ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Утром следующего дня граф Добиньи тепло приветствовал коменданта академии. — Друг мой, как я рад твоему приезду! Почему не предупредил меня? Я бы встретил подобающе, поднялся бы пораньше! — пенял Грант, крепко обнимая графа. — Хотел сделать сюрприз тебе и своему мальчишке. — Что ж, сюрприз удался. Проходи, садись. Они знакомы уже много лет. И не сказать, чтоб все эти годы были безоблачны и исполнены самой крепкой дружбой, но всё же они тепло общались и часто переписывались, их сводили общие дела и люди, общество. Много лет назад оба учились в этой академии и тоже были желторотыми курсантами. Тогда-то и случилось их знакомство. Между ними всегда присутствовало некое соперничество, были и недопонимания, в силу того что характер каждого был слишком крутым и непримиримым. Оба неуступчивы, упорны и сильны, с высоким положением в обществе, с которым нельзя было не считаться. Каждый с уважением относился к другому, но Грант был, пожалуй, единственным человеком, который мог говорить при графе своё мнение открыто и не бояться его гнева. Они оба чувствовали себя комфортно друг с другом, и всё-таки Грант в глубине души твёрдо знал, что граф не так прост, каким порой хочет показаться. — Как твои дела? Каким ветром тебя занесло так далеко от дома? — Был по делам в Лондоне и перед возвращением в поместье решил вот навестить тебя, мой друг. — Я рад, что свиделись. В последний раз вот так мы говорили, наверное, месяцев семь назад, не меньше. — Да, точно так, на приёме у герцога фон Кремера. — Ты выглядишь уставшим. Всё хорошо? — Много забот. Дела идут не так, как мне хотелось бы. — Поджал губы граф, но, не желая мусолить это, перевёл разговор в иное русло. — Как там мой сын? Что скажешь мне о его успеваемости и прилежности в учении? — Что мне сказать? — Грант заулыбался. — Ты постарался на славу, воспитал достойного мужчину. Он среди первых по успеваемости и упорству в познании наук. У него светлый и пытливый ум, он благочестив, крепок и вынослив, хотя не всё даётся легко, он снискал уважение других кадетов, и учителя отзываются о нём весьма лестно. Но за минувшую неделю он отбыл у меня все наказания, какие только возможны. — Даже так? — граф напрягся, но выдавил улыбку. — За что, позволь спросить? — О, не переживай, не столько шкодит он, сколько его сосед по комнате. Юный барон МакКинзи очень… подвижный и любознательный молодой человек. Благодаря их дружбе всё и происходит. — МакКинзи? Хм… я, кажется, был представлен его отцу или дяде, теперь не помню. Где-то на приёме в Лондоне с год назад, я точно помню, что мелькало это имя. — Так вот они сдружились. Что и сказать, но этот юноша совсем не обделён умом, ретив, смышлён и далеко пойдёт, но слишком много в нём энергии и живости, присущей скорее взбалмошным юнцам, чем отроку из благороднейшей семьи. — Ты разжёг во мне недюжий интерес, мой друг. Я уже хочу посмотреть на него, на этого барона. Да и сына надо повидать. — Я попрошу, тебя проводят к ним в комнату. А после, прошу тебя, останься на обед. Я не отпущу тебя так скоро. — Я с удовольствием останусь до вечера. Благодарю за добрые слова о моём сыне. Мне лестно слышать, что мои потуги в его воспитании не были напрасны. — Ступай, он будет рад. — Уверен, что так. — Заулыбался граф, но стоило ему выйти за дверь, как улыбки след простыл. Сюрприз уж точно будет сыном оценён. «Что там ещё за друг такой?! МакКинзи…» *** Адам засунул записку Максимилиана под китель. Волнение? Да, оно было, но злость и досада, которую в нём вызвали слова Франсуа, только подкрепили его желание участвовать в этом мероприятии. Оставалось лишь набраться решительности и уговорить Эллиота быть его секундантом. Тот явно станет отговаривать, но тогда Адам в пылу решит поставить его перед выбором: либо с ним, либо один, но пойдёт. Сердце колотилось, как цокот копыт в галопе, когда он вышел из уборной. Ещё было минут двадцать времени до построения, и он решил провести их в покое и одиночестве, надеясь на то, что Франсуа покинул комнату. Так и было, комната пуста, он сел за письменный стол, взял лист бумаги и перо с мыслью написать последнее письмо матушке и сёстрам. «Дорогие мои, пишу вам…» Тут его рука застыла, чернила кляксой капнули на лист. Он отвернулся в окно, глаза намокли, в волнении прикусил израненную губу до крови. «Да что же я делаю? Как смею я даже помыслить оставить их одних в таком мире? Разве есть кто-либо ещё, способный о них позаботиться? Я ведь обещал…» В его памяти всплыл образ отца. Далёкие воспоминания двенадцатилетнего мальчика, который прощался с отцом, уезжавшим на службу. «— Вот, — отец протянул мальчику перстень с извилистыми загогулинами его инициалов и надписью: „Конраду Блэку, за честь и отвагу“. — Это кольцо пока побудет у тебя, сын, знаешь, что это значит? — Ты получил его за спасение своего командира в бою, — выпалил мальчик, гордившийся своим отцом. — Да, но что оно значит теперь, когда я отдаю его тебе? — улыбнулся Конрад. У них с сыном были одинаковые зелёные глаза с лучиком солнечного света, пробежавшегося по радужке, и светло-русые волосы, в отличие от темноволосых сестёр и матери, унаследовавших итальянскую кровь в большей мере. Маленький Адам нахмурился, крутя перстень в тонких пальчиках, а потом угрюмо и нехотя произнёс: — Это значит… что ты больше не вернёшься? — Глупый! — растрепал волосы мальчишке отец. — Нет же! Это значит, что, пока меня нет, ты должен быть достаточно храбрым и честным, чтобы суметь позаботиться о маме и сёстрах. Это значит, что ты стал мужчиной, и я тебе доверяю заботу о них в моё отсутствие. — Я не подведу! — выпалил воодушевлённый мальчишка, ставший вдруг „мужчиной“. — Отец, я смогу! — Я в тебе не сомневаюсь, — грустно улыбнулся Конрад. — Обещай. Что бы ни случилось, ты никогда их не оставишь, и твоя семья будет превыше всего в этом мире. И ты сделаешь всё, что нужно для их блага. — Обещаю, отец…» Конрад больше не вернулся домой, вместо него пришла похоронка, даже тела не было, потому что, по словам посыльного солдата, посылать было нечего, отец его сгорел при урегулировании народных волнений в Ноттингеме, когда противники реформ крушили очередную фабрику. Теперь Адам сидел, теребя перстень, что носил на цепочке ближе к сердцу, по его лицу потекли слёзы, потом он разрыдался, комкая начатое письмо и бросая его в урну. «Нет», — твёрдо решил он, когда смог успокоиться. — «Этому не бывать!» Адам достал записку Максимилиана и спрятал её под матрас, туда, где был и дневник. Франсуа вернулся из столовой и был встревожен тем, что он увидел. Адам отпрянул от своей кровати, он был сам не свой. Франсуа давно уже знал, что он там что-то прячет. Он видел пару раз, как тот читал тетрадку или книжку и как потом украдкой хоронил её под матрас. Но у него никогда не было соблазна лезть в чужие дела. «Красные глаза. Он плакал? Из-за меня?!» — Адам. — Не сейчас. — Он отвернулся. Зазвенел колокол на построение, кадеты повалили из столовой на плац. Адам мгновенно вышел. Он спешил перехватить младшего Гранта. Совсем ненадолго он вырвал его из толпы и, прижав к стене, прошептал: — Мне есть ради кого жить, в отличие от тебя. Поэтому либо ты оставишь в покое меня и моих друзей, либо комендант получит доказательство того, что его сын нарушает законы не только академии, но и Англии. — После он его отпустил. — Трусливый щенок, — прошипел Макс. Но драки не завязалось, оба они только отбыли наказание, а теперь Максимилиан из-за своей горячности и страсти к схваткам оказался в опасном положении. Если его отец прознает о таком, страшно подумать, что он с ним сотворит, карцером тут не отделаешься, а пост коменданта навсегда уплывёт из надежд Максимилиана. Читая все эти переживания в лице и реакции оппонента, Адам воистину восторжествовал. Сработало, теперь его чести и его тайнам ничего не может угрожать, в его руках оказался даже этот вездесущий выскочка. *** Казарма была пуста, однако граф этому был даже рад. У него была возможность осмотреться. Скромная небольшая комната, которую делил его сын со своим новым другом, сияла чистотой, сразу было видно, что в академии крайне требовательно относятся к чистоте и аккуратности. Всё было по-спартански скромно. Небольшое и единственное окно выходило на плац, где шло построение. Письменный стол из тёмного дерева, как и вся прочая мебель, стоял у окна. На нём аккуратно высятся учебники, хрустальная чернильница, в ряд разложены письменные принадлежности. В ящичках не было ничего, кроме учебников и черновиков-конспектов, пара сломанных перьев и сургуч. Одинокое кресло у окна, две деревянные кровати и шкаф — вот и вся обстановка. Граф сразу определил, где спит его сын: возле спинки одной из них, в ногах, стоял знакомый кованый платяной сундук. Кроме того, эта сторона комнаты была более обставлена книгами. Франсуа всегда тяготел к книгам и наукам, этого было не отнять. Граф медленно прошёлся по комнате, раскрыл пару книг, вернул их на место. Сундук его сына не трогал, а вот другой — открыл. Смотреть тут особо не на что. Барон крайне скромен в запросах. Рубашки, пара камзолов, китель, бельё. Это было неинтересно. Ни одна вещь в комнате не говорила ему ни слова о её загадочном владельце. Он разочарованно уселся в кресло, положа ногу на ногу, перебирая трость. Ни пылинки. Постели идеально заправлены и ровны, не считая края покрывала на одной из них. Он угодил под матрас и как-то выбивался из общего идеального контекста. Трость графа приподняла матрас, обнаруживая кое-что, не предназначенное для чужих глаз. Небольшая книга, исписанная спешным, сбивчивым почерком, — дневник. Вот это уже вызвало в графе неподдельный интерес. Тонкие губы расползлись в хищной ухмылке. *** В это утро на строевой подготовке новобранцам объявили, что «благодаря» провинившимся драчунам до самого обеда все курсанты первого курса обязаны отрабатывать строевой шаг, а затем ещё и пробежать десять кругов по периметру территории академии. Что и говорить, радости это никому не добавило. — Я сейчас помру, ей-ей, помру… — причитал Джон, пытаясь отдышаться на шестом круге. — Угораздило вас сцепиться, МакКинзи! Проклятье на ваши дурные головы! Франсуа бежал чуть позади Адама, с ним рядом кряхтел Сев. Он был одним из немногих, кто не роптал, а просто делал то, что требовалось. Он, конечно, был не рад такому наказанию, но смотрел на всё объективно и не считал, что Адам поступил скверно: — Поделом. Максимилиан — как гнойный нарыв, давно надо было его вскрыть. — Верно говоришь! — поддержал бегущий рядом курсант. — Крепись, скоро обед, мы уже близки. — Адам повесил себе на плечо руку «Великана», как ребята уже прозвали Джона за внушительные габариты его тела, и потащил его дальше. Смотрелось это странно, словно побитый Давид решил понести Голиафа. Франсуа заметил, как Адам избегает его. Стоило им поравняться, как тот пускался быстрее, хотя уже был чертовски уставшим. Один раз он оступился и едва устоял на ногах, Франсуа успел придержать его под локоть, но вместо слов благодарности тот остервенело вырвался и побежал дальше. Из сил выбились все, к финишу половина тащилась буквально на коленках, получая нелестные посулы Деконтрэ, который в своё удовольствие разъезжал по растянувшемуся строю бегунов на вороном коне и то и дело подгонял их, словно стадо овец. — Ну что вы тащитесь как улитки! Вперёд! Иначе добавлю вам ещё пару кругов, если не успеете до обеденного колокола! Колокол прозвенел, все первокурсники валялись и изнывали. Грязные, взъерошенные и потные, они не чувствовали своих конечностей. Деконтрэ был доволен, он справился со своей задачей. Но ему не нужны больные кадеты, поэтому он объявил, что на сегодня занятия окончены и те должны немедленно привести себя в порядок и идти на обед. А после тихо заниматься в своих комнатах, потому что в академию прибыл знатный гость и Грант распорядился, чтобы его удобству никто не мешал. На вопросы, кто этот человек, Деконтрэ с ухмылкой сказал: — Твой отец, Добиньи, тебе повезло. Сегодня остаток дня можешь провести в кругу, более тебе привычном. Удивился не только Франсуа, хотя он как раз испытал куда меньшее удивление, скорее оцепенение, судя по его лицу. А вот Адам зажёгся неподдельным интересом: встретить того человека, из-за которого Франс разорвал их едва начатые отношения. «Вот почему он всё это высказал! Знал о приезде. Видать, боялся, что я опозорю его перед отцом, раскрою наши отношения или окажусь не так манерен и пригож его обществу?» — не дожидаясь остальных, он из последних сил рванул в казармы, не желая больше видеть Франсуа. Пусть тушуется со своим папашей и с теми, кого сочтёт достойным своего общества. Франсуа проводил его тяжёлым взглядом. Нежелание Адама понять его беспокойство о нём вызывало негодование, но злость уже унялась. Он думает не разумом, а чувствами, это было объяснимо. Адам успокоится и наверняка однажды увидит мир и с другой стороны. Франсуа готов был подождать. Однако надо идти к отцу. Курсанты немного завидовали ему сейчас, хлопали по плечу и гоготали, торопили. Наверное, думали, что его ждут отцовские объятия и дивный вечер, полный разговоров о том, как отец гордится сыном, как скучает, а ещё — подарки из дома. Только Сев заметил, что он совсем не рад грядущей встрече. — Если нужна компания, то я могу пойти с тобой, — деликатно предложил он. — Благодарю. Не стоит. — Как знаешь. Отец встретил его сидя в кресле, словно царь на троне. Он уже утомился ждать, это читалось на его сером лице. — Отец. — Ну здравствуй, виконт. — Чем обязан твоему визиту? — Я что, не могу навестить собственного сына? Нужна причина? Франсуа чувствовал себя некомфортно, стоя напротив него, словно он школяр, которого отчитывают за неудовлетворительную оценку и гнусное поведение. Он скрестил руки на груди и подошёл к окну. Смотреть в это ненавистное лицо не было мочи. — Смею предположить, что вы здесь, отец, не оттого, что соскучились по мне. — Ты прав. — Графа умилила маленькая дерзость. «А он возмужал. Всего неделя, а он уже пытается дерзить. Каков. Этот дружок крепко пустил в нём корни». — Я приехал убедиться в том, что в последний наш разговор мы друг друга поняли. — Иными словами, приехали убедиться, что я не сбежал и ваша надо мною власть всё ещё принадлежит вам. — Именно так. — Как видите, я здесь. Верен вашей воле. — Отрадно это слышать, — граф расплылся в улыбке, как кот, которому поставили лоханку отменной сметаны. — Что там за дружок у тебя? Некий юный барон с фамилией МакКинзи. Франсуа замер, но не обернулся. Нельзя было показывать отцу, что эта тема его как-то тревожит. Он сразу догадается и возьмёт это себе на вооружение, как делал всегда. Слабости других — вот его оружие. — Это мой сосед по комнате. К чему этот вопрос? — Мне сказали, что он на тебя дурно влияет. — Не более чем я на него. Вы за мной следите? Граф лишь на секунду замешкался с ответом, Франсуа осенила догадка: — Вы что, действительно за мной следите?! — он повернулся. — Подкупили кого-то докладывать обо мне? — А если так, то что? — граф встал и подошёл к нему. Лицо его приобрело привычную жёсткость и непроницаемость, как маска, за которой не видно ничего — ни любви, ни ненависти. Только глаза смотрели пристально и остро, словно пригвоздили душу, а потом жадно цедили из неё жизнь по капле. — Ты — моя собственность. А я беспокоюсь о том, во что вложился. — Набалдашник трости мазнул по щеке виконта и остановился у подбородка, слегка его поддев. — Вот как. — Именно так. Смотрю, твой сосед действительно дурно влияет на тебя. — О чём вы? — Я не слышу уважения в твоих речах. — Уважение надо заслужить. — Прелестно! — граф упивался. Неужели его сын наконец-то стал достойным противником. Трость опустилась в пол. — Я решу этот вопрос. Адам стоял под дверью и нагло подслушивал. Всё, что он понял, так это то, что отец Франсуа — властный прыщ, один из многих аристократов, ведущих себя высокомерно, и ничего в этом ужасного, всё до боли банально. Он подавлял собственного сына, и это явственно слышно в голосе Франсуа. Не желая больше таиться, он вошёл в комнату на правах хозяина, практически с ноги, и, задрав нос, посмотрел сначала на Франсуа, потом на его отца. Он едва успел забежать в купальни и быстро обмыться, снять накативший на него жар. Но вот слова какого-то графа — и он снова горит. — Адам МакКинзи, — представился он кратко. — Сосед вашей собственности. «Что таращишься?! Да, я всё подслушал, имею право, это моя комната!» — с вызовом посмотрел он на графа. — И не стоит вам так переживать, я никак не влияю на вашего сыночка, он и так достаточно испорчен вами! Франсуа готов был упасть в обморок. Его сердце зашлось в истерике, грозя остановиться. Подслушивал? Зачем? Он растерялся, переводя изумлённые глаза с Адама на отца. Тот тоже был немного удивлён, он не привык к подобному обращению и наглости, но быстро овладел собой и даже ухмыльнулся, про себя отметив храбрость наглого юнца. — Адам, прошу, уйди. — Волнение в голосе Франсуа тут же выдало его. Граф это понял, но сделал вид, что не заметил. Он внимательно рассматривал наглеца, всего, с головы до пят. — Зачем же ему уходить, сынок. Это и его комната. Пусть примет участие в беседе. Я жаждал познакомиться, и вот он, мой счастливый случай. — Шаг за шагом он подходил всё ближе к Адаму, теперь нависая почти что над ним, как ястреб над мышью. Улыбка, колючий взгляд непроницаемо-стеклянных, как у акулы, глаз. — А я смотрю, вас, барон, не особо-то осенили воспитанием в родовом гнезде. — Включился ласково-увещевательный тон. — Надо будет попенять вашему дяденьке за упущение. Подслушивать под дверью, ай-яй-яй… — он цокнул языком, — словно дешёвая кухарка за хозяином. Признаться, я ждал чего-то подобного, так как наслышан о ваших… похождениях и заслугах. Ваша слава вас опережает, барон. Гляжу, вам и медальку дали за смелость. — Набалдашник коснулся ссадины на его лице, да так сильно, что выдавил из Адама шиканье боли. — Оставь его в покое! — Франсуа вклинился меж ними, заслоняя собою Адама, уже видя в отце зреющий плод азарта хищника. Адам играл с огнём. — Полноте, виконт. — И уже суровей: — Мы разговариваем, не мешайся. — Вам медальку похуже дала матушка-природа, — Адам нагло указал на само лицо графа. — Моё воспитание не ваше дело, граф! Тычьте своей палкой в своего сына, ему привычно. — Он распихал семейку Добиньи и принялся рыться в своём сундуке, подыскивая, во что переодеться. Франсуа показалось, что в этот момент он поседел весь. Адам — самоубийца! С другой стороны, он очень рад, что граф наконец-то нашёл достойный отпор. У него самого были связаны руки. Граф даже бровью не повёл, но Франсуа знал, что это видимое спокойствие лишь маска. — Что ж, я уверен, дорогой барон, что ваша напускная дерзость — лишь флёр, прикрывающий вашу глубокую глупость. Академия это исправит. Адам обернулся к нему и без единой эмоции произнёс: — А мне видится глупость в вашей напускной вежливости и попытках воспитывать меня. — Виконт, как уже говорил, я решу эту проблему. Я к Виктору, он ждёт меня. Не провожай. — И, повернувшись к Адаму вполоборота уже у двери, произнёс: — Берегите себя, барон. — И вышел вон. — Всего хорошего, козёл, — пробубнил Адам ему вслед, когда тот уже был за дверью. Повисло молчание, которое прервал Франсуа, набросившийся на Адама как ураган, встряхнул его и зашипел в лицо, забывая о воспитании и такте: — Ты совсем глупец?! Зачем ты раздразнил его, жить надоело?! Я же предупреждал тебя! Осёл упрямый! Почему ты так беспечен?! Бессмертный, что ли?! — Руки убери! — Адам жёстко оттолкнул его от себя. — Мне непонятны твои истерики, хочешь преклоняться перед своим папенькой и сложить на его алтарь всю свою жизнь, так я тебе в этом мешать не буду. А в мою жизнь не лезь, она тебя не касается! — он натянул чистую сорочку и жилет. — Глупец, — уже тише, ловя ускользающий взгляд Адама. Руки Франсуа дрожали. Вот сейчас он был испуган, нет, он был в панике. Было два человека, ради которых он смог заткнуть свою гордыню и свободу отцу за сапог, теперь их стало трое. — Он уничтожит тебя. Ты не понимаешь, с кем связался, насколько жесток и мстителен этот человек. Только что ты поставил под удар не себя, Адам, а всю свою семью. Думаешь, что высокое положение твоей семьи тебя убережёт от него? Он уничтожит их всех, одного за другим, а тебя оставит на десерт, чтоб ты смотрел и мучился, пока не сломаешься или не подчинишься. Думаешь, я просто так… что я трус?! — его лицо пылало, но в какой-то момент его мотнуло, и он едва успел схватиться за Адама, чтоб не упасть. Всё перед глазами поплыло. — Эй! — Адам подхватил его и усадил на ближайшую кровать. — Франс! — лёгкое похлопывание по щекам, приводя того в чувства. — Да что ты так разбушевался, успокойся, вон уже бледный весь. Нечего переживать, нет у меня семьи, все померли от холеры. Есть один дядька, да бог его знает, где он вообще есть… — тут он вдруг осёкся, кажется, за всей своей бравадой он упустил один нюанс. «Граф говорил о дяде барона так, словно неплохо с ним знаком, почему он сказал о дяде, а не о родителях… он знает семью барона лично?» — Тут уже и Адам заволновался. — «Мог ли он знать и молодого барона?» *** Граф был в бешенстве. Только его стальная выдержка не позволила сорваться на наглеца. О, с каким удовольствием свернул бы этому желторотому цыплёнку его тонкую шею! Бесили не только слова мальчишки, но и реакция Франсуа. Сын встал на сторону какого-то там малолетнего барона, которого едва знает, вместо того чтобы поддержать родного отца! Что ж, он тоже пожалеет, придёт время, и он будет молить о прощении… А пока надо срочно изолировать их друг от друга. Чем дольше виконт под его влиянием, тем больше риска, что однажды он отобьётся от рук настолько, что перестанет подчиняться. Граф не мог такого допустить. В его честь устроили ужин и небольшое показательное построение выпускников. Всё было очень мило, однако граф мыслями был не здесь. Он улыбался и хлопал, строил из себя довольного и благодарного зрителя, когда сам готов был блевать от всего этого, настолько ему успело тут осточертеть. Он едва дождался, когда весь этот театр закончился и они с комендантом наконец-то остались одни в кабинете. Грант закурил. — Ты молчалив, мой друг. Неужели разочарован тем, что увидел? — Нет, что ты. Всё было замечательно. Я поражён, как ты управляешься один со всеми этими курсантами, как трудно должно быть держать в узде, чему-то научить. — Признаюсь, это непросто, Эрон. В особенности когда приходится быть комендантом собственному сыну. — Я восхищён. Жаль, во мне нет твоей хватки повелевать их умами и поступками. Я был у сына, видел этого самого парнишку, барона, о котором ты говорил мне. Занятный персонаж. — МакКинзи? Он как раз схватился вчера с Максимилианом… дети. Они приходят сюда в рассвете юности и ещё не умеют усмирять свой пыл чем-то, кроме кулаков. Одно слово — и они тут же взрываются, как порох. Когда-то и мы были такими. — Да. Были. И всё же разговор с ним меня немного встревожил. — Граф сдвинул брови, подался вперёд, изображая нерешительность очень убедительно. — И чем же? Он нагрубил тебе? Сказал что-то лишнее? — И это тоже. Но это не так важно. Дети, сам знаешь, они востры на язык, порой не думают, что говорят, жалеют после. Проблема в том, что Франсуа стал говорить его словами, его речь стала другой. Он стал… распущеннее, бесцеремоннее, был ко мне холоден и отстранён. Он позволил этому юнцу меня выгнать из комнаты, словно я прислуга, смеялся вслед. Он агрессивен, этот самый мальчик. Ты говоришь вот, что даже с твоим подрался. Он, выходит, плюнул на твой авторитет. Даже не остановил его тот факт, что Максимилиан — твой сын. Хочу попросить тебя отселить моего мальчика от него, всё равно куда, хоть на чердак, лишь бы подальше. Мне будет так спокойней. — Право, Эрон. Ты слишком серьёзно это воспринимаешь. Да, мальчики проходят свой путь, прежде чем стать мужчинами, тут они отвыкают от родительской опеки и стараются жить в социуме, среди своих сверстников. Да и Максим хоть и на втором курсе, вовсе ещё не вырос из мальчишества, когда происходят конфликты, почти невозможно выявить виноватого, виноваты оба. Поверь моему опыту, это пройдёт. Отселю я твоего сына от него к другому, и ты думаешь, будет лучше? Уверяю, тут нет ангелов, они все сущие дьяволята! — И всё же я прошу тебя. Уважь давнего друга. — Я не могу поселить его отдельно. Это против правил. Кроме всего, его начнут задирать, он станет отшельником, ты этого хочешь для своего сына? — Он это любит, поверь. Он с детства сам по себе, такой уж уродился. Никто не станет его задирать, а коли станет, ты же сможешь закрыть им рты. Твой авторитет велик, они уважают тебя и внемлют твоим словам. — Нет. Исключено, я выращиваю офицеров, а не кисейных барышень, либо он пройдёт эти сложности, либо не справится. Ты сам его отправил сюда, ты знаешь, что такое военное воспитание. — Если дело встало в деньгах, то я не поскуплюсь. — Да в своём ли ты уме?! Предлагаешь мне взятку?! Знаешь ли ты, что тут учатся не только виконты, но и сыновья герцогов! И это не имеет никакого значения! Мои курсанты все равны, это кадеты. Так было и будет. А если было бы иначе, то и ты в своё время жил бы в казарме на двадцать человек, когда высокие дворяне рассиживались в своих комнатах! Точка, Эрон. — Грант даже поднял голос. Граф сохранил самообладание, вздохнул и развёл руками. — Не сердись, старый друг. Твой гнев уместен, но я лишь пекусь о сыне, как и ты. Я жажду для него только лучшего, как хочет каждый любящий отец. Полагаюсь во всём на тебя. Что ж… — он встал. Разговор был окончен не на приятной ноте. Граф понял это очень чётко и хотел скорее уйти. — Мне пора собираться в обратный путь. Я благодарен тебе за гостеприимство. Не смею больше злоупотреблять твоим временем. Грант кивнул. — Как твой друг, я присмотрю за твоим сыном, но не более того. Он прекрасный кадет, до сих пор успешно со всем справлялся, ты напрасно переживаешь. А его изменения — это лишь взросление. Дети растут, мы стареем, такова жизнь. Я рад был встрече с тобой, старый друг. — Он сердечно обнял графа. — Приезжай почаще, съездим на охоту, тут прекрасный лес. Вспомним старое, и твои тревоги уйдут сами собой. Граф заулыбался. — С большой охотой принимаю приглашение! До встречи. Граф уехал не сразу. Пока готовили экипаж, впрягая посвежевших после отдыха лошадей, он воспользовался заминкой и прогулялся по сумеркам, что уже успели опуститься на академию. Двор и плац были почти пусты. Лишь у его экипажа несколько денщиков болтали между собой. Он шёл вперёд неспешно, гуляя вдоль дорожек, потом свернул за восточный корпус и дошёл наконец до часовни. Дверь была открыта, в стрельчатых оконцах мягко дрожал свет свечей. Входя, обернулся — он был один, двор всё так же пуст. Дверь за графом бесшумно закрылась. *** К вечеру Адам уже сам был не свой от тревоги. Его не покидали мысли, что граф мог знать его секрет и за прошедшие часы легко мог раскрыть тайну коменданту. Почти обречённо он ожидал своей участи, но, чтобы не выдавать волнения только затихшему на своей постели Франсуа, изрядно утомившемуся за этот день, он вышел прогуляться. Вечер был тих и свеж, большинство кадетов, подобно Франсуа, сочли отдых в своих постелях самым приемлемым после утомительного марша. Только особо старательные курсанты типа Вильгельма ещё сидели за книгами. Адам прошёлся по пустынному плацу, мысли о скором раскрытии всё больше овладевали им. Но тут издалека он заметил, как запрягали карету графа, а сам он неспешно пошёл в восточную часть академии. Повинуясь необъяснимому инстинкту, Адаму захотелось за ним проследить, получше рассмотреть без былой пылкости, застлавшей ему взор. Возможно, в словах Франсуа было не столько истерики, сколько правды, или же нет? Чтобы выяснить это, он тихо крался на расстоянии, наблюдал за графом Добиньи, как за диковинным зверем. Вот он дошёл до часовни и чуть не засёк своего преследователя, обернувшись перед входом. Не заметил, Адам едва успел спрятаться за поленницей с дровами, которые использовали для отопления помещений. «Что это, набожный граф решил помолиться перед отъездом?» — он бы и не стал дальше наблюдать, если бы буквально через несколько секунд перед часовней не появился странный человек в чёрном плаще до самых пят и широком висящем капюшоне, скрывавшем его лицо. Он так же озирался, а потом вошёл в часовню. «Кто это такой? Убийца? Преследователь? Откуда чужак на территории академии, почему он следит за графом?» — оружия с собой у Адама не было, но он решил подобраться поближе. «Если это убийца, мешать я ему не стану, Франсуа вряд ли будет горевать…» — он подкрался к высокому витражному окну, в котором не хватало кусочка стекла, взобрался на бочки у стены, чтобы хоть краем глаза посмотреть, что происходит внутри. Пришлось ещё немного подтянуться на руках. Граф и человек в плаще стояли у алтаря, никто никому не угрожал. Говорили они очень тихо, так что Адам, старавшийся удержаться, едва разбирал слова, обрывки фраз, то и дело скатываясь по отвесной стене. — …Ложа высоко оценит эту услугу… — …он же всего лишь дитя… — …мой сын должен быть вне подозрений… «Да что… о чём они, Ложа? Что это? Они говорят о Франсуа?» — он подтянулся на руках вновь и увидел, как граф передаёт человеку в чёрном небольшой конверт. — Вот это будет гарантией. «Гарантией чего?» Человек в плаще принял конверт и молча кивнул. — Моргот, я хотел… «Моргот?» — Адам поморщился от онемевших мышц, и тут его нога соскользнула с камня, он неловко упал на бочки, потом на землю, раздался грохот. Человек в плаще вытащил нож и вместе с графом они кинулись к выходу. «Чёрт! Они точно услышали. Бежать!» — спотыкаясь, Адам помчался прочь со всех ног, не чувствуя самого себя и вновь разболевшиеся рёбра. Граф успел заметить, как тень мальчишки прошмыгнула за корпус с залами для занятий по фехтованию. — Догони его! — рявкнул он своему спутнику с кинжалом. — Поздно, ещё слишком светло, меня могут заметить. — Тогда узнай, кто это и что он видел. Человек в капюшоне кивнул. Адам бежал как сумасшедший, то и дело оглядываясь, и не заметил, как чуть не сшиб Брюса Фэлкона, так внезапно возникшего, как из-под земли, на его пути. — МакКинзи, эй! — Фэлкон ухватил его за плечи. — Куда ты так несёшься?! — Там… там… — замялся он. «Сказать ему, что я видел? Не поверит. Да и что я видел? Я ничего не понял». — Кажется, я увидел призрака! Там, в часовне. — Что? Призрака?! — Фэлкон рассмеялся. — Я так испугался. — Адам пытался отдышаться. — Огромная чёрная тень! — Похоже, ты перетрудился, тебе показалось. Иди-ка отдохни. Выспись как следует. Или пойдём, покажешь своего «призрака»? — Нет! Я туда больше ни ногой! Адам вырвался из его рук и потрусил в казармы. Человек в чёрном, наблюдавший из-за угла, скрыл клинок в полах своего одеяния и облегчённо вздохнул. Убивать мальчишку не придётся, он ничего толком и не увидел.