ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Розалин Манор — величественный особняк с покатой крышей, покрытой голубой черепицей, и острыми белоснежными башенками, обнесённый огромным, причудливо выстриженным садом. Он так напоминает шикарнейший французский замок Европы, что помпезно возвышается на холме, возле небольшой уютной английской деревушки Уоддесдон, и все дороги округи ведут именно к нему. Он, словно маяк, влечёт к себе взоры прохожих и приезжих, торговцев и простых путников, ведь им невозможно не восхититься! Он достоин самого короля! Вокруг поместья разбит парк и обустроены сады с многочисленными статуями, фонтанами и роскошным авиарием для экзотических птиц. Изнутри Розалин не менее хороша, чем снаружи. Усадьба буквально кричит о достатке и знатности своего хозяина. Всё здесь пропитано роскошью: старинная французская мебель, майолика, многочисленные гобелены, произведения искусства лучших голландских и английских мастеров, лиможские эмали, севрский фарфор. Стены бесчисленных комнат и залов отделаны деревянными панелями, которые богато украшены резьбой и венецианским шёлком. На потолках — лепнина и богатая и искусная роспись. Но, несмотря на всю свою вычурность и броскую роскошь, хозяин усадьбы живёт крайне уединённо и не является частым гостем в высшем обществе. Маркиз Энтони Далтон — загадочный, мало кому известный пэр, всего несколько лет как вернувшийся из Франции после смерти его близких родственников, оставивших ему Розалин и всё своё имущество в наследство. Почтенное и зажиточное семейство Далтон, состоящее в родстве с самим Георгом Третьим, в один прекрасный день словно исчезло, однако вскоре все члены семьи были найдены один за другим мёртвыми, погибшими при загадочных и странных обстоятельствах, а Розалин обзавёлся новым хозяином. Этот самый хозяин в рождественский день, вопреки всем канонам, наслаждался вовсе не семейным торжеством. Семьи у него для того не было. Да и праздники он всегда проводил по-своему. Либо устраивал пышные балы с бесчисленным количеством знатных и не очень особ, никак не трогавших его сердце и душу, либо приглашал в особняк низшие слои общества, которые скорее считались отбросами, чем людьми. Но у маркиза на них были свои, сугубо личные планы, которые часто могли заканчиваться неблагоприятно для эдаких гостей. Потому в садах то тут, то там земля была частенько рыхлой, как будто только что вскопанной. В это Рождество балов он не закатывал и находился, надо сказать, в дурном расположении духа и полнейшей скуке. Его не радовали ни шлюхи, ни измывания над ними, ни общество приличных людей. Он всё чаще закрывался в потаённых уголках своего замка и проводил время за перелистыванием мистических книг, древних свитков. Ему уже минуло пятьдесят, и он будто до сих пор не нашёл чего-то очень важного. И хотя выглядел маркиз гораздо моложе своих лет, следы зрелости и появившиеся тонкие морщинки на лице приводили его то в бешенство, то в уныние. Никому нельзя упоминать о его возрасте и обо всём, что с этим связано, иначе тот сразу попадал в чёрный список маркиза. Однако зеркала не заткнёшь, без единого слова они показывали маркизу, что век его перешёл свой расцвет и дальше мог только потихоньку увядать. Именно в таком неблагоприятном состоянии его и нашла Шейна, как всегда, без приглашения, как всегда из ниоткуда, она прикоснулась к длинным чёрным волосам маркиза, с тонкими прожилками едва пробивающейся седины. Маркиз даже не дрогнул, но его тёмно-карие глаза заблестели, а на тонком аристократическом лице, с немного смугловатой кожей, прорезалась ухмылка, приподнявшая один уголок тонких усиков. — Ты пришла меня порадовать или огорчить? — произнёс он, так и не обернувшись к гостье, чуть запрокинув голову, когда та запустила коготки в его волосы. — Маркиз. — Она смаковала это слово всякий раз, чем приводила его в восторг. Только она произносила это слово томно, легко и непринуждённо, словно пробуя на вкус, как самое сладкое пирожное с кремом! Только она так умела, и только ей было дозволено обращаться к нему просто по имени, да и в принципе так, как ей только вздумается, не учитывая титулов и положения. Девушка была здесь на особом, весьма особом положении. Но их связывала не ненасытная страсть, так присущая маркизу, ни чувства, только дела. Два хищника, делящие одну территорию и готовые поступиться чем-либо, дабы получить больше. Слуги оставили их наедине, плотно прикрыв двери в кабинет. — У меня есть добрые вести для тебя, дорогой маркиз. — Она поиграла его волосами, обошла и присела на подлокотник его кресла. — Я нашла потомка последнего из Хранителей. И он только что нашёл камень. Маркиз буквально ожил, теперь он впился в неё взглядом, полным интереса. — Кто он? Где он находится? Ну же, говори! — он был полон внезапного нетерпения. Она загадочно улыбнулась, не спеша с ответом, словно нарочно мучая его, но потом снизошла: — Он сам придёт в твой дом, запасись терпением. Ты узнаешь его по имени, что резанёт твой слух. — Вот как, придёт прямо ко мне! — он вскочил с кресла и заходил по комнате, потирая вспотевшие от волнения ладони. — Но как? Он знает меня? Сам отдаст мне камень? Так просто? — О, сколько вопросов. Не спрашивай теперь лишнего. — Она поднялась, лениво оглядев секретер и персидский ковёр. Вся эта роскошь её нисколько не прельщала. — Всему придёт своё время, и твоё терпение осыплет тебя большой милостью. То, что ты так долго искал и чего так страждешь, — уже почти у твоего порога. — Время, — недовольно поморщился маркиз, — у меня его слишком мало. Когда? — раздражённо спросил он. — Через два дня. — Сказала Шейна, покидая кабинет. *** Дорога заняла больше времени, чем рассчитывалось. От поместья графа Добиньи до Лондона почти двое суток, а потом ещё несколько часов до Бекингемшира. И Адам, и его новоиспечённый папенька очень сильно утомились, и всё, о чём они могли сейчас мечтать, — была мягкая постель и сытный ужин. Экипаж остановился возле парадного входа в Розалин, их вышли встретить двое дворецких, которые по распоряжению маркиза должны были встретить гостей как подобает и препроводить их к нему. Маркиз, пребывая в большом нетерпении, измерял шагами приёмную залу. Утром гонец принёс ему радостную весть, от которой его сердце зашлось в груди от возбуждения и предвкушения грядущей встречи. В письме от Орсино МакКинзи говорилось, что он приедет навестить его со своим родственником, юным кавалеристом Королевской академии. Маркиз всю ночь не мог сомкнуть глаз и пребывал в великом нетерпении, и вот… ему сообщили, что к дому подъехал экипаж. — Пусть гостей немедленно проводят в их комнаты, дабы они могли привести себя в должный вид и после отужинать со мной в северной столовой. — Он не хотел показывать Орсино своей чрезмерной радости от этой встречи, однако едва устоял от искушения выйти встречать гостей лично. Он столько ждал… так что две четверти часа ничего не решат. — Наконец-то! — Орсино раздражённо растёр занемевшие ноги и шею, осматриваясь. — Ваша милость, прошу за мной. Маркиз ждёт вас обоих к ужину, а покуда просил расположить вас с вашим спутником наилучшим образом и дать времени отойти от дороги. Адам недоумевал, куда они прибыли, а потому, пока их провожали до комнат, он тихо спросил: — Дядя, куда мы приехали? Я думал, мы едем в поместье? — Мы непременно туда доедем, но у меня есть несколько важных дел к хозяину этого дома. — И каких же? — Во-первых, я хочу представить тебя человеку, который играет немаловажную роль в нашем благополучии. Он наш покровитель, наш благодетель, и я надеюсь, ты проявишь достаточное почтение, так как человек этот обладает большим влиянием и твои шалости будут крайне неуместны. — А кто он? — Всему своё время, сын, — шепнул Орсино и растрепал макушку Адама. — Милорды, ваши комнаты. — Лакей раскрыл две двери, находившиеся напротив друг дружки. — Маркиз будет ждать вас через полчаса на ужин. Нужна ли вам помощь с одеванием? — Нет, благодарю, — твёрдо ответил Орсино. — Я сам! — наспех ответил Адам, восприняв такое предложение слишком уж странным. — Тогда я зайду за вами после и препровожу, дабы милорды не заплутали, — откланялся лакей. — Славно, — заключил Орсино и, велев Адаму привести себя в порядок и надеть лучший наряд, удалился в свою комнату. Комнаты здесь были просторны, как и в поместье Добиньи, вот только кричащей роскоши в них было ещё больше. Золото, бархат, красивые античные статуэтки, картины, мраморная отделка, шёлковые обои, расписанные вручную. Помимо всего, кровать у Адама стояла достойная самого короля, пышные пуховые перины доходили ему до пояса. «Если с такой кровати невзначай упасть во сне, так можно и шею свернуть», — подумалось Адаму. Он провёл рукой по шёлковым покрывалам и со вздохом пожалел, что тут нет Франсуа, ведь как было бы замечательно провести с ним безвылазно пару суток на эдаком-то ложе. Он поставил шкатулку с камнем у кровати, после чего принялся переодеваться. Ровно через тридцать минут тот же лакей, как и обещал, пришёл за гостями и повёл их на ужин. Было заметно, как Орсино волновался, то и дело оправляя воротник и манжеты, приглаживая тёмные волосы. Этот тремор передавался и молодому барону. Он никогда не видел, чтобы этот человек так переживал. «Кто же такой этот маркиз?» Маркиз встретил их в столовой во всём своём великолепии, специально переодевшись во всё самое лучшее, модное, дабы произвести должное впечатление на гостей, особенно на одного из них. Ему было плевать на самого юношу, важен только предмет, что есть у него и представляет такую ценность. Изумруд. Он почти чувствовал его незримое присутствие в своём доме и всеми фибрами души страждал заполучить, и, если для этого надо будет обольстить юношу или убить, был готов к любому исходу их встречи. — Дорогой мой друг! — маркиз распахнул для него свои объятия, словно для родного брата. Орсино в самом деле был дорог ему, хотя по жизни маркиза мало кто мог назвать своим другом или быть уверенным в том, что тот благоволит ему. — Я уже думал искать тебя, так долго от тебя не было вестей. — Пожурил он, крепко обнимая Орсино. — Кто это с тобой? Представь нас. — Его цепкий карий взор устремился на юношу. Не могло не броситься в глаза, насколько он молод, свеж и хорош собой. Таких маркиз любил, что и говорить. Он с интересом подошёл к Адаму. — Ваша светлость, маркиз Энтони Далтон, я хотел представить вам моего отпрыска и единственного наследника барона Адама МакКинзи. Маркиз заметно изумился. Это имя… оно полоснуло по его сознанию. Адам… он впервые видел юношу, но его имя было важным для маркиза, оно принадлежало и другому юноше… когда-то, в прошлой жизни. — Орсино, сколько раз я просил тебя обойтись без этих церемоний! Для тебя и для твоего сына я друг, а значит, я даю дозволение обращаться ко мне свободно! Антуан. Орсино… где ты прятал от меня такое сокровище?! — сокрыл своё секундное замешательство маркиз. — Я не прощу тебя. Прятать такой бриллиант! — он коснулся подбородка юноши, очерчивая фривольно изгиб скулы, едва задевая манящие губы. — Пока что он молод и бывает горяч своим нравом, но я уверен, что однажды станет вам столь же верным другом, как и я. — Я в этом убеждён. Я очарован. Какой резвый жеребчик! Весь в отца! — маркиз рассмеялся. Адам мягко поклонился маркизу, с интересом рассматривая его. Мужчина давно миновал период своей молодости, но был ещё весьма хорош собой. Он утончён лицом и манерами, с довольно изящными чертами лица, не страдающий от праздности, сохранивший подтянутую осанку и фигуру. Длинные прямые волосы ниже плеч и лёгкий французский акцент выдавали в нём иностранца. Этот человек — практически эталон знатного аристократа по своему виду и роскоши, окружавшей его. Они с Адамом примерно одного роста, потому, когда маркиз смотрел ему в глаза, Адаму не приходилось задирать голову, как с Орсино. — Я рад вас приветствовать, Ваша Светлость, — произнёс юный барон. — Простите, что без подарка, ведь дядя не сообщил мне, что мы нанесём вам визит. — Ох, увольте! Вы и есть подарок, мой дорогой мальчик! — Он приобнял Адама, словно давнего друга, и повёл к столу, подмигивая Орсино. Орсино не понравилось расположение маркиза к Адаму. Он слишком хорошо знал его развратный нрав и понял, что тот уже испытывает весьма недвусмысленный интерес к его сыну. Желанием барона было прекратить такие нападки со стороны маркиза. Как бы толерантно Орсино ни относился к бисексуальности своего покровителя, сам он был убеждённым натуралом и, конечно же, убеждён, что и его собственный сын никогда не посрамит честь подобными связями. Когда они сели за стол, Адам оказался по левую руку от маркиза, Орсино по правую. — Антуан, в обществе Адам мой племянник, его истинное положение я ещё не обнародовал, формально он сын моего брата, — упредил Орсино. — Я понимаю, — ухмыльнулся маркиз, давая слугам возможность обслужить их. Их общества он даже не замечал, но был уверен в том, что каждый из них будет молчать о том, что может услышать в этих стенах. Если, конечно, не жаждет распрощаться с языком или с жизнью, причём самым изощрённым способом. — Не переживай, ты же знаешь, что я никогда не выдам твой секрет. — И вскоре, я надеюсь, он женится и осчастливит меня внуками. — О, даже так. Я готов помочь в этом вопросе. Можешь располагать мной и моими связями. Есть ли у Адама кто-то на примете? — Об этом я и хотел с тобой поговорить при возможности, но наедине. — Хорошо, конечно. — Если позволишь, мы проведём эту ночь у тебя, а затем отправимся домой, в поместье. — Я буду только рад! Мой дом — ваш дом! Располагайтесь, и прошу чувствовать себя как дома, брать всё что хотите, ходить куда хотите. — Он покосился на Адама и добавил: — В этом доме можно всё, что хочешь. Абсолютно. — Я хочу лишь выспаться, — настроение Адама заметно упало после того, как Орсино упомянул свадьбу. Он недовольно покосился на названого отца и едва прикоснулся к еде, налегая больше на вино. Орсино приметил эту перемену. — Тебе не стоит упускать возможность полюбоваться этим великолепным домом, пока мы с маркизом обсудим твоё будущее. — Точнее, моё насильное заключение в объятия Генриетты Добиньи на веки вечные? — Адам не выдержал и выпалил. — Адам! — грозно пресёк его вольность Орсино. — Прости, Антуан, я ведь говорил, он может быть весьма несдержан. — Как и вы, дядюшка! — Полноте, друзья мои! Что за страсти. Адам, мальчик мой, не думай, что Генриетта Добиньи — единственная знатная девушка на выданье. Ступай, оглядись. Дождавшись, покуда Адам покинет столовую, маркиз дал жестом знак слугам выйти вон, оставив их наедине и плотно прикрыв за собой створчатые двери. — Что тебя гложет, мой друг? — спросил маркиз. — Ужели женить сына — это всё, что тебя так волнует? — О нет, Антуан. Женитьба эта добавит веса нашей семье в свете, но, признаться, дело вовсе не в этом. — Орсино пригубил вина. — Моргот, — кратко добавил он. Маркиз вопросительно вскинул бровь. — Этот граф слишком фривольно и нагло ведёт себя по отношению ко мне и Адаму. — И в чём же это выражается? — Не хочу, чтобы это выглядело жалобой… Адам, будучи у себя в комнате, вдруг услышал тихие голоса, доносящиеся из камина. Подойдя ближе, он разобрал, что это беседа Орсино с маркизом. Должно быть, столовая находилась как раз под этой комнатой, и общий дымоход позволял слышать всё, что там происходило. Адам присел рядом и прислушался, ловя каждое слово. — …он посмел покуситься на благополучие Адама. А когда я узнал, что он использовал для этого людей Розы, ко всему… Антуан, ты только представь, каково было моё возмущение! Я едва боролся с желанием его убить. — Моргот… — Маркиз помолчал, были слышны неспешные шаги, как если бы человек в задумчивости обошёл стул и сел. — Мне горько слышать, что вы с ним до сих пор не можете найти общий язык. — Голоса стали громче, видимо, то было кресло у самого камина. Маркиз вздохнул. — Как ты помнишь, он помог мне, когда я остро в этом нуждался. Когда все остальные разбежались как крысы по своим норам. Он помог мне вернуться в Англию, изменить имя, воспрять из изгнания и вновь подняться на ноги. Он никогда ничего не просил взамен, хотя я готов был вернуть ему свой долг сполна, осыпав такими милостями и богатством, что о большем нельзя было бы и мечтать. Но он ни о чём равноценном не просил. Как бы ты ни поносил его, я склонен доверять ему, как доверяю и тебе. — Но он даже не часть Розы! И я тоже помогал тебе! — За то я безгранично благодарен тебе, Орсино, и твоё положение подле меня всегда неизменно. Ты моя правая рука и всегда будешь ею. А то, что он не состоит в Ложе, не делает его менее полезным. И как знать, может, однажды он передумает и примет мое приглашение. — И что, Ложа теперь будет так просто спускать ему с рук все беззакония?! — поднял голос Орсино, но стоило маркизу повернуться к нему лицом, он осёкся и спокойнее добавил: — Я оставил ему жизнь только потому, что он дорог тебе, но… Я должен указать ему его место хотя бы тем, что Адам женится на Генриетте, хотя она и была обещана сыну Моргота ещё во младенчестве. Мне будет этого достаточно, на сей раз. — Я поговорю с ним и попрошу не переходить тебе дорогу. Если тебе так угодно. И вообще. Зачем тебе эта маркиза? Серая мышка-провинциалка, зажатая и неинтересная. Я легко найду Адаму достойную партию с не менее знатным и древним родом и более упругим задом. — Маркиз рассмеялся. — Если, конечно, твой сынок не любитель румяных кавалеристов и мягкотелых виконтов. — Не все таких широких нравов, как ты, мой друг, — усмехнулся Орсино. — Полагаю, что его нравы схожи с моими. Хотя вот дружбу с сыном Моргота он водит довольно крепкую. Мне пришлось с этим смириться только потому, что виконт настолько же хорош, насколько его отец паскуда, прости за прямоту. Тем не менее это крепкая мужская дружба, в связи с их обучением и соседством в военной академии, не более. — Орсино на секунду замолк, словно задумался о чём-то. Адам тем временем, слушая всё это, напряжённо припал к бортику камина, только теперь осознавая, что Орсино как-то связан с некой Ложей, а маркиз, стало быть, занимает тут очень высокий пост. — Я, конечно, уже распорядился, чтобы никто из людей Розы в академии не смел и пальцем прикасаться к Адаму. Но попрошу тебя сделать так, чтобы Моргот не мог дальше распоряжаться людьми Ложи себе в угоду до тех самых пор, пока сам не войдёт в Чёрную Розу. Пусть пройдёт посвящение, и вот тогда… Антуан, если он перейдёт черту, я не могу обещать тебе, что не уничтожу его. Мой сын, моё единственное продолжение, понимаешь? — Понимаю. Я даю тебе своё дозволение на любые действия относительно Моргота, если тот переступит черту. Но только тогда. Пока он не вредит твоему сыну — ты в свою очередь даёшь мне своё слово не вредить ему и пытаться и дальше не переходить к открытой конфронтации. По стальным ноткам в голосе маркиза было ясно, что разговор начал его утомлять, и Орсино сразу почувствовал это, переводя разговор в более интересное для маркиза русло. — Я привёз тебе привет от его жены, графини Николь. — Она всё так же хороша, как я помню? — заулыбался маркиз. — Прекрасна, как майское утро. Графу очень повезло, что такой цветок обратил на него своё внимание. — А что его сын? Ты обмолвился, что он друг Адама. — Да, друг, он как раз должен к завтра прибыть в моё поместье. Адам сделал ответный жест, пригласив его к нам в гости, и я не отказал. Мне интересно понаблюдать за ним. Юноша довольно воспитанный. Даже слишком, Адаму до него далеко в этом плане. Маркиз рассмеялся. — В кого бы это он такой уродился? — поддел он. — То ли воспитание моего брата, то ли ранняя потеря отца сказалось, но мой сын слегка необуздан и дерзок порой. — Барон всё же самодовольно улыбнулся, именно эти черты, несмотря ни на что, ему нравились в сыне. — Он вылитый я в молодости. Виконт, напротив, воспитан отлично и благочестив. Отцу не перечит ни в чём, хоть тот и относится к нему несколько неподобающе, пренебрежительно. — Моргот с юности отличался резким нравом и крайней мстительностью. Чудо, что его сын не похож в этом на него. Должно быть, в том всецело заслуга графини Николь. Послышался обоюдный смех, звук разливающегося по бокалам вина и мелодичный перезвон хрусталя. Адам отошёл от камина. Им овладела тревога. Этот маркиз, как и Орсино, стало быть, главы некой Ложи, Чёрной розы. И сейчас Адам находился в самом сердце этой организации. Но что ещё ужаснее — в академии есть люди, которые к ней принадлежат. Ему захотелось скорее поделиться услышанным с Франсуа. Радостным было одно: свадьба, скорее всего, либо отложится, либо вовсе отменится. — Антуан, ты простишь меня, если я откланяюсь. Поздний час, и с дороги я весьма уставший. С удовольствием проведу с тобой завтра время до обеденных часов, пока мы не отправимся домой встречать нашего гостя. — О, конечно, дорогой друг, иди, отдыхай. Но если вдруг ты хочешь расслабиться поактивнее, чем просто спать, могу предложить тебе парочку румяных простолюдинок. Я недавно взял их в служанки и ещё даже не успел толком опробовать их прелести. — Хм, — ухмыльнулся похотливо барон. — Мне не помешает немного спустить пар, Антуан. — Особые комнаты в твоём распоряжении. А я пришлю их к тебе. Орсино откланялся и оставил маркиза. Только тот ушёл, как знакомый голос вышедшей прямо из тени Шейны окликнул маркиза. — И как тебе Хранитель? — она подошла и присела на край обеденного стола. — Весьма интересен, горяч и хорош собой, — остро улыбнулся маркиз, — однако мне интересно, — его лицо стало серьёзным, теперь он смотрел на женщину исподлобья, — почему я должен заигрывать с этим щеночком, если могу просто пойти и забрать камень? — Но ведь это не обычный камень, Антуан. Даже если ты возьмёшь и присвоишь его, действовать он не будет. Тут нужен особый ритуал, для которого хранитель должен быть в здравии настолько, — она щекотно прошлась коготками по шее маркиза, — чтобы быть способным извергнуть семя, которое и откроет злосчастную шкатулку. А затем добровольно произнести слова отречения и передать камень со всеми его свойствами из своих рук новому хозяину. Маркиз недовольно молчал. Его хмурое лицо выдавало досаду, однако он верил ей как никому другому. — И что прикажешь мне делать? Пойти помочь ему натереть его нефритовый жезл?! — Тут нужен более тонкий подход. Ты должен стать его близким другом, покровителем, а лучше даже больше, влюби его в себя, сделай его своим, чтобы он был готов ради тебя на всё. Эти слова были ему по душе. Мальчишка пришёлся ему по нраву и вполне в его вкусе. Шейна улыбнулась, словно вспомнила кое-что. — Так же, как сейчас, он готов на всё ради молодого виконта. — Виконта? — маркиз не был поражён, но удивлён, и вот теперь его настроение явно улучшилось. — Друг и сосед. Сынок Моргота. Что ж, думаю, мне не придётся класть его под себя, хотя, признаться, я был бы не против вогнать в его ротик свой член! — Можешь попробовать, — облизнулась Шейна. — Он уже знает толк в этом. А уж как этого добиться… Свобода воли, как говорится. Я буду рядом, когда хранитель будет готов отдать этот камень, и проведу ритуал. А до того дело за тобой, маркиз. — Шейна ушла, не сказав больше ни слова. Он привык к её внезапным появлениям и исчезновениям, казалось, эта таинственная женщина ходит сквозь стены, которые не могут стать для неё препятствием. Она приходила, когда ей вздумается, и уходила, когда хотела, и никто не смел останавливать её. С тех пор как она стала личным магическим консультантом маркиза, его сторонники стали относиться к нему со снисхождением и предубеждением. Они считали, что он зря теряет своё и их время, слушая какую-то безродную уличную гадалку и её бредни о вечной жизни, о проклятиях и судьбе. Они не верили её словам, и первым из них был Орсино. — Опять ты? — он встретил Шейну на лестнице, когда поднимался в свою комнату. Он даже не пытался скрыть неприязни от этой встречи. Он давно бы избавился от этой женщины, однако запрет маркиза связывал ему руки. — Вижу, что вы в добром здравии, барон, и даже обзавелись сыном. Он не спрашивал, откуда она это знает, и не был удивлён её осведомлённостью. — Это не твоё дело, чертовка. — Кошке можно смотреть на короля, — загадочно улыбнулась она и пошла мимо него. — Не думай, что раз ты водишь его за нос, то можешь одурачить и меня! Твой яд не может отравить моих ушей и моего разума, уличная потаскуха. Она остановилась, не оборачиваясь, произнесла: — Не откусывай больше, чем ты можешь прожевать, барон. Подавишься. Он не успел что-то ответить дерзкой нахалке, как девушка исчезла, словно призрак. Лестница была пуста. *** После отъезда Франсуа граф пребывал в прекрасном расположении духа. Домашние давно не видели его столь улыбчивым и воодушевлённым, как сейчас. Граф расточал похвалы слугам, был снисходителен и великодушен как никогда. Дошло до того, что он даже дал некоторым выходные в честь Рождества. — Что такое происходит с хозяином? — судачили служанки, натирая столовое серебро в кухне. Полная кухарка Нанни, помешивая рагу из кролика в большом котелке, косо посматривала в их сторону и хмурила брови. Она, как человек глубоко опытный и повидавший в жизни, была уверена, что эта оттепель в поведении хозяина — временное и крайне опасное явление. Она была самой старшей из всей обслуги в доме. Немолодую и никому не нужную креолку много лет назад пожалела и выкупила сама графиня Николь. Пригрела её у себя в поместье, вопреки пересудам соседей, дав возможность жить в тепле и сытости и ни в чём не знать нужды. Однако вкупе с добросердечной хозяйкой и её прелестными детишками Нанни получила жестокого и расчётливого хозяина, которого боялась всю свою жизнь. Граф много раз пытался взять её силой, однако она как-то не выдержала и пожаловалась хозяйке, а та выговорила мужу и просила оставить Нанни в покое. Попытки прекратились, однако граф не забыл обиды и всячески пытался наказать нерадивую служанку то за лень, то за грязь, которой не было, то за плохо приготовленный обед, то она якобы пыталась его отравить, добавив в еду отраву. Он издевался над ней, как только мог, а однажды в запале даже жестоко высек, а потом спустил на неё свору собак, которых держал для охоты. И если бы не Франсуа и Ричард, вставшие на пути своры, она наверняка была бы мертва или крепко покалечена. Видя непомерный ужас и отчаяние в глазах Нанни, граф словно получил удовлетворение и смягчился. Внимание его переключилось на другую «жертву», и жить Нанни стало куда спокойнее, однако она как могла избегала личных встреч с хозяином, пользуясь сокрытыми застенными проходами, чтобы быть невидимкой. Слушая их, Нанни прекрасно понимала, что граф не тот человек, который размякнет и изменится к лучшему, он ничего не делает просто так. — Должно быть, разверзлись Небеса! Наконец-то он стал вести себя как божий человек. — Он дал Уильяму из псарни пять гиней! А садовнику Джорджу три! — За что?! — Тот сказал, что, дескать, поздравил с Рождеством. Может, он и нас поблагодарит? Мы же так старались на приёме! — Вспомни, чем он окончился. Так уж и наградит. Ох, не к добру. Вот помяните моё слово. Что-то недоброе задумал, не иначе. — Я в жизни не видела его таким. А он ничего, даже для старикашки. — Он не такой и старый. — Вот вы все дуры, — проворчала Нанни, желая прекратить эту трескотню. — Живо несите ужин молодому хозяину и закройте свои рты! — Ты только не строй из себя хозяйку, Нанни! — Да куда уж ей, она и замужем-то никогда и не была! Служанки рассмеялись, но, видя её суровое лицо, тут же прекратили издёвки и с большим усердием продолжили свою работу. — Понабирали молодух, а толку от вас нет! Тьфу! Сама пойду. Нанни, продолжая ворчать, собрала обед для Ричарда и, напоследок ещё раз смерив недовольным взором девушек, толкнула боком скрытую панель в стене, проход которой ветвился по всему поместью. Нанни с закрытыми глазами знала, куда идти по этому лабиринту, и без особого труда вышла в узкий тёмный коридор, ведущий прямо к такой же сокрытой панели в стене, только в покоях юного мастера Ричарда. Нанни очень любила его. Старший сынок графа тоже нравился ей, однако Ричард, выросший буквально у неё на руках, стал для неё как сын, которого ей не дал Господь. Она баловала его и часто навещала, чтоб поговорить о том о сём и справиться о его делах. Пока тот был мал, она играла с ним, тайком водила к себе на кухню и поила чаем с чем-нибудь вкусненьким, если отец наказывал его и запрещал покидать комнату. Такое было довольно часто, поэтому Ричард тоже мог найти кухню через застенок хоть с закрытыми глазами. Ещё издали она услышала голоса. Сперва тихие, потом более резкие, переходящие в крики. Уже на подходе к выходу она остановилась по ту сторону стенной панели как вкопанная, услышав голос графа Добиньи. Она не слышала, о чём шла речь, но её пробрал холодок, и она не решалась шелохнуться или попытаться уйти, чтоб её присутствие ненароком не обнаружилось. — Отец, я не хочу с вами ссор. Прошу вас уйти. — Я не уйду, пока не получу то, зачем пришёл. — Убирайтесь из моей комнаты немедленно! — Ты слишком много думаешь о себе, мальчишка, как ты смеешь?! — шипел граф. — Это вы слишком много думаете о себе, отец. Я уже говорил вам, что, если посмеете прикоснуться ко мне ещё хоть раз, я не только расскажу всё матушке, но и пойду в полицию. И пусть имя нашей семьи смешается с грязью, я сделаю всё, чтобы вас казнили, причём сделали это прилюдно, чтобы вам стало наконец стыдно за всё, что вы причинили! Ваши издевательства давно должно было прекратить, я очень жалею, что не нашёл в себе храбрости и не сделал этого раньше. Голос молодого Ричарда звенел от волнения. Нанни теперь просто не могла уйти. Она осторожно поставила поднос на пол, чтобы ни одна чашечка не звякнула, и припала к двери, бесшумно приоткрывая панель ровно настолько, чтобы через узенькую щёлочку видеть то, что происходит в комнате. Ричард был испуган, но ещё больше был зол. Он стоял напротив отца полуобнажённый, растрёпанный и со сжатыми кулаками. А граф обходил его вокруг, словно загнанного в угол зверька, подавляя его всем своим видом, тяжестью чёрного как угли взора. Ричард, нежный и хрупкий, словно ангел, и граф — чёрный, могучий и озлобленный демон, пытающийся забрать его крылья. — Ах вот как ты заговорил, неблагодарный щенок. Это я покрывал твой стыд, а ты смеешь мне угрожать? Ты?! — граф натужно рассмеялся. — Не забывай, что ты находишься в моём доме, ты моя плоть и кровь, а значит, принадлежишь мне, как всё в этом доме. Ты будешь делать всё, что я захочу. А если нет, то ты пожалеешь, что родился на свет! — Я и так уже об этом сожалел и не раз. — Ричард гордо вскинул голову. — Всякий раз, когда вы покидали эту комнату, надругавшись надо мной, я молился о смерти! Ваша мерзость не знает границ, вы чудовище и не понимаете никакого другого языка, кроме как язык насилия и боли. Вы урод! Нанни сдалась от услышанного. Она всегда знала, что граф погряз в распутстве и грехе, но чтоб так?! Как он мог?! Она заткнула себе рот ладонью, чтобы не закричать, её душили слёзы. Граф замахнулся на сына, но не успел его ударить, в комнату влетела графиня Николь. Судя по её перекошенному ужасом лицу, она всё слышала. — Не смей! — она встала между ними. — Эрон, это правда? То, что сказал Ричард, это правда?! — требовала она, отказываясь верить в эту грязь, в душе надеясь, что всё это чудовищное недоразумение и она всё не так поняла или Ричард, затаив обиду на отца за что-то, мстит ему и говорит такое! Но Ричард побледнел, видя мать, потом к его лицу мигом прилила кровь, и он отвёл взор, не находя в себе сил заглянуть в её лицо. Ему было нестерпимо стыдно и больно. Он не хотел, чтобы мать вообще узнала об этом, хотел уберечь её от такого удара. — Я не собираюсь отчитываться ни перед кем. — Граф сверлил Ричарда глазами, потом зыркнул на жену с таким пренебрежением, что другую такой взор давно бы оскорбил. Но не Николь. Она к такому обращению привыкла, и всё же теперь речь шла не о ней, а о её сыне, ради которого она готова была перегрызть ему глотку! — Как ты посмел так обойтись с ним?! Он же твой сын! Сын! — она в сердцах хлестанула графа по лицу со всех своих сил, разбив ему губы в кровь, но граф даже не отшагнул. — Вот именно, он мой. Я буду делать с ним что захочу. — Нет, ты не будешь, — зарычала графиня, закрывая собой Ричарда, словно волчица своего волчонка, и такой свирепой граф её никогда не видел, считая скорее податливой и слишком покладистой кошечкой, чем разъярённой тигрицей. — Уйди и забейся в угол, там твоё место. — Моё место здесь, между тобой и Ричардом. Франсуа ты тоже осквернил?! — Нет, — рявкнул граф, отворачиваясь. Её крики начинали его раздражать. — Я терпела тебя все эти годы, твои ночные похождения, гудёж за игральным столом, пристрастия к опию и безудержному пьянству, проституток на нашем общем ложе, терпела все твои бесконечные издевательства надо мной и нашими сыновьями и не таила на тебя обиды, прося их тоже прощать тебя. Но я никогда не прощу тебе этого, слышишь?! Этого я тебе не спущу, так и знай! — её голос перешёл на истошные крики. Из своего укрытия Нанни видела, как стоял и напряжённо молчал граф, однако Ричард уже знал, что механизм запущен и, если матушка продолжит так же, может случиться всё что угодно. Нанни не смела вмешиваться, всё, что ей оставалось, — это смотреть. — Матушка, не надо, уйдёмте. — Ричард обнял её, чтоб хоть немного унять истерику. — Нет, я всё скажу! — не унималась графиня. — Я сделаю всё, чтобы об этом узнали все! От тебя отрекутся все твои хвалёные друзья и все твои змеи-родственники! Тебя опозорят! Смешают с грязью, из которой ты вылез на свет божий! Я лягу костьми, но тебя повесят за твои прес… Она не договорила. Граф схватил первое, что легло ему в руку, — золотой подсвечник, и обрушил на её голову один сильный удар, которого хватило, чтобы женщина охнула и упала замертво прежде, чем Ричард или сам граф успели что-либо осознать. Прямо под её головой расходилось тёмно-алое пятно крови. — Нет! — Ричард закричал, кинулся к матери, пытаясь в спутанных волосах найти её лицо, понять, жива ли. — Матушка! Нет! Что вы наделали?! НЕТ! Нанни взвизгнула себе в ладонь, ноги её подкосились, и она чудом не упала в обморок. Граф услышал её и обернулся в её сторону. Всё её тело сковал липкий страх, она не могла найти сил шелохнуться, распахнутыми от ужаса глазами смотря в щёлку на то, как Ричард рыдает, обнимая тело матери. Было понятно, что графиня мертва… столько крови Нанни не видела никогда, это было ужасно! — Иуда! — граф выронил орудие убийства, он был раздосадован и испуган случившимся, но не от того, что сделал, а от того, что тому были свидетели. Он слышал вскрик, поняв, что они не одни. Пошёл к тайному проходу, намереваясь выволочь того, кто посмел подсматривать за ним, и решить его судьбу немедленно, а потом заняться Ричардом. — Тварь! Скотина! Я убью вас! — Ричард бросился на отца, помешав тому открыть заветную панель в стене и тем самым невольно спас жизнь Нанни, уже видевшей тянущуюся к щёлке руку графа. Графу не стоило труда откинуть юношу от себя. Ричард не унимался, издав вой отчаяния и боли, он бросался на отца снова и снова, не замечая ответных ударов и сломанных рёбер. Крепкий мужчина легко одолел тонкого мальчика, он повалил его на пол, прямо рядом с телом его матери, сел сверху и начал душить. С его лица капала кровь, взгляд безумно полыхал, и было ясно, что он пойдёт до конца. Ричард быстро начал слабеть, и когда он уже почти потерял сознание, послышался глухой удар. Руки графа вдруг разжались, и он отпустил его, падая кулем рядом. Над ним стояла перепуганная, оголтелая Нанни с подносом в руках. Для верности она ещё раз стукнула уже бесчувственного графа по голове. — Нанни… — Вставайте, мастер Ричард! — она помогла ему подняться. — Вам надо уходить, сейчас же! — Матушка… — Ей уже не поможешь! — обливалась Нанни слезами. — Скоро сюда прибегут люди вашего отца, и тогда… мне страшно от одной мысли о том, что он вам уготовит. А потому уходите, скорее! — Она поволокла его к проходу в стене. Он в последний раз взглянул на тело матери, упал перед ней на колени, не желая отпускать её руки, приласкал её. — Быстрее! — Нанни схватила его за локоть и силой поволокла прочь. Он нехотя отпустил руку матери, в его ладони остался лишь её браслет, весь перепачканный кровью. Она провела его тайными проходами на другой конец поместья, туда, где начинался густой лес, и велела бежать не оглядываясь. — Ступайте всё время прямо. Найдите дорогу в город и попросите о помощи, а я пока извещу обо всём вашего брата! — Нанни обняла его. — Будьте осторожны, никуда не сворачивайте, мастер Ричард! — Хорошо. Благодарю тебя, дорогая кормилица. Прощай. Спустя несколько минут после их расставания Нанни суетливо сунула мальчишке-посыльному мятый конверт и хорошо заплатила, чтобы это письмо как можно скорее было доставлено Франсуа. Довольный лёгким заработком мальчишка тотчас кинулся исполнять поручение. *** Когда граф пришёл в себя благодаря подоспевшим наёмникам, он вспомнил, что произошло. Ричарда нигде не было. Нужно было действовать быстро. Пока слуги не подняли хай, его люди вынесли тело его жены в коридор и сбросили с лестницы, словно та оступилась и разбилась насмерть. Ковёр, который впитал её кровь, он приказал вынести втихомолку из дома и сжечь где-нибудь в лесу, чтобы никто не видел. — Как закончите с этим, беритесь за поиски Ричарда. Я его изрядно помял, значит, он не мог далеко уйти. — Да, хозяин. — Он мне нужен живым, понятно? — Да. — Возьмите на псарне моих собак, так вы найдёте его куда быстрее. Они не причинят ему вреда, этот крысёныш подкармливал их за моей спиной, но зато легко возьмут его след.