ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Близилось Рождество. Франсуа и Адам всё своё время посвящали наукам, муштре и друг другу. Никто их не беспокоил, никто не мешал. Даже Дрейк, казалось, смирился и не таил ревностных обид, а стал вести себя с обоими на равных, как со старыми добрыми друзьями, что не могло не радовать Франсуа, не желавшего делить Адама более ни с кем. Также Франсуа и Адам крепко сдружились с Жильбером Деконтрэ, и теперь вся их маленькая компашка, в состав которой входили также Кремер, Сев, Джон и Фэлкон, часто проводила время вместе на зависть остальным курсантам. За минувшие пару с лишним месяцев ничего не произошло, за исключением того, что их денщик Боб скоропостижно скончался. Старик, отмечая своё рождение, напился до беспамятства на деньги, что ему подарили его молодые хозяева, и у него не выдержало сердце. Грант на всякий случай приглашал следователей, но ничего подозрительного ими не было обнаружено. Старик часто не просыхал и очень много курил, все к этому давно привыкли. К тому же на теле, обнаруженном прямо на конюшне, где он давеча гужбанил с товарищами — такими же денщиками и конюшими, — не нашли следов насильственной смерти, а потому ни у кого не возникло сомнений в том, что смерть его была по вполне себе естественным причинам. Старика Бартлетта похоронили за счёт академии, и многие курсанты очень тепло отзывались о нём на похоронах, хотя при жизни едва ли перемолвились парой слов. Адам и Франсуа переживали больше всех, ведь успели прикипеть к нему. Место Боба Бартлетта занял другой работник, и поначалу оба юноши ему не особо доверяли, но потом привыкли. Новый денщик был куда моложе и не такой болтливый, как почивший Боб. Он вовсе не злоупотреблял спиртным, был очень аккуратен и исполнителен, а также не воровал у хозяев табак и мелочь и не задавал лишних вопросов. Мишель Лавиньон был крепок и спокоен, как удав. Казалось, что нет ничего, что могло бы выбить его из колеи и лишить самообладания. — Мишель, — Франсуа аккуратно припечатал сургуч своим перстнем-печаткой и передал ему конверт. — Да, ваша милость. — Будь добр, отвези на почту это письмо. — К чему? — спросил Адам. — В понедельник утром будет почтальон. Чего ты будешь его гонять по такому холоду? — Ничего, сэр. Я всё сделаю. — Это письмо матушке, — пояснил Франсуа. — В последнем письме Ричард писал, что она приболела. Хочу справиться о её здоровье и узнать, как у них там дела. Не терпится, чтобы она прочла, и, если всё ещё нездорова, может, весточка от меня поднимет ей дух и хоть немножко поможет в излечении. — Я с радостью доставлю его в город, милорд. — Франсуа. Не надо церемоний. Здесь все свои! — Франсуа. Сэр. А вам надо ли отправить что вашим родным, сэр Адам? Адам ни разу за это время не отправил ни одного письма своему «горячо любимому дяде». Хотя тот, после письма Гранта, стал исправно высылать деньги своему племяннику, отписываясь скорее формально, чем по-родственному, будто не хотел вникать в жизнь Адама и ему проще было откупиться. Он не справлялся о том, как там поживает его племянник, лишь сообщал, что в поместье дела идут в гору. Ещё из прошлых писем Адам к своей радости узнал, что дядя в последний раз видел барона во младенчестве, а значит, не знает, как он выглядит теперь. В последнем письме Орсино МакКинзи всё же поинтересовался, не собирается ли Адам на новогодние праздники приехать домой и наконец повидаться с ним, а также почему тот до сих пор не написал ему ни строчки. Адам счёл это лишним, но нужно было ответить хоть бы и отказом. Он написал, что рад бы навестить, но в его планах поездка к своему другу. Однако, как только представится возможность, он, несомненно, будет рад повидаться и провести время вместе за каким-нибудь нескучным занятием. Это письмо он сейчас и передал Мишелю. Остального ему не доверял, то было скорее подсознательно, чем обоснованно. Конечно, на Рождество он и не чаял никакой поездки, а хотел провести эти каникулы со своей настоящей семьёй и, быть может, если Франсуа согласится… Но об этом Адам осмелился спросить только когда Мишель ушёл. Он подошёл к Франсуа, сидящему за письменным столом, мягко положил руки ему на плечи и вдумчиво и долго припал к его губам, а потом, смотря в глаза, вдруг произнёс: — А поехали на каникулы к моей семье в Лайтвотер? — К твоей семье? — Франсуа от души удивился. За эти месяцы, хоть он и рассказал Франсуа о том, что у него есть три сестры и матушка в Лайтвотере, и не единожды он их навещал на выходных, но Франсуа никогда не приглашал с собой. То ли стыдился бедности своей семьи, то ли ещё не был готов к тому, чтобы их познакомить. Но теперь он хорошо всё обдумал и решился. — Ненадолго, на пару дней, а потом ты сможешь уехать к своим. Балов я там тебе обещать не могу, да и серебряных ложек тоже, — усмехнулся он. — Но радушный приём и пару дней безмятежности у нас будет. Матушка готовит такие вкусные пироги! Я забью молочного поросёнка для тебя. — Как я могу отказаться от молочного поросёнка? — заулыбался он. — Почту за честь. Я очень хочу познакомиться с твоей семьёй и глубоко убеждён, что ни один скучный светский раут не сравнится с искренностью и неподдельной радостью от встречи с дорогими тебе людьми. Но есть и не очень приятные вести, проигнорировать которые я не могу. — Он опустил глаза. — Отец давеча написал мне, чтоб я к Рождеству был дома, он пригласил каких-то очень важных для него гостей. Наверняка опять хочет похвастаться своим положением и побренчать связями. Это доставит ему большое удовольствие. Я бы с радостью не ехал, но не могу. Да и увидеть матушку и брата я был бы очень рад. Если ты согласишься поехать со мной, я был бы счастливейшим из людей. «Вот это новость! Если я поеду с ним, граф помрёт от злости. Но как хочется познакомиться с его матушкой и братом… а этот высший свет, сливки общества, я опозорю его своими деревенскими манерами. Учитель танцев до сих пор смотрит на мои потуги освоить хоть пару движений, как на чудо». — Франс, — он отпрянул от него и засомневался, — я бы очень хотел узнать твоих родных, кроме несносного графа, но я не придусь ко двору. Боюсь, тебе будет стыдно за меня. — Не говори глупости. Всё будет хорошо. — И все эти манерные разговоры, бесконечные поклоны и ужимки. Я же не смогу. Что и говорить о том, что скажет твой отец на мой приезд. — Поместье — и мой дом, и я волен приглашать кого захочу. Ему придётся потерпеть, если он так хочет меня там видеть. — Прошлая наша встреча с ним была совсем недружелюбной. — На людях он не посмеет вести себя столь же грубо и будет соблюдать приличия. Он тот ещё притворщик. Нам нечего опасаться его гнева, пока вокруг полно людей, и мы не станем задерживаться надолго, уверяю. Адом помялся, но соблазн был велик. — Хорошо. Но тебе придётся меня хорошенько поучить манерам сегодня ночью. — Он хитро улыбнулся и сел на колени Франсуа, объяв его бёдра своими, наклонился к его уху и прихватил губами кончик мочки виконта. За эти месяцы юный барон многому научился в любовных утехах и точно знал, как одним жестом распалить страсть Франсуа. Ему это удалось. Франсуа сжал его ягодицы и с пылом ответил на поцелуй. Минуты их единения стали для него настоящим блаженством. С каждым днём он всё больше уверялся в том, что их с Адамом свела судьба, не иначе. Всего несколько месяцев назад он не мог и подумать, что обратит свой взор на другого мужчину и уж тем более захочет отдать ему своё сердце. Он не спешил говорить о чувствах, хотя знал, что Адам очень ждёт этих слов, но сперва он был не уверен, что то, что возникло так нежданно, и есть любовь, воспетая поэтами и писателями сотни тысяч раз в своих бессмертных трудах. Затем пытался разобраться в себе. Он хотел убедиться, что чувства Адама столь же сильны, как и его влечение, а потом решил, что дождётся подходящего момента и скажет ему о своих чувствах. — Не дразни меня. В любой момент могут зайти ищейки, проверяющие перед ночью казармы. В коридорах и правда послышался стук сапог и недовольные голоса кадетов. Молодые люди уже давно привыкли к вечерним и утренним обходам, призванным проверять идеальный порядок в комнатах, усердие в выполнении домашних заданий и благочестие, а также ради изъятия подозрительных и запрещённых вещей, таких как книги сомнительного содержания, гравюры, изображающие неприличные вещи, азартные игры и алкоголь. Всё это было строго запрещено в стенах академии, но от этого ещё более желанно среди курсантов и офицеров. Они всё равно умудрялись всякий раз проносить эти вещи и прятать в новых местах. Поэтому инспекторам приходилось применять недюжую сноровку и смекалку, чтобы рассекретить новые «тайники». Франсуа вовремя успел отпрянуть от Адама и привёл себя в порядок, когда к ним заглянули. Во главе сегодняшнего обхода был Шон Бреннан. Франсуа не очень любил этого старшекурсника. Недалёкий и задиристый молодой бычок, упёртый и любопытный, пылкость которого распространялась только на драки, скачки и ставки в карты, он так и не стал теплее относиться ни к Франсуа, ни к Адаму. А уж после того, как Адам на уроке фехтования выбил у него саблю из рук, а Франсуа обскакал, он и вовсе держал на них стойку и пытался задеть всякий раз, как только видел. Дядька как-то рассказывал, что он сам родом из бедной семьи и всю жизнь тяготится этим. Оттого и ненавидит всех аристократов. Он специально пошёл в конвоиры при академии, чтобы принижать их при любой возможности и указывать, что он и без титула и наследства может хорошо на них отыграться. Он был самым ярым «искателем сокровищ» при обходах. Ещё бы, всё, что находил, — он оставлял себе! Бреннан хитро прищурился, вошёл с ноги, без стука, словно к себе в комнату. — Что, дармоеды, всполошились? — и сразу пошёл на Адама. — Глаз-то как горит. Пил? — он принюхался, но, к его сожалению, вином от Адама не пахло. «Вечно он некстати», — нахмурился Адам. — Шон, даже не думай, у нас ты ничего особенного не найдёшь. — Для тебя я не Шон, а мистер Бреннан. Франсуа не желал перепалок между ними. — Мистер Бреннан. Если вы закончили, то мы хотели бы готовиться ко сну. Завтра рано вставать. Тот недолго зыркнул на Франсуа. — Ой, мы вас отвлекаем, ваша светлость? — ерничал он. — Простите великодушно! Помочь вам переодеться или подтереться? МакКинзи справится с этой задачей? Франсуа буквально заставил себя сдержаться, чтоб не заехать по наглой физиономии Бреннана. — Сэр, пусто. Всё в порядке, — доложили ищейки, прошерстив всё в комнате и ничего не найдя. Адам сложил руки на груди и с раздражением добавил: — Тебе пора, мистер Бреннан, или всё же поможешь подтереться? Бреннан раздул ноздри и подошёл к Адаму вплотную, настолько, что тот почувствовал его несвежее дыхание. — Не забывайтесь, мистер МакКинзи, если не хотите провести ночь не под тёплым бочком Добиньи, а в холодном карцере. Конечно, по академии давно расползлись домыслы и кривотолки об их слишком крепкой мужской дружбе, и хотя никто до сих пор не смог уличить их в чём-то провокационном или противоестественном (поскольку они были крайне осмотрительны и осторожны), это не отменяло того факта, что они были близки, везде ходили вместе и продолжали фразы друг друга, словно старая супружеская пара. Друзья, не зная сути, подтрунивали над ними, но то было без злости, а потому юноши не спешили защищать свою честь, а лишь от души смеялись. Кто-то осмотрительно избегал их компании, боясь навлечь на себя тень подозрений быть причастным к неподобающим связям, кто-то тихо осуждал, кто-то завидовал. — Спокойной ночи, сэр Бреннан, — поставил точку Франсуа. — И вам. Милорды. Шон и его волчата вышли вон, не потрудившись закрыть за собой дверь. В дверях они разошлись с Лавиньоном, который проводил их цепким взором до угла. — Всё в порядке? — поинтересовался он, видя мрачные лица мальчишек. — Да. Насколько это возможно. Шон много себе позволяет. Ты отправил письма? — Да. — Отлично. Благодарю. Ступай. Лавиньон посмотрел на Адама. — Всё в порядке, доброй ночи, Мишель. — Адам устало бухнулся на кровать, когда к ним в комнату ввалилась следующая порция посетителей. На этот раз это были Сев, Джон и Жильбер. Входили они совершенно беспардонно, даже без стука. — А ты чего развалился, уже спать?! — недоумевал Джон. — А мы вот пришли обсудить завтрашний бал! — Чего обсуждать? — нахмурился Адам, понимая, что теперь полночи придётся слушать, как они собираются окручивать благородных девиц. Ребята были взбудоражены и вдохновлены. Девушек в академию допускали только один раз в год, на ежегодный предрождественский бал. К этому времени могли прибыть и родные молодых людей. Некий ритуал знакомств будущих союзов дворянских семей. Этому уделялось всегда много внимания. Парней усиленно готовили к танцам, прививали им манеры подобающего обращения с дамами, а заодно давали немного развеяться. Родители отроков же имели возможность встретиться со своими детьми, а затем забрать их на каникулы домой. Кроме всего, тем, кто не имел дворянского происхождения, давалась возможность завести полезные связи. На таком вот вечере в далёком прошлом отец Франсуа повстречал свою будущую супругу. Адама всё это совершенно не интересовало, ведь он не мог пригласить сюда свою настоящую семью, а мыслей о девицах благодаря Франсуа не было вовсе. Он воспринимал это мероприятие как вынужденное и всем сердцем желал, чтобы оно поскорее прошло. Тем паче, что после они с Франсуа отправятся в Лайтвотер. Полночи парни обсуждали, кто будет на этом балу. Кто-то уже был знаком с некоторыми девушками, другие пытались себе представить, как встретят там любовь всей жизни. Адама мутило от этих подробностей, он видел, что и Франс скорее терпел, чем поддерживал беседу. А когда мальчишки наконец угомонились и ушли, Адам осторожно спросил: — А на балу будут девицы, с которыми ты имел отношения? — Вряд ли. — Франсуа понимал, почему он не хочет туда идти, но развеяться было нужно. Нельзя давать лишнего повода для сплетен. Он тайком приготовил для него рождественский подарок, но хотел вручить его в Лайтвотере. — Отец, конечно, таскал меня по балам и приёмам изрядно и выставлял там как породистую лошадь, на которую можно сделать хорошую ставку. За каждым моим шагом тщательно следили, поэтому в моей жизни было не так много женщин, как ты уже наверняка себе напридумывал. И не все они знатного происхождения. — То есть дворянки всё же были, — пробубнил Адам недовольно. — А что, ты не чувствуешь себя уверенным настолько, чтоб держать конкуренцию тамошним красоткам? Губы Адама сжались, он зло прищурился. — И зря. Смею тебя заверить, что буду смотреть только на тебя. Это барона устроило. «То-то же!» — Уж я об этом позабочусь. Иди-ка сюда, Казанова. — Он прикусил край губы и притянул к себе Франсуа за завязку на его штанах, отчего та моментально разошлась. На сегодня посетителей больше не ожидалось, и остаток ночи был предоставлен только им двоим. — Подожди, — прошептал Франсуа, нехотя высвобождаясь из его объятий. — Я подопру дверь. *** Бал проходил в главном здании академии, в зале для приёмов особо важных и почётных гостей. Здесь принимали герцогов и герцогинь, принцев, сам король Вильгельм бывал не раз! Зала была прямоугольная, мраморные колонны подпирали высоченные, словно во дворце, потолки по периметру залы, в центре которой паркет был выложен в огромный идеальный круг, узором похожим на лучащееся солнце. С расписанного сценой сражения потолка ярусами спускались огромные позолоченные люстры, привезённые из Италии, увешанные ровными рядами пестрящими гранями хрустальными каплями, преломляющими мягкий свет сотен свечей. На стенах, выкрашенных в изысканный коралловый цвет, висят портреты полководцев и королей, восседающих на своих боевых конях с оружием наголо, а также вывесившие все свои знаки отличия лорды, знатные вельможи и отличившиеся своей доблестью генералы. Большие округлые стрельчатые окна слегка прикрыты тёмно-бордовыми тяжёлыми шторами с золотыми шёлковыми кистями, ламбрекены которых украшал герб академии. В углу залы стоит рояль, за которым уже сидит миловидная брюнетка, ей вторят флейта, скрипки и виолончель. Зал полон гостей. Шелест юбок вплетается в тихие разговоры и сдержанный смех, звон бокалов. Дамы пестрят нарядами и красотой не только перед мужчинами, но и друг перед другом, стараясь затмить других своей красотой. Всюду блеск украшений, цветы. Длинный праздничный стол, ломящийся угощением, накрыт в соседней зале. Лакеи в нарядных ливреях прислуживают гостям, предлагая аперитив. Мужчины во фраках выглядят очень солидно, даже если этот самый фрак у некоторых никак не сходится на животе. Юноши-курсанты академии в торжественной ало-белой форме с золотыми вышивками, в белых штанах и начищенных до блеска сапогах. От прочих гостей их отличала не только форма, но и юность, не пресыщенная подобными торжествами, горящие глаза, блуждающие по юным благородным прелестницам, также вырвавшимся из плена своей школы. Девушки прятали улыбки и краснеющие щёчки за веерами, щебеча меж собой как птички, бойко обсуждая приметивших их кавалеров. — Ох, вот та в персиковом платье будет моя! — шёпотом застолбил Кремер одну из девушек. — Так нечестно, ты выбрал лучшую! — так же шёпотом запротестовал Джон. — Лучшее для лучших, мой друг, — парировал Кремер. Парни разошлись по сторонам, прилипая к своим семьям. Кого-то родители радостно нахваливали, других заставляли выправиться и держать осанку, третьих встречали сдержанно. Семья Франсуа не прибыла, поэтому они с Адамом стояли отдельно. Адам покусывал губы и отмечал девчонок, которые посмели таращиться на его возлюбленного. А таких было немало. Также он отметил высокого темноволосого мужчину средних лет, внимательно наблюдающего за ними. Его пронзительный, слегка угрюмый взгляд не сходил с Адама и Франса уже несколько минут кряду. Стало не по себе. Стоило Адаму посмотреть в его сторону, он приветливо кивнул. — Это ещё кто? — шёпотом спросил он у Франса, предполагая, что тот точно знает всё дворянство Англии. — Понятия не имею. Я не могу знать всех, кто… Но не успел Франсуа ответить, как к ним подпорхнула женщина в годах, явно пытающаяся не сдавать позиций и прощаться с давно минувшей молодостью. С ней об руку шла юная темноволосая девушка в светло-зелёном парчовом платье. По явному сходству черт лица и мягкому тёмно-карему взгляду сразу было понятно, что это мать и дочь. Их сопровождал мужчина с солидным животом и таким же внушительным вторым подбородком. Франсуа сразу узнал их. Он и рад этой встрече, и раздосадован ею. — Ваша светлость. Герцогиня. Леди Генриетта. — Франсуа почтенно поклонился герцогу и его супруге, про себя отметив, что юная Генриетта стала ещё красивее с их последней встречи. Встретившись с Франсуа взглядом, она смущённо и в то же время радостно заулыбалась, подала ручку для поцелуя. — Юный виконт! Вы стали завидным женихом! — проговорил герцог, а затем посмотрел на Адама. — Герцог Артур Добиньи, — представился мужчина, — моя жена герцогиня Анастасия и наша прелестная дочь Генриетта. — Барон Адам МакКинзи, — хмуро представился Адам, примечая, как смущённо глазеет на Франсуа девушка. — Рад знакомству, дорогой барон. — Затем всё внимание вновь обратилось на Франсуа. — Как ваш папенька, дражайший, я слышал, он не смог тут быть из-за болезни вашей матушки? Позвольте посочувствовать. Так жаль, так жаль… — наигранный вздох. — Благодарю за заботу, Ваша Светлость. Всё хорошо. Матушке куда лучше, но отец решил поберечь её и оставил дома, составив ей компанию. — Что ж, и верно. Передайте ей мои пожелания скорейшего выздоровления. — Непременно. — Вы так возмужали, я едва узнала вас! — молвила герцогиня, неприкрыто внимательно рассматривая виконта с головы до ног, оставаясь крайне довольна увиденным. — Если бы не Генриетта… она тотчас вас признала, да, милая? Генриетта зарделась и деликатно улыбнулась. Адама замутило, он стал переминаться с ноги на ногу, а тот мужчина всё не сводил с них глаз. «Что он таращится?» И будто бы услышав его мысли, мужчина с бокалом вина направился прямо в их сторону, встал возле Адама и произнёс приятным баритоном: — Добрый вечер, господа, — поклон. — И дамы. Барон Орсино МакКинзи, — представился мужчина. Тут Адам онемел. Он смотрел на мужчину снизу вверх, так как тот был на полголовы выше, его губы немо открылись и так же беззвучно закрылись. Франсуа забыл моргнуть. — Дядя Адама, — уточнил он. — Вы, герцог, надо признать, прекрасно выглядите в окружении прелестных бутонов из вашего сада. — Не припомню, где мы виделись? — В Лондоне, герцог, на одном закрытом приёме, у одного небезызвестного маркиза, я имел честь наблюдать вас этим летом. В этот момент глаза герцога округлились, полные щёки налились румянцем, он закашлялся. — Простите. Не припомню, должно быть, вы путаете. — Вполне возможно, столько встреч, что я мог бы и напутать. От Франсуа не укрылось, что герцог встревожен этой встречей, из-под его напомаженного парика скатилась струйка пота. — Что ж, рад встрече, виконт, милорды, — герцог решил ретироваться, — Анастасия, дорогая, пойдём поздороваемся с комендантом Грантом и его дочкой. Генриетта, ты идёшь? — обернулся он на запнувшуюся дочь. Ей не хотелось уходить от Франсуа, так хотелось поговорить с ним. Орсино деликатно скрыл ухмылку в глотке вина. Конечно, он не ошибся, и герцог действительно участвовал в той вакханалии, что летом устраивал маркиз Далтон. Орсино забавляло ставить таких особ в неудобное положение, а потом наблюдать, как те выкручиваются. — Да, отец, — нехотя отозвалась Генриетта. — Виконт Добиньи. — Да? — Не сочтёте ли вы за дерзость, если я приглашу вас на следующий полонез? — с надеждой спросила она. — Конечно нет, — улыбнулся Франсуа, и эта улыбка была искренней. Он снова приложился к её ручке. — Я к вашим услугам. Адаму значительно подурнело от всего происходящего — внезапное появление дяди, тошнотворные милования Франсуа с маркизой. Он поправил ворот, казавшийся таким тугим. — Простите, мне нужно на воздух, — произнёс он. — Я составлю тебе компанию, Адам, — тут же отозвался Орсино и, поклонившись оставшейся парочке, поспешил вслед за племянником. Когда они вышли из душных залов во двор, Адам часто задышал, обмахиваясь. — Что-то не так, дорогой племянник? Ты бледен. — Поинтересовался Орсино и протянул ему бокал с вином. — На вот, полегчает. Адам выпил его залпом. Барон довольно отметил про себя, что мальчик на удивление прост в своих манерах. — Всё хорошо, я просто не ожидал такой внезапной встречи. — Он украдкой принялся разглядывать. — Как мне лучше к вам обращаться? — О, не стесняйся, я не так стар и не так повёрнут на титулах. Можешь звать меня дядей… или Орсино. Смотрю, и ты не любишь этих сборищ? — про себя барон отмечал черты юноши довольно аристократичными и приятными, отчего-то это словно тешило его самолюбие. — Всё верно, это мне не близко. А вы отчего так внезапно приехали? — Я подумал, что уделяю тебе слишком мало внимания, я твой опекун, но мы не виделись с тех пор, как ты был вот такого размера, — он показал руками. — Ты лежал на руках твоей прекрасной мамочки и требовал её великолепную грудь… — барон всмотрелся вдаль, будто вспоминал этот момент. Адаму стало неудобно, слишком откровенно тот говорил о жене своего брата. — Да, с тех пор я изменился, — прошептал Адам, на что Орсино рассмеялся. — И признаю, ты вырос в весьма завидного юношу. У тебя мой характер, стать и зелёные глаза твоей матери. И совершенно ничего от моего старшего братца! «Нет сомнений, этот бунтарь — моя кровь!» — Забавно, — нервно усмехнулся Адам. — Как же так? — О, когда-нибудь я расскажу. А сейчас тебе нужно пережить эту ярмарку тщеславия, и впредь я обещаю тебе, что буду гораздо ближе и чаще с тобой видеться. — Это вовсе не обязательно, я не хочу вас утруждать… — Это моё желание! И точка! — он строго посмотрел на племянника. Тон его был слишком резок, но потом он исправился и мягко добавил: — Мне это будет приятно. *** Черрити была сегодня просто очаровательна. Взяв от отца и матери только лучшее, она блистала на вечере, ловя восхищённые взгляды кавалеров и завистливые взоры подруг. Девушка не была тщеславной и не стремилась купаться в общем внимании, однако положение её отца как устроителя бала обязывало быть приветливой и милой, что некоторые молодые люди понимали как лёгкое кокетство и пытались ухлёстывать за ней, хотя девушка никому не давала авансов. — Дорогая, он не сводит с тебя глаз. — Да пусть хоть сломает их. — Черрити натужно улыбнулась очередному графу, отвесившему ей комплимент. Она отказала ему в танце, сославшись на мигрень. Подруга отчитала её: — Не будь столь жестока! — Он женат. То, что его жена не здесь, не делает его завидным женихом. — Тут ты права. А это кто? — указала она на идущего прямо к ним младшего Кремера. — Нет, только не это, — взмолилась небесам Черрити, слишком хорошо знавшая этого юношу. — Что такое, дорогая? — Этот самовлюблённый нарцисс — Густав фон Кремер. — О! Тот самый?! Сынок немецкого герцога фон Кремера, владельца рудников, бессчётного листа угодий, поместий и судоходной верфи? — Он самый. Тем временем Кремер подошёл к девушкам, держа в одной руке бокал с недопитым шампанским, а в другой мусоля сочную вишенку. — Миледи. — Он поклонился, но скорее из вежливости. — Черри, ты просто богиня сегодняшнего бала. Звёзды в стыде должны упасть в море, ведь ты сияешь ярче всех. — В довершение он, отклячив пухлые губы, вложил ягоду между ними, пошло втянул её в себя и страстно прожевал, словно делая намёк. Черрити покривилась, но изобразила подобие улыбки. — Не переусердствуйте с вишней, милорд. От вишни бывают запоры, — пикировала она. — Учту, — улыбнулся Кремер. — Не желаете потанцевать со мной? — Извините, я натёрла ногу бальной туфелькой, вынуждена отказаться от вашего столь заманчивого предложения. Можете пригласить Марию. Она будет счастлива, не так ли, дорогая? Та просияла. Ещё бы она была против! Такой завидный кавалер! Однако он сам не очень был готов к такой подмене, и всё же кивнул, беря девушку за руку и уводя на центр залы, где уже собирались пары к вальсу. Он и Мария встали рядом с Франсуа и Генриеттой. Кремер, увидев его с очаровательной спутницей, подмигнул виконту, кривенько улыбаясь, одобряя его выбор. Полилась музыка, вовлекая партнёров в тягучий вальс Моцарта. К тому времени Орсино со своим племянником вернулись в бальный зал. Адам заметил, что у барона обширные связи и довольно ощутимое влияние. Многие сливки общества не только относились к нему с почтением, но и, казалось бы, необъяснимо побаивались. А порой учтиво избегали долгих светских бесед в компании своих семей. — Вы, дядя, должно быть, обладаете немалым влиянием, помимо внушительной внешности? — спросил Адам, но тут взгляд его пал на кружащиеся в танце пары, и он заметил Франсуа с Генриеттой. На лице виконта играла улыбка, ему определённо доставляло удовольствие общество этой вертихвостки-маркизы. Они так гармонично смотрелись, что Адам, поглощённый этим зрелищем и возрастающей ревностью, уже не слышал ответа Орсино. Всё вокруг перестало для него существовать, кроме этой танцующей пары, до тех пор, пока Орсино не звякнул бокалом о бокал Адама. — Что, тебе понравилась эта маленькая маркиза? — спросил он, заметив пристально напряжённое внимание в лице племянника. — А… нет, я просто задумался, — отмахнулся Адам, тут же отводя взгляд, но ревность уже окрасила его щёки гневным румянцем и заставила сжаться кулак. — Не стоит скрывать естественных желаний, Адам. Будь я моложе и на твоём месте, я бы тоже желал овладеть этой малышкой. — Да вовсе я не желаю! — вспылил неуместно громко Адам и тут же осёкся под взорами близ стоящих. — Тише ты, — улыбнулся барон. Его забавляла юношеская пылкость Адама, он тут же проводил параллель со своей молодостью и приятно находил сходство. К своему же удивлению, барон Орсино МакКинзи впервые находил в себе желание быть не только формальным опекуном, но и стать настоящим отцом, воспитателем и ориентиром этому мальчишке. «Что это, я старею, или во мне играет наша с ним общая кровь? Вот, стало быть, как ощущают себя отцы». Ему хотелось его опекать, показать ещё неопытному птенцу все прелести огромного мира, дать ему больше, чем когда-то было у самого Орсино. Может быть, даже сделать из Адама своё достойное продолжение, которое будет вместе с ним держать этот порочный высший свет в своих руках и вертеть себе в угоду. Было ли это зарождением отцовских чувств в привычном их понимании или же просто новый интересный опыт, всего лишь неизведанная до сих пор игра? Орсино было интересно, к чему его может привести такое опекунство. — Если она тебе нравится, она будет твоей. «Я об этом позабочусь». А сейчас, чего ты стоишь столбом? С тебя глаз не сводят добрая дюжина местных красоток, пригласи какую-нибудь на танец, повеселись, разгони кровь, ты ведь молод! — Я не хочу танцевать, я хочу уйти, — он отставил бокал на поднос проходившего мимо слуги. — Уйти и показать свою слабость? Нет, Адам, затанцуй всех красоток, привлеки к себе ещё больше внимания, покажи этой даме, что ты востребован, — зашептал он наставление. — Заставь и её обратить свой взгляд, заставь её желать быть в центре всеобщего внимания вместе с тобой, а не с этим выскочкой, но сначала как бы не замечай… подогрей её интерес. Адам сглотнул, но что-то в этом было. Да, ему хотелось мести, хотелось показать, что и он вовсе не намерен стоять и страдать, а что вполне себе может так же легко резвиться без единой капли стыда и совести, как Франсуа. — Благодарю, дядя, за наставление, я воспользуюсь советом, — произнёс Адам, чем изрядно потешил самомнение Орсино. Послушный отрок не замедлил и пригласил на танец одну из девиц поблизости. Та с радостью ответила согласием. Они кружились, и он ловил её смущённые, но искрящиеся глаза, позволял себе незаметно прикасаться к её запястьям и щекотно проводить по нежной коже лёгкими намёками. Потом он пригласил другую, чем вызвал расстройство первой. Затем третью, и только когда уже у самого не было сил, остановился, сгребая всех своих спутниц в дружную компанию и шумную беседу в банкетном зале. Он купался в пристальном внимании не только молодых девиц, но и их матерей, некоторые из которых весьма недвусмысленно примечали любвеобильность молодого барона, уже в мыслях примеряя его юное тело на себя. Каждая из женщин в беседе пыталась привлечь его внимание, кто умом, кто глупостью, а некоторые и весьма нескромными намёками. И его внимания хватало на всех и каждую. — Ваша милость, как же тяжело будет вам выбирать себе жену. Столько девушек жаждут вашего внимания, — хохотнула графиня Винсборо, мать одной из девиц. — Вам не стоит торопиться, сначала посвятите свою юность опыту, наберитесь его досыта и затем… — Маман! — недовольно цыкнула её дочь на такой очевидный флирт. Сам Адам настолько растаял в этом искушении и упивался сладкой местью, практически не смотря в сторону Франсуа, или, точнее, делая вид абсолютной незаинтересованности в нём и его спутнице. Орсино тем временем куда-то пропал из бальной залы. Франсуа проводил Генриетту к её родителям, хотя она была готова провести весь вечер в его компании, отгоняя желающих потанцевать с ним дам. Он был предельно вежлив и учтив, однако успел устать от её общества. Девушка была умна и весьма воспитанна, она знала, чего она хочет и как этого добиться, хотя все вокруг продолжали думать, включая её недалёкую матушку, что Генриетта всё ещё несмышлёный нежный ребёнок. Это была их ошибка. Она ослепительно красива в этом платье, выгодно подчёркивающем её стройные формы, и эти густые каштановые кудри, собранные в модную нынче причёску, и эта стать и стыдливо опущенные длинные ресницы, из-под которых она следит за каждым жестом Франсуа. Она успела спросить его об академии и суровых учебных буднях, об его увлечениях и друзьях, о матушке и брате. А больше всего её интересовало, что думает Франсуа о помолвке, которую устроили родители, когда каждому из них не было ещё и пяти. С тех пор много воды утекло, они, конечно, виделись, но не наедине и не так часто, как хотелось бы Генриетте, которая с малолетства симпатизировала своему наречённому, пока не поняла, что он ей небезразличен. Сейчас, увидев его таким возмужавшим и красивым на балу, она только укрепилась в мысли о том, что полностью согласна с выбором её родителей. — Простите, миледи, я оставлю вас ненадолго, мне нужно поздороваться со знакомыми. Моё почтение. — Возвращайтесь поскорее, Франсуа. — Постараюсь. Он отошёл и выдохнул, ища глазами Адама. Он потерял его из виду сразу, как Генриетта потащила его танцевать. Ему недолго пришлось искать. Юноша был окружён целым цветником из благородных девиц. Он был на высоте, и леди буквально рвали его на части, жаждая внимания. Ещё бы, он так красив и юн! Франсуа поймал себя на том, что его точит ревность. Он не хотел выказывать её уж слишком яро и сперва просто наблюдал, перекидываясь мимоходом парой дежурных фраз с гостями из числа знакомых. Но когда графиня Винсборо позволила себе лишнего и многозначительно коснулась его запястья, объявляя тем самым свои намерения и готовность с ним уединиться, он не выдержал и вмешался. Утянул Адама под руку. — Дорогие леди, позвольте мне похитить у вас своего друга, ненадолго. Негодованию дам не было границ. — Виконт Добиньи, как можете вы так с нами? — Ах, как же так, мы только начали веселиться! — Милый барон, возвращайтесь скорее, мы ждём вас! — Я вернусь, дамы! — только и успел весело отозваться Адам. — Да-да! Возвращайтесь скорее, оба! Франсуа уж больно настырно тащил его, то и дело подёргивая за руку к себе, словно он был его провинившимся непослушным младшим братцем, позволившим себе неподобающее поведение в обществе. Он вытащил его прочь от этого сборища, на улицу. — Да что ты так вцепился, больно же! — Адам наконец одёрнул свою руку и потёр онемевшее запястье. О да, он видел это негодование и недовольство в лице любовника, но это было истинным бальзамом на его душу. «Вот видишь, я тоже могу причинить тебе боль! И буду отвечать тебе тем же всякий раз, как только ты себе позволишь быть с кем-то другим дольше, чем я тебе позволю сам!» — Что случилось? Веселье только началось, а ты утащил меня сюда, зачем? — он оглянулся по сторонам, не было ли кого поблизости, но Франс уволок его достаточно далеко и укромно, в уединённый угол, словно хотел напрочь закрыть ото всех и каждого своё сокровище. — Я хотел дать тебе передохнуть немного. Ты так увлёкся, что собрал вокруг себя половину школы благородных девиц и их матерей. — Он выдавил улыбку. — А с чего ты взял, что я устал? — недовольно отозвался Адам. — Скажи спасибо, что я тебя увёл, иначе сейчас ты был бы уже в крепких лапах графини Винсборо, которая точно бы тебя не отпустила до самого утра. Я вижу, ты освоился и чувствуешь себя крайне вольготно в окружении красоток. Присмотрел уже кого-то? — Не успел! Выбор был так велик, что я, в отличие от тебя, немного растерялся. Но твоя маркиза мне тоже пришлась по вкусу, так что я не прочь, если ты поделишься! — выпалил он ему в лицо. — В чём дело, Адам? Ты делаешь это нарочно? — виконт начинал злиться. — Пытаешься добиться моей ревности? Что ж, ты преуспел. И не надо тыкать мне Генриеттой. Мы обручены с младенчества, и то был не мой выбор! Я лишь проявил учтивость и подарил ей танец, тогда как ты «строишь кур» целой толпе женщин и ведёшь себя словно… купец на ярмарке, который никак не определится с выбором! — Ах, так вы ещё и обручены?! — взревел Адам. Его кулаки крепко сжались, создалось такое напряжение в теле, что ему казалось, будто он вот-вот взорвётся. — И чего ты ждал, что я буду молча смотреть, как ты крутишь шашни с этой вертихвосткой, лыбишься ей как идиот, целуешь её руки и принимаешь её флирт за должное?! Так вот, я не буду на это смотреть! Вперёд, возвращайся к ней и можешь ублажать её всю ночь, и не смей мне запрещать делать то же самое с кем и когда я захочу! — пожалуй, он даже сорвался на слишком громкий тон. Тяжело дыша, он было замахнулся кулаком на Франса, но опустил его. — Ты негодяй, — сказал он тише и отвернулся от Франса. — Ты обещал быть со мной, не смотреть ни на кого другого. Пустослов! Лжец! Истинный Добиньи, как и твой отец! Франсуа не ответил ему. Он был глубоко оскорблён его словами. Он понимал ревность, но не заслужил такой обиды. Виконт молча вернулся в зал. Бал ему больше не был интересен. Настроение безнадёжно испорчено. Он хотел засвидетельствовать своё присутствие ещё недолго и улизнуть до того, как всех пригласят к столу. — Франсуа, чего такой понурый? — Жильбер Деконтрэ подошёл к нему и подал бокал. — Где же та красавица, которую ты кружил в танце? — Не напоминай. Прошу. Я уже сожалею, что не сказался больным и не остался в казарме. — Полноте. Всё не так и плохо. — Хуже некуда. — Что, Адаму не понравилась твоя… новая компания? — тихо предположил он. Франсуа смущённо отвернулся. Врать Жильберу он не хотел, да и скрываться от него не имело никакого смысла, потому что он однажды увидел их с Адамом целующимися. Он мог выдать их коменданту, но не сделал этого. За это Франсуа был безгранично благодарен. — Он в бешенстве и мучается ревностью. — Понятно. Не грусти. Он отойдёт. Адам — славный малый. Деконтрэ откликнулся на жест коменданта подойти к нему и оставил Франсуа. Грант отошёл с Жильбером от людей, уединившись в его кабинете. — Что там? Что ты видел? — принялся он расспрашивать своего помощника. — Всё весьма странно, — начал Деконтрэ. — Я старался не попасться. Мистер Дориан и Фэлкон вышли следом за бароном МакКинзи, они шли за бароном как тени, и тот даже не оборачивался. Я уж засомневался, в курсе ли он о своих преследователях. Но когда они дошли до часовни, где никого сегодня и быть не может, барон остановился и обернулся. Фэлкон мгновенно пал на колено и склонил голову, Дориан же подошёл к барону и склонился, целуя его руку. — Жильбер замолчал, словно задумался. — Что дальше? — в нетерпении произнёс Грант. — Дориан произнёс странную фразу: «Слуга Розы приветствует Министериум». Барон и Дориан зашли в часовню, а Фэлкон так и остался стоять на колене, вот только он осматривался вокруг, словно сторожевой пёс. У меня не получилось услышать, о чём они говорили в часовне. Но разговор их был недолгим. Вскоре они вышли, произвели очередной поклон и как ни в чём не бывало пошли обратно на бал. Грант вздохнул. Похоже, его опасения оправдались, и теперь он пытался сложить все куски в единую картину. Граф Добиньи, часовня, человек в чёрном плаще, Ложа, слуга Розы, Министериум, барон МакКинзи… Дориан и Фэлкон, выгораживавший его в прошлой беседе. На территории академии была не одна крыса, но каковы были их мотивы, кроме как тайные встречи и неудачное покушение? После прошлой встречи с графом Добиньи пострадал Максимилиан. Что они задумали на этот раз? Почему граф настаивал на отселении Франсуа от Адама, если они заодно с бароном Орсино? — Что всё это значит, сэр? — прервал его раздумья Деконтрэ. — Не знаю точно, Жильбер, знаю только, что ничего хорошего. И что доверять я могу только тебе. Будь осторожен, не подставляйся, никому не говори о том, что ты видел, и о нашем с тобой расследовании. Если Адам в прошлый раз так легко выдал графа, то вряд ли он связан с этими делами, как и виконт, не препятствовавший этому. Но нельзя всё принимать за чистую монету. Будь настороже и отдохни хорошенько на каникулах. Сейчас все курсанты разъедутся, и у меня будет больше времени для правильных размышлений. Деконтрэ согласительно кивнул, и комендант отпустил его обратно на бал. Он поискал взглядом виконта, но его не было видно среди гостей. Только что закончился котильон, и разгорячённые танцем пары отхлынули от центра залы. Жильбер улыбнулся, видя, как Джон, пыхтя как заезженная лошадь, проводит свою спутницу к диванам и обхаживает её. Что и говорить, а он хорош. Девушка явно им очарована. Чуть дальше Сев. Он так и не нашёл себе достойной спутницы, но и не особо переживал по этому поводу и не страдал от одиночества, найдя себе развлечение за интеллектуальной беседой с герцогом Куинсберри. Кремеру всё же удалось завладеть вниманием Черрити, правда совсем ненадолго. Девушка всячески старалась избавиться от его компании, однако это только подогревало в нём необходимость быть с ней. Было заметно, что герцог ей всё-таки симпатичен, однако она крайне холодно общалась с ним, всячески давая понять, что не заинтересована в его обществе. Фэлкон. Он тоже был среди пар. Его спутницей стала миловидная рыжеволосая девушка, имени которой Жильбер не знал. Он деликатно поцеловал своей спутнице руку и откланялся, беря с подноса официанта свежий бокал и жадно приложился к нему. Жильбер вздохнул. Его взгляд вернулся к официанту, мимо которого только что прошёл Фэлкон. Лицо его оказалось знакомым. Он подошёл к нему. — Мишель. А ты что тут делаешь? Лавиньон преспокойно предложил ему взять бокал с его подноса. Жильбер отказался. Выпивки на сегодня было более чем достаточно. — Один из официантов мучается животом, — сказал Мишель, — меня попросили заменить его. — А. Молодец. Ливрея и парик тебе идут. — Благодарю, сэр. *** Пока суд да дело, оставленный и разозлённый Адам решил, что больше не хочет участвовать в этом фарсе. Отыскав на балу своего дядю, он сообщил, что устал и планирует вернуться в казармы. — Так скоро? Да ещё и один? — удивился Орсино. — Неужели ни одна из девиц не пришлась тебе по вкусу? И где ты был? На тебе лица нет. — Всё хорошо, я рад был встрече и знакомству и желаю вам хорошего пути завтра домой. — Адам поклонился и хотел уйти, но дядя схватил его за локоть. — Постой. Ты что же, не поедешь со мной в поместье? Я рассчитывал. — Как раз вчера я направил вам письмо, не зная, что вы уже здесь. Да, я не собирался ехать в поместье, я рассчитываю поехать на праздники к другу. — Какому ещё другу? Адам опустил глаза. К Франсуа он точно теперь не поедет, а назвать кого-то ещё было бы слишком рискованно. Теперь он думал, что на все праздники останется со своей настоящей семьёй, но как это объяснить барону? — Франсуа. — Что было ещё ответить, не станет же он проверять. — Добиньи?! Адам молча кивнул. *** Всех пригласили к столу. Разгорячённые вечером курсанты охотно повели своих спутниц в соседнюю залу. Маркизы, графини, виконты и виконтессы рассаживались по местам, отметив, что Грант не поскупился на вечер и тот выдался на славу. Лилась тихая музыка. Комендант подождал, покуда все займут свои места, встал, держа полный бокал. — Господа. Сегодня мы празднуем не только скорое приближение Рождества. Мы собрались здесь ради чествования юности, доблести и упорства. — Он посмотрел на своих курсантов, которыми был крайне горд. — Многие полагают, что карьера военного — это только ежедневная муштра, послушание и покорность старшим по званию, но это ещё и отвага, самоотверженность, любовь к своей стране и преданность её жителям, их идеалам, желание послужить своей отчизне и сделать её лучше. Каждый кадет, каждый офицер, прошедший обучение в академии, — это непросто солдат своей родины, это образец мужества и достоинства, отваги и чести. Я поднимаю этот бокал за вас, друзья мои, за тех, кто старается каждый день прожить достойно и заслуживает нашего глубокого уважения и пожелания счастья, долгих лет и любви. Пусть Рождество воссоединит вас с вашими семьями, а когда каникулы закончатся, вы вернётесь в стены академии не потому, что так пожелали ваши родители, — он заулыбался, подождал, по зале волной пошёл смех, и продолжил, — а потому, что так хотите вы сами. За вас! Все подняли свои бокалы и отсалютовали. Начался банкет. Официанты сновали от одного гостя к другому, обновляя быстро пустеющие бокалы, поднося блюда. Всё было очень вкусно, шла оживлённая беседа, однако не все были рады. Франсуа, как назло, не успел вовремя улизнуть и сидел теперь рядом с Генриеттой и её матерью, они зажали его в плотные тиски своего обаяния. Он не знал, что хуже — слушать их или терпеть тяжёлые взгляды сидящего напротив Адама. Адам не притронулся к еде, а бокал пригубил только для вида. Всеми фибрами души он ждал завершения этого невыносимого вечера и старался не смотреть в сторону возлюбленного, но взгляд снова и снова возвращался к нему и его названой. Орсино тем временем подмечал эти взгляды, воспринимая их по-своему. Он уже твёрдо решил, что племянник страстно втрескался в маркизу и то, что его друг представлялся в её обществе, больно ударяло по юноше. Смотреть было тошно на эти юношеские перипетии. Барон, в силу своего возраста и опыта, привык уже к тому, что если он чего-то хотел, то просто брал это, не спрашивая ничьего разрешения. Ещё его тревожила поездка Адама и их прерванный разговор. Дружба с сыночком графа и поездка в его логово могли дорого стоить его племяннику, одному чёрту известно, что этот граф может там безнаказанно сотворить. После разговора с Дорианом он должен бы запретить эту поездку Адаму, но это расстроило бы едва установленную связь с ним и лишило бы его доверия. Значит, стоило действовать иначе. — Либо ты не поедешь к виконту, либо я еду с вами, — прошептал Орсино. Адам от этой новости прервал свой сверлящий взгляд на Франсуа и весь обратился во внимание. — Но зачем? Неужто я не волен сам выбирать, где мне быть? — Конечно волен, поэтому я и поеду с вами, разве ты можешь быть так суров и лишить меня возможности общения с моим единственным сы… — он осёкся, — родственником после столь долгой разлуки? Пойми меня, и так я буду спокоен, что с тобой ничего не случится ни в дороге, ни на месте. — А что со мной может случиться? «Боже, мне придётся отменить визит к матушке и сёстрам и вместо этого ехать к Франсуа? Кроме всего, я не уверен, что это уместно, Франсуа и так возьмёт меня с собой, не уведомив родных, а если я наведаюсь ещё и с вами…» — За это не переживай, мы давние знакомые с «этим ублюдком» графом. Уверен, он не откажет мне в гостеприимстве и сделает всё, чтобы наше пребывание в его доме было самым что ни на есть комфортным. — Вот как. «Это конец, теперь и каникулы безнадёжно испорчены». — Адам совсем поник, у него жутко разболелась голова. — Мы ведь не пробудем там долго, а затем мы поедем домой, в поместье. И если хочешь, мы даже в ответном жесте пригласим и твоего друга. «Вряд ли он вообще теперь со мной заговорит», — сокрушённо подумалось Адаму, он грустно посмотрел на Франсуа, мило выслушивающего болтовню Генриетты, и стало настолько тяжко на душе, что к горлу подкатил столь неуместный ком, который никак не получалось проглотить. — Я всё же пойду, мне нехорошо. Прошу простить меня. — Он встал и вышел. А Орсино довольно умял кусочек курицы, хищно посматривая на молодую маркизу. Франсуа краем глаз проводил Адама, ровно как и многие за столом, однако никто не придал этому такого уж большого значения. Виконт не пошёл за ним. Это слишком бы бросилось в глаза. Он выждал момент и где-то через четверть часа, под предлогом, что ему необходимо освежиться, вышел вон. Он нашёл его в комнате. Адам уже снял парадный мундир и тихо улёгся в постель, завернувшись в одеяло по самую макушку. Он не спал, слышались только тихие всхлипы, которые внезапно прекратились, когда он услышал шаги вернувшегося соседа. Было темно, лампы погашены, он притворился, будто спит. Франсуа обличил его манёвр. Подсел к нему на постель. Поддел край одеяла у лица Адама и потянул его, обнажая шею, которую так любил целовать. Он нагнулся над ним, Адам почувствовал на своей коже мякоть его губ. Совсем легонько. — Всё ещё злишься? — тихо спросил Франсуа. Он давно простил горячность Адама и не брал его слова на свой счёт, однако неприятное послевкусие никак не желало выветриваться. Испорченный вечер, первый бал Адама… а он так хотел, чтобы юноша повеселился от души. Адам уткнулся лицом в подушку и молчал. Виконт улыбнулся его упрямству. Его рука легла Адаму на бёдра, поглаживая их сквозь одеяло. Франсуа вдруг подумалось, что все на балу, им никто не должен помешать. Он осмелел. Его руки были настойчивыми и ласковыми, а поцелуи с шеи перешли на плечо. Томное, сбившееся от желания дыхание щекотало кожу Адама. — А что же Генриетта? — тихо прошептал Адам, осторожно накрыв руку виконта, останавливая её. — Она на балу. Мне стоит её пригласить к нам? — попытался пошутить Франсуа. — Боюсь, она не оценит приглашения. — Прошептал он томно, ища в темноте его губы. — Дурак! — Адам резко обернулся к нему, хмуро смотря в его лицо. — Я что, твоё утешение, пока она не решится распрощаться с невинностью?! Франсуа это надоело. Он оставил попытки примириться с Адамом и тоже пошёл спать. «И всё? Что это значит? Да или нет?!» — Ответь! — он решительно встал из постели и, путаясь в длинной сорочке, одёрнул Франсуа, заставляя не уходить от темы. Виконт схватил его и заволок к себе в постель. — Ты дурак, если думаешь, что меня так легко обольстить женщине, пусть даже молодой и очень красивой, когда моё сердце уже не принадлежит мне. — Он прижался к нему теснее, накрыл их обоих одеялом, словно скрывая от всего мира. — Мне нет дела до Генриетты, потому что… я люблю тебя. Адам вытаращил глаза на Франсуа. Он впервые произнёс эти слова, да ещё так, в таком пылу, после ссоры! Юный барон сначала затих в его руках, потом пытался найти, что сказать. Но слова не шли, тогда он страстно впился в губы Франсуа и наспех стал срывать с него парадную форму. В кровати стало как-то совсем тесно, и оба грузно скатились на пол, под тихий смех. Франсуа поднялся первым, выуживая из потайного кармашка на рубашке, который он сам же и пришивал, припрятанную маленькую коробочку специального состава с алоэ, заказанное им в тайне у местного аптекаря, предназначенное именно для подобного случая. Он подхватил Адама, утягивая его в долгие тягучие объятия. Парадный мундир оказался на полу, куда скоро полетело и всё остальное. Звякнул сорванный ремень. Не разнимая объятий, они заметались по комнате, стягивая друг с друга остатки одежды и спотыкаясь о мебель. Что-то звонко треснулось об пол и разбилось, наверное, чернильница. Франсуа прижал бёдрами Адама к стене, разводя в сторону ему руки. Он взял в плен его губы, раскрывая их настойчивым языком, углубляя поцелуй с нежного до страстного, нетерпеливого, страждущего внимания. Дыхание сбилось. Франсуа в сладкой истоме охнул, его естество упёрлось своей готовностью в бедро Адама. Тот скорее инстинктивно закинул одну ногу на бедро Франсуа и прижался к нему, на миг отрываясь от губ. Так он дал понять о своей готовности к эксперименту с новой позицией. Его возбуждённый член оказался плотно прижатым к животу любовника, а плоть Франсуа приятно упёрлась под мошонкой, и это обоюдное касание дарило ему такое нетерпение, что он заёрзал и умоляюще произнёс: — Прошу… войди в меня… скорее… — он прикусил губу. Его расширенные зрачки и сбитое дыхание — всё было устремлено к месту их тесного танца. Адам с наслаждением поглаживал мускулистые плечи Франсуа, он так обожал чувствовать их силу. Виконт повиновался. Сейчас было не до прелюдий и не до ласк. Франсуа наскоро покрыл смазкой свою твёрдую намеренность овладеть возлюбленным. Баночка полетела куда-то в темноту. Он подхватил ногу Адама, так пикантно опоясавшую его, скользнул членом по внутренней линии бедра и, найдя заветную впадинку, медленно вдавился в неё, почти не встречая сопротивления, погружаясь неглубоко, чтобы растянуть удовольствие обоим и подготовить его. Почти вышел и снова вошёл, теперь чуть глубже, почти покинул его тело и снова заполнил собой, теперь уж до самого предела своих возможностей. Он невольно застонал. Чувствовать себя его неотъемлемой частью было так же естественно, как дышать, и столь же прекрасно, как любоваться им, стонущим от боли и неги. Франсуа задвигался, придавливая к стене. Адам объял его и, удерживаясь, плотнее впился укусом в плечо, когда тот позволил себе с ним играться, в итоге врезаясь в его чресла часто и с непривычного ракурса. Единственная нога, на которой стоял сейчас Адам, стала подгибаться от волн, пробирающих всё его тело. Тогда он, плотно прижатый спиной к прохладной стене, закинул и вторую ногу на руку Франса и громко простонал, ощутив, как это позволило тому войти ещё глубже, так что Адам стал ощущать, как по ягодицам энергично похлопывает напряжённый мешочек Франса. — Ты так прекрасен! Наполни меня… ещё… а… а… — Член Адама, как трепещущий вулкан, излился на живот Франсуа, но не расслабился, а вновь наливался страстью под ритмичными движениями любовника. Адам словно обезумел. Если сначала пытался хоть как-то сдержать вырывающиеся стоны, то теперь он дал себе волю, задыхаясь и взмокнув от их страсти. В какой-то момент он вдруг остановил Франса, видя, как тот уже запыхался, удерживая Адама на руках. Он встал на ноги, заставив покинуть своё тело, и, припав на мгновение развратным поцелуем к губам удивлённого Франсуа, повернулся к нему спиной. Упёрся ладонями в стену и прижал раскрасневшиеся ягодицы к дрожащему от возбуждения члену любовника. Адам стал медленно обхаживать его меж двух упругих полушарий, постанывая от наслаждения, когда его поверхность скользила по чувствительной, растревоженной проникновением поверхности сфинктера. Франсуа вошёл в него снова, переплетаясь с ним пальцами и заводя его руки вверх, чтоб насладиться каждым его изгибом и впитать каждый стон. В порыве он прикусил его шею, а за то, что тот не дал ему возможности кончить в первый раз, в этот раз он брал его мучительно долго и очень страстно. Буквально не давал ему вздохнуть, терзая пышущее и извивающееся тело, покрытое бисеринками пота, доводя и себя, и его до долгожданного оргазма. И опять не спешил покидать, а лишь дал небольшую передышку, чтобы возобновить безумный полёт в бездну. Всё тело Адама пробирала мелкая дрожь, он едва стоял, скорее удерживаемый пылким любовником, прижимаемый к стене уже всем телом. Кожа немела и продергивалась мурашками от возбуждения, которое никак не хотело усмириться, даже после оргазма. Это было так странно, что ему казалось, будто он скорее умрёт, чем это прекратится. По внутренней части бедра щекотно прочертились дорожки соков его любовника. Он почти терял сознание от очередного оргазма, растворяясь и растекаясь в объятиях Франса. Когда всё же это безумие завершилось и обессиленные они лежали на полу, пытаясь отдышаться, Адам серьёзно сомневался, жив ли он. И только горящее огнём нутро, измученное пылкостью виконта, подтверждало сей факт. — Я буду чаще с тобой ссориться, чтобы так мириться… — лениво улыбнулся Адам, поглаживая горячее тело возлюбленного и наслаждаясь этим моментом всецело. — Вот как? Может, тогда вернёмся на банкет и найдём новый повод для ссоры? — рассмеялся Франсуа. В дверь постучались. Адам, путаясь в ослабевших ногах, вскочил как ошпаренный, наспех надевая сорочку задом наперёд и кидая первое, что попалось в руки Франсуа, а это были его парадные штаны. — Минуту! — закричал он сорвавшимся голосом. Визитёр по ту сторону двери услышал подозрительную возню и, не понимая её причин, слегка помедлил, но затем сам открыл дверь. Франсуа едва успел натянуть штаны, скрывая своё опустошённое страстью достоинство. А Адам застыл, пытаясь пригладить растрёпанные волосы. Было темно, и только лунный свет из приоткрытого окна показывал частично масштаб раскуроченной комнаты, в которой было немного душновато и влажно. — Адам… — Орсино прищурился, вглядываясь в силуэты. — Дядя! — Всё в порядке? — Д-да, уже да. Мы собрались спать. — А, простите, господа, я просто хотел убедиться… ты ушёл, ссылаясь на плохое самочувствие, — он подошёл к племяннику, подозрительно посматривая на Франсуа и его всклокоченный вид, по пути запнулся о раскиданное одеяло. Затем внезапно приложил холодную ладонь к мокрому и разгорячённому лбу Адама. — Да у тебя жар! Вы что же лекаря не позовёте? Адам онемел, смотря то на Франсуа, то на дядю круглыми от ужаса глазами, а тот уже зажёг лампу. — Да и бардак у вас тут… Вы что делали такое? Юноши переглянулись. Оба были растеряны, однако Франсуа нашёлся первым. Он сложил руки на груди, показывая всем своим видом, что не очень рад столь позднему и неожиданному визиту. — Мы тут мирились после ссоры из-за юной маркизы Добиньи. Каждый высказал своё мнение… крайне горячо. У меня было где-то четыре аргумента в пользу того, что она не самая красивая женщина сегодняшнего вечера, а у Адама все шесть. Я прав, Адам? Шесть? Адам напряжённо улыбнулся и покивал. — Нашли из-за чего ссоры разводить, — усмехнулся Орсино, по виду он им поверил. — Найдите более достойные причины, чтобы терзать друг друга, чем женщины, мой вам совет. На худой конец, женщиной всегда можно поделиться с хорошим другом. Значит, ты здоров? — обратился он к племяннику. — Вполне. Мне гораздо лучше. — Вот и славно, завтра мы выезжаем с утра, чтобы прибыть пораньше, — уведомил он обоих. Франсуа непонимающе посмотрел на Адама. О чём речь? — Виконт, ваш отец ведь почтит нас своим присутствием в доме или он в очередной поездке? — спросил Орсино. У виконта отнялся дар речи. — Э… он должен быть дома, милорд. А что, он приглашал и вас присоединиться? — Я полагал, это вы пригласите меня и моего племянника, разве нет? — он вскинул одну бровь, словно его визит нечто само собой разумеющееся. — Адам изъявил желание встретить Рождество в вашем поместье, но это семейный праздник, как, по-вашему, я могу его оставить в компании чужой семьи, когда у него вполне есть своя? Но, конечно, если вы против, мы без сожаления поедем в Челмсфорд, куда, кстати, Адам хотел взять и вас, на остаток каникул. Да, дорогой? — последний вопрос был к Адаму, на что тот неопределённо пожал плечами, но в итоге кивнул. За их примирением он совсем забыл сказать Франсуа о новых обстоятельствах, разрушивших планы на поездку в Лайтвотер. — Что ж. Я почту за честь пригласить вас, милорд, от имени своей семьи присоединиться к нам на Рождественском ужине. Уверен, что отец сам бы пригласил вас, если бы знал, что я пригласил вашего племянника. Вы, признаться, застали меня врасплох. Франсуа было так жаль, что каникулы, которые он ждал, и мысли о которых так лелеял, будут теперь безнадёжно испорчены. Досаде его не было предела. Мало того, что ему терпеть не только отца, но и этого наглеца барона Орсино МакКинзи, так ещё и Кэмерон лишился возможности провести столь ценное для него время с родными. Это была настоящая катастрофа. Видя сожаление на лице Кэмерона, Франсуа решил во что бы то ни стало воплотить желание возлюбленного и устроить ему встречу с семьёй, но пока что надо было поддакивать и быть спокойным, дабы усыпить внимание и спесь барона. Нельзя допустить, чтобы он заподозрил Кэмерона во лжи. — Вы знакомы с моим отцом? — Франсуа подобрал с пола вещи, краем глаз заметив на полу баночку с увлажняющей интимной мазью. Испугался, что барон увидит её. Он был уверен, что курсанта можно провести, если что, и сказать, что это крем для увлажнения рук, но не такого человека, как барон. — Простите моё любопытство, милорд, просто я не вспомню, чтоб отец при мне хоть раз упоминал ваше имя. Должно быть, вы не были близкими друзьями. — Он встал прямо перед баночкой и, пока говорил, пнул её легонько ногой под кровать, поглубже в тень. — Мы знакомы, — заключил барон. — Не близко, но достаточно, чтобы я не отпустил к нему своего племянника без компании. Хотя… — он осмотрелся. — Возможно, отец он лучше, чем политикан, и я зря беспокоюсь. — усмехнулся Орсино. Намёк был вполне однозначным, он не стал врать о крепкой и давней дружбе, а также решил не скрывать и лёгкой враждебности. Ему была интересна реакция Франсуа на такой отзыв об отце. Он буквально «пробовал на вкус» младшего Добиньи, пытаясь выяснить, составляет ли он угрозу, заодно ли с отцом. Лучше всего это, конечно, будет видно в Йорке, барон свободно прошёлся по комнате, наступив на что-то липкое, отчего поскользнулся и едва не упал. — О, какая неловкость. — Он приподнял ногу, осматривая подошву, поморщился. — Вы бы прибрались здесь, ей-богу, джентльменам негоже жить в хлеву. Нынче военное воспитание ослабло, по всей видимости. Вам что, денщика не приставили? — Приставили, милорд. Извините за бардак, мы всё уберём, как только соберём вещи для завтрашней поездки. Доброй вам ночи. Адам сокрушённо закрыл лицо ладонью. — Да, — согласился барон, — не буду больше вас задерживать, господа. Утром буду ожидать в местном трактире, поедем на моём экипаже. — Я бы хотел немного задержаться, — вдруг сказал Адам. — Зачем? — Нужно прикупить подарки. Рождество ведь. — Пояснил он. — Это не займёт много времени. — Ах да, ты предусмотрителен. Хорошо, я вас буду ждать к обеду. — Барон откланялся и наконец-то оставил их. — Не грусти. Я понимаю твои тревоги и разделяю разочарование, но я уверен, мы что-нибудь придумаем, избавимся от его компании и обязательно навестим твоих родных. Однако тебе следует сообщить им о задержке. — Даже не знаю, как им это объяснить, — нахмурился Адам и тяжело вздохнул. — И ещё, — Франсуа достал многострадальную серебряную баночку из-под кровати, — мне кажется, что твой дядя признал тебя, а значит, тебе совершенно нечего опасаться, однако нам надо быть крайне осмотрительными, чтоб ничем не выдать себя. — Ничем, кроме того, что я никогда не был даже в Челмсфорде, не говоря уж о фамильном поместье. — Усмехнулся он. — А должен буду вести себя так, словно я провёл там всю жизнь. — Не переживай, мы что-нибудь придумаем. И кстати… жаль, что в экипаже мы будем не одни, у меня были на него планы. — Вздохнул он и лукаво улыбнулся Адаму, протёр баночку о штанину и надёжно спрятал в своих вещах. Этой же ночью Адам написал письмо родным о том, что вынужден задержаться и провести Рождество вдали от них, но при первой же возможности он приедет вместе со своим другом виконтом Добиньи и привезёт подарки. Письмо утром он лично отнёс на почту Саундхерста, после чего они с Франсуа имели ещё несколько часов для поиска подарков родным. Выбор в Саундхерсте был невелик. Небольшой рынок и несколько торговых лавок, в основном с оружием и продуктами первой необходимости, пара мастерских по кузнечному и кожевенному делу и множество торговцев, приехавших из окрестностей сюда к Рождеству представлять свои товары. Особо не разгуляешься. Но главная улица шумела предрождественской суетой. В прохладном декабрьском утре веяло будущим праздником и радостью. — Что пришлось бы по душе твоему брату и матушке? — поинтересовался Адам. О графе он даже не спросил, оставив эту привилегию дяде, уж он как старший визитёр, знакомый с графом, вполне мог и должен был позаботиться о его подарках. — Лучший подарок для моей матушки — мой приезд. — Улыбнулся Франсуа. И то была истинная правда. Он огляделся, останавливая взгляд на торговце, у которого были самодельные вещицы для письма: пресс-папье, чернильницы, подставки для перьев, кисточки и прочая ерунда не самого лучшего качества, однако вполне прилично выглядящие. — Что касается Ричарда, то он натура утончённая, поборник красоты и искусства. Он пробует писать картины, поэтому думаю, что вот эти новые кисти вполне подойдут. — Берите, сэр, это очень хорошие кисти, долго прослужат. Посмотрите, какие они мягкие! Это из шерсти зайца! — Торговец охотно стал показывать им обоим свой товар, суя кисточки в руки. — А это из волка, очень крепкая и стойкая, видите? Берите, сэр, мой товар хорош! А возьмёте их все, я скину целый шиллинг! Франсуа смущённо задумался, путаясь в деньгах. Шиллинг, то есть двенадцать пенсов, — мелкие деньги бедняков. Он, как типичный представитель знати, всю жизнь имел понятие только о золотых соверенах, фунтах и гинеях и ни разу в жизни не держал в руках не то что фартинга (один пенни равен четырём фартингам), но даже пенсов, тогда как бедняки не видели ничего крупнее пенсов и шиллингов. — Целый шиллинг! — восторженно воскликнул Адам. — Берём! Он выудил монеты, что ещё остались с выданного дядей содержания, и, рассчитавшись с купцом, радостно забрал все кисти. Теперь они шли, а Адам, задумчиво их перебирая, вдруг спросил: — Как думаешь, если я попрошу твоего брата, он нарисует наши портреты? Небольшие, а может быть, даже совсем крошечные. Такие, которые носят в красивых кулонах. Я бы хотел иметь такой, когда мы будем… не вместе. — Почему мы должны быть не вместе? — спросил Франсуа, подначивая Адама. — Нам как минимум учиться бок о бок ещё несколько лет. Или ты уже пожалел, что связался со мной, я так надоел тебе? Адам промолчал и только однобоко улыбнулся. «Несколько лет, а потом что?» — он всё чаще стал задумываться о будущем. Чем обернётся их связь? Возможно ли им быть вместе целую жизнь, став изгнанниками общества? Сможет ли с таким смириться Франсуа, готов ли он потерять своё положение и… будущее, детей, которых у них не может быть. Что станется с ними, когда связь будет раскрыта? А если раскроется обман, который провернул Адам, то и вовсе подставного барона ждала виселица. Что тогда будет с Франсуа? Забудет, женится, заведёт детей и будет вспоминать их любовь как причуду юности? Или нет? Все эти вопросы тревожили Адама не меньше месяца, потому он так болезненно и бурно реагировал на то, как на Франсуа глазели девушки, а уж когда он, пусть даже всего лишь ради учтивости, уделял им внимание… Вообще, прошедший бал ещё больше растревожил сердце Адама, и прежде наивная беспечность о будущем стала обрастать сомнениями и пессимистичным настроем. Он словно пытался подготовиться к неминуемому. Пытался оставить след поглубже в его жизни и что-то вещественное, вроде этих портретов. — Но если хочешь, то Ричард нарисует любой портрет. Они ему особенно удаются. О, смотри, какая красота! — он заметил торговку шалями, окружённую множеством восторженных девушек и женщин. Дамы охотно примеряли их, прикладывая к одежде, кутаясь и млея в тёплом облачке шали. Шерстяные шали, что предлагала торговка, были не так хороши и искусны, как знаменитые кашмирские, однако для ветреной английской зимы это было очень кстати. Как-то его матушке гости отца подарили привезённую из Индии шаль. Она была безумно красива и выполнена так искусно, что матушка была поражена мастерством ткачей и тут же её надела. Это был крайне ценный подарок даже для аристократки, поскольку стоила такая шаль баснословно дорого! И эта дороговизна была вполне объяснима: над обычной шалью три ткача трудились несколько месяцев, а сложную, с замысловатым узором, ткали от полутора до четырёх лет. — Это недешёвая вещь, сэр. Но посмотрите, какая красота! — торговка тут же переключилась на знатных с виду покупателей. — Любая леди будет счастлива получить такую, смотрите! — она разложила перед ними весь свой товар, стараясь угодить. Франсуа охотно потрогал понравившуюся шаль с восточным узором из «огурцов», обращая внимание на то, какие именно больше нравятся другим девушкам. Ткань шалей была не грубой, довольно приятной на ощупь, но не очень тёплой. — Это настоящая кашмирская козья шерсть! — нахваливала торговка, явно гордая тем, что её товар лучший из здешних и все покупательницы шли от других к ней, хотя у неё цены были в четыре раза выше. — Шотландская дешёвая подделка, — буркнула одна из покупательниц, грубо бросая шаль на прилавок. Девушки вокруг неё притихли, кто-то посторонился. — Что? Да как ты смеешь?! — возмутилась торговка. — Зачем ты всех обманываешь? Так и говори — это шотландский «пейсли», всего лишь дешёвая имитация кашмирских шалей. — Да что ты понимаешь?! Не слушайте её! Она просто не может себе такого позволить, вот и поносит мой товар! Иди отсюда! Вон! Вон! Молодая женщина внимательно посмотрела на Франсуа и ещё внимательнее на Адама. Её пронзительный изумрудный взгляд буквально пригвоздил его к месту. Он наблюдал за этой перепалкой и всё пристальнее смотрел на дерзкую девушку. Её глаза показались ему столь знакомыми, но они точно никогда не встречались. Что-то в её жестах и то, как она на него посмотрела… Его пробрало изнутри, а может, то было от холодного воздуха. «Цыганка», — подумалось Франсуа. Он сам редко видел таких, как она. Её сородичи далеко стороной обходили их земли, поскольку его отец очень яростно их гонял и преследовал. Она была невысокого роста, худенькая, с бойко вьющимися тёмно-каштановыми волосами, что лезли непослушными пружинками во все стороны из-под цветастой повязки. Шерстяной чёрный плащ из грубо обработанной овчины, почти полностью скрывающий её под собой, был оторочен местами облезлым лисьим мехом. И всё же её с трудом можно было назвать оборванкой, ведь на руке у неё был перстень с бирюзой, а в ушах монистовые серьги, позвякивавшие при каждом её движении. — Если вам нужны не подделки, а хорошие шали для вашей матушки и сестёр, — обратилась она вдруг прямо к Адаму, — я знаю здесь лавочника, жена которого возит их от торговца в Норвиче, а тот берёт их в мануфактурах в Таулере и Кемпинге. Они не сравнятся с этим барахлом. И пусть они не так красивы, как индийские, зато очень качественные. Их ткут из тонкой шерсти и шёлка. Адаму хотелось одарить своих родных и мать Франсуа только лучшим, но он был научен относиться с опасением к цыганам. Он слышал о том, что этот народ частенько промышлял воровством всего, от монет до лошадей, и даже малолетних детишек. Однако сам он не сталкивался с таким их проявлением, поэтому, решив рискнуть, он всё же произнёс: — Так не будете ли вы любезны показать нам, где этот лавочник торгует? Мы сравним и выберем лучшее. — Следуйте за мной. — Она словно ненароком коснулась руки Адама. Изумрудные глаза зыркнули из-под ресниц. Пошла чуть вперёд, указывая им путь, то и дело посматривая себе через плечо, следуют ли они за ней. — Всё в порядке? — спросил Франсуа. — Ты выглядишь странно. — А… — рассеянно отозвался Адам, будто не расслышав. Он сам только заметил, что идёт за цыганкой словно заворожённый. — Всё нормально, — шепнул он. — Просто у меня такое странное чувство, будто я её знаю, но не могу вспомнить. Но это глупости, — отмахнулся он. — Вероятно, это всё её глаза, они так похожи по цвету на глаза Эллиота. Наверное, в ней есть кровь ирландцев. — Насколько я знаю, ирландцы рыжие и голубоглазые, — пробурчал Франсуа, поглядывая косо на их спутницу, которая целенаправленно шла к своей цели. — Она такая странная… и вообще, откуда она знала, что у тебя есть матушка и сестры?! — Мать есть у всех, — отозвалась вдруг цыганка, словно слыша их разговор, хотя была от них сейчас достаточно далеко, — братья с сёстрами тоже есть почти у всех. — У меня вот нет сестёр, — возразил Франсуа. — Зато есть брат. Франсуа опешил, решив, что это просто её предположение, точно попавшее в цель, однако она произнесла это столь уверенно, словно не предполагала, а точно это знала! — Откуда вы это знаете? — А вот мы и пришли, проходите. — Она указала на лавку. — Скажите Брук, что вас привела Шейна. Она даст свой лучший товар по выгодной цене. — Вы не ответили, — настаивал Франсуа. — Это не важно, — она улыбнулась загадочной улыбкой, — главное, чтобы вашим близким всё понравилось. Всего хорошего, господа. Она пошла прочь, но потом вдруг оглянулась на Адама. — Поздравляю с племянницей. — С племянницей? У меня нет племянницы. На сей раз ваша догадка промахнулась, — усмехнулся Адам, не спеша заходить в лавку. — Посмотрим, сэр. Иногда люди не замечают очевидного, но хорошее всегда приходит к тому, кто его ждёт. — Ваши умозаключения действительно интересны. — Он выудил из кармана шиллинг, подошёл ближе и протянул ей. — Вот, возьмите в благодарность за то, что проводили нас. — Благодарю. — Она переняла монетку, коснувшись руки Адама, взяла её в свою и перевернула ладонью вверх, внимательно вгляделась в линии и посмотрела на него очень серьёзно. — Осторожность — вот лучшая часть отваги. Бог помогает тем, кто помогает себе. Мусор для одного человека — это сокровище для другого. — Адам! Ты идёшь? — Франсуа выглянул из лавки. — Что вы там делаете? Адам воспринял её слова как забавный каламбур. В предсказания он не верил. — Смысл ваших слов совершенно мне не ясен, но, вероятно, в том и суть предсказаний. В любом случае, благодарю вас, и всего доброго. — Он выдернул руку и откликнулся. — Я иду! — поспешил в лавку. Шейна проводила его взглядом до момента, пока оба они не скрылись за дверями, сжала в руке подаренную монету. Сквозь стекло лавки на неё недоверчиво смотрел Франсуа. — Богатое приданое — постель, полная колючек, — она сочувственно вздохнула, накинула на голову капюшон и скрылась за ближайшим углом. Цыганка привела их в правильное место, здесь они нашли всё, что искали, и в лучшем виде. После всех покупок встретились с Орсино и отправились в путь в общем экипаже.