям — «как два вороных крыла», — прошёлся по щеке, со вчерашней щетиной, припоминая, как она щекотала его шею давеча, спустился к ямочке на мужественном подбородке, а затем большим пальцем провёл по губам — «мои нежные». Он готов был вытерпеть всё, потому что уже витал в мыслях о том, что этой ночью они будут вместе. О мужских утехах содомского содержания он имел весьма смутное представление. А в его снах дальше поцелуев и ласк в виде объятий и поглаживаний никогда не доходило. Конечно, в неблагополучных кварталах, в подворотнях он мог наблюдать шлюх, ласкающих мужчин ртами, грудью и тем, что было у них меж ног, и всё же это были женщины, может быть, у мужчин иначе? Поэтому ночи он ожидал с нетерпением, чтобы познать все прелести единения с Франсуа. Предвкушая, он прикоснулся губами к устам Франсуа, но совсем легонько, чтобы не разбудить раньше того, как пробьёт колокол. Скудные лучи сентябрьского солнца прокрались в комнату, выгоняя ночной сумрак. Франсуа не спал почти всю ночь, ждал, вдруг наказание смягчат и Адам вернётся. Он даже пытался подкупить охрану в карцере, чтоб им дали возможность повидаться хотя бы ненадолго. Переживал за раны Адама. Его к нему не пустили, настрого было запрещено любое посещение, и даже мазь из трав отказались передавать, хотя он был готов щедро заплатить за услугу. Пришлось уйти и ждать, вслушиваться в шаги, надумывать всяких страстей и наказаний, которым могут подвергнуть юношу, и волновался всякий раз, когда кто-то касался ручки двери. То это был посыльный, то дядька Бартлетт, то кто-то из кадетов. Был Джон и Сев, и даже Кремер, всем было любопытно, не знает ли Франсуа подробностей сегодняшних событий. Каждый пересказывал по-своему, и это уже так сильно раздражало Франсуа, что он всех выставил за дверь и попросил до утра не беспокоить. Было скучно и тревожно. Волноваться об Адаме и возвращаться стократно мыслями к приезду отца. Когда он прибудет? Завтра? Послезавтра? От Лондона до академии ехать всего пару часов. И снова мысли вернулись к Адаму. «Надеюсь, его там не терзают и оказали помощь. А что, если он сильно ранен? Настолько ли суров Грант, чтоб не отправить ученика в госпиталь, только чтоб преподать ему урок смирения?» Чтение не шло, как он ни старался призвать себя к вниманию. Мысли запутались где-то на середине начатой главы, и он сам не заметил, как погрузился в сон. Казалось, он только на секунду прикрыл глаза, и вот что-то так приятно касается его лица и губ. Франсуа поднял сонные веки, вглядываясь в размытый силуэт перед ним. — Адам? Это ты или я всё ещё сплю? — он нехотя прервал их поцелуй и сел, хватая того за плечи и окончательно просыпаясь. — Ты цел? — он ощупал его всего, как тот ни упирался. Вздох облегчения. — До свадьбы заживёт. Всё хорошо. Несколько царапин и синяков. — Подушечкой большого пальца провёл по ссадине на щеке, едва ощутимо. — Ну ты даёшь. Это ж надо было сцепиться с самим сыночком коменданта. Все считают тебя героем, прямо Прометеем. — Я и есть герой, разве ты сомневался? — расплылся в улыбке гордый собой Адам. — Он заслужил, он оскорбил Эллиота. — Адам перехватил его руку у лица и, словно дитя, приластился к тёплой ладони щекой. — Значит, заслужил. Франсуа хотел с ним серьёзно поговорить и упредить от безудержных попыток сблизиться. Они оба очень сильно рисковали, ходили буквально по лезвию ножа. — Адам… я много думал о том, что случилось… — как было трудно подобрать слова, особенно когда он вот так вот смотрит на тебя. Он рад, он светится, как новая монетка. Как можно тут нотации читать и отвергать любовь, что так чиста и так невинна? — Я… мы… «Да что ты мнешься?! Скажи уже ему, что надо срочно прекращать всё это! Вы лишь соседи и добрые друзья, нельзя преступать черты! Табу!» Он убрал руку от его лица и сжал плечо. Заглянул в глаза. — Адам, прости, но нам нельзя сближаться сильнее, чем уже есть. — Как тяжело дались слова, они падали с губ, словно камни. — Мы на виду, и это сейчас всё не к месту. Вчерашнее лишь укрепило меня в мысли, что всё это неправильно, мы поторопились. Давай же проведём черту и будем жить дальше, оставаясь сердечными друзьями. Молчи, дай я скажу, мне и так трудно… Я не могу. Прости меня. Улыбка Адама таяла с каждым словом Франсуа, а при последних словах его лицо стало уже абсолютно угасшим. — Но… ты ведь ответил на мой поцелуй, — произнёс он, надеясь, что не так его понял или, может, он просто испугался. — Почему? Почему ты сейчас говоришь всё это? — Потому что… — он был серьёзен как никогда, — я боюсь. И дело не только в позоре, который мы не смоем, коли всё вскроется, а рано или поздно узнают все, ты сам это знаешь. Нам нельзя сближаться. Всем, кто мне близок, приходится страдать. — Он закусил губу, не зная, как сказать и стоит ли говорить такое. Он понизил голос. — Дело… в моём отце. Граф страшный человек, Адам. Не дай то бог кому-то перейти ему дорогу. Он крайне жесток, и никто из его врагов не дожил до седины. Если он прознает о нас… о тебе… мне страшно даже думать, что он сделает с тобой или с твоими родными. Он держит в страхе всех домашних много лет. Как скорпион, всегда готов ужалить, да не просто, а так, чтоб ты мучился и кровью истекал, а после он придумает, что ещё добавить. Я получил письмо от брата… он предупреждает о скором его приезде в академию. Не знаю уж, зачем ему это, но от одной мысли о том, что он приедет, бросает в дрожь, хоть я уж не ребёнок. — Значит, страх тобой движет. — Он скинул руку Франсуа со своего плеча. — Боишься отца. Позора. Ну конечно! — он встал с постели, смотря на Франса сверху вниз. — В конце концов, кто я такой, чтобы ты счёл меня достойным своей чести. Какой-то осиротелый барон, бог весть откуда, без денег, без власти. О да, ты уже не ребёнок, ты расчётливый сукин сын, трясущийся за своё гузно и пресмыкающийся перед страшилищем папашей. «Да чёрт бы тебя побрал, виконт!» — Я понимаю, что ты злишься и расстроен, но услышь уже, я не только о себе пекусь! Ты не понимаешь! В дверь постучались деликатно. — Войдите. — Франсуа был взвинчен и разочарован непониманием Адама. Как можно быть таким беспечным?! — опять грызётесь? Что опять не поделили? — Эллиот постарался улыбнуться, чтобы смягчить неловкое и резкое молчание, повисшее в комнате. — Ты что-то хотел? — спросил виконт. Голос звенел от раздражения, но он не очень-то старался это скрывать. Адам слишком дурно на него влиял, и он всё чаще замечал за собой, что порой дерзит, стал менее сдержан и охотно изливает чувства, что было совсем не свойственно Франсуа. «Ты, как всегда, некстати! Кто только породил тебя такого?!» — Звонили к завтраку. Не слышали? — Идите. Я догоню вас позже. — Доброе утро, Элли. Идём, у него сегодня нет аппетита, а я голоден как волк. — Адам демонстративно приобнял за плечи Эллиота и вышел с ним. За завтраком Адам всё больше молчал или отвечал слишком кратко. — Ты в порядке? — поинтересовался Эллиот. — В полном. — Вы поссорились? — А разве мы дружили? — раздражённо спросил в ответ Адам, с досадой уткнулся в стакан с молоком. — Мне жаль, — только и произнёс Эллиот. — А мне нет. Внезапно перед Адамом на стол шлёпнулся небольшой запечатанный свёрток. — Тебе просил передать кое-кто. — Кремер встал как вкопанный, ожидая, пока тот откроет записку и расскажет, что в ней. — Кто? — Адам взял конверт в руки, повертел как нечто незначительное и распечатал. — Некто, с кем ты не в ладах, — ухмыльнулся Кремер. — Ну, что там?! Адам нахмурился, встал из-за стола и направился на выход. — Куда ты? — По нужде. — По пути Адам заметил своего вчерашнего соперника, тот внимательно, с ухмылкой проводил его взглядом. Зайдя в уборную, он сначала убедился, что в ней никого нет, а потом развернул записку: «Надеюсь, МакКинзи, ты не забыл, что принял мой вызов. Найди себе секунданта, дуэль будет на пистолетах. В субботу вечером, до заката, пока комендант будет в отъезде, я всё устрою. Жди в пять вечера у озера. Максимилиан Грант». Франсуа так и не пришёл на завтрак.