ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Вечер 15.07.1822 года. Особняк «Розалин». Антуан расплылся в кошачьей улыбке, выпуская меж зубами струйку опиумного дыма. На коленях его извивалась пышногрудая девица, откровенно лаская упругое молодое тело маркиза. Впрочем, в этот же момент мочка его уха была нежно захвачена мягкими губами молодого юноши, одетого в одну лишь прозрачную сорочку. Маркиз неспешно протянул трубку своему гостю, сидевшему сейчас в противоположном кресле и не обделённому вниманием иных обнажённых фурий, скользивших по его груди и ногам, словно змеи. — Эрон, друг мой, ты напряжён сегодня не в меру. Что заботит тебя настолько, что даже в доме удовольствий ты столь холоден к моим кудесницам? Тебе стоит расслабиться, и немедля. — Ох, Антуан, умеешь ты ублажить гостей. — Граф Добиньи отставил бокал с недопитым бургундским и принял из его рук трубку, покрутил её длинными и тонкими пальцами. Он был и здесь и не здесь, мысли его блуждали, взгляд тёмно-карих глаз был тёмен, как ночь за окнами, а морщинка, расчертившая высокий покатый лоб, старила лет на десять. — Прости, даже теперь не могу позабыть о делах, — узкие полоски его губ расползлись в немного хищной улыбке. Веки опустились, он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул клубы ароматного дурмана, откидываясь вальяжно на спинку кресла, подставляясь под ласки див. — Дела могут и подождать. Но если они столь важны для тебя, то изволь довериться мне. Может, я смогу тебе чем-то помочь? — Маркиз дважды хлопнул в ладоши и дал указание своим «удовольствиям» немедля удалиться прочь. Здесь требовалось особое расположение, как полагал Де Сад, нынче именовавший себя маркизом Энтони Далтоном. Он лениво поднялся. Сорочка оголяла его плечо, тёмные прямые волосы чуть взъерошено опали на грудь. Он мягко подкрался к Морготу, усаживаясь рядом на ручку кресла, положив ладонь на плечо своего гостя. — Твоя жёнушка совсем охладела к тебе, занятая вознёй с твоим отпрыском, или это ты виноват? Твой нефритовый жезл больше не делает стойку на юную графиню? Взгляд графа устремился на Антуана. Опиумная дымная пелена закрутилась лентами возле его лица, повисая меж ними туманом. Мужчина немного резко дёрнул Де Сада к себе, усаживая на колени, и жарко впился ему в губы, обрывая нежелательный для себя разговор. Да и вообще, в столь сладостной компании он предпочитал не распространяться о своих проблемах. И дело было не в том, что граф не доверял маркизу. Просто Де Сад имел свойство принимать его слова слишком близко и прямо, не вникая в суть, мог натворить бед в попытках решить все его проблемы. Что и говорить, в нём говорила горячая испанская материнская доля крови, заглушающая начисто рассудительные французские корни его отца. Их знакомство давно научило графа пропускать мимо ушей колкости и скабрёзности, простоту и своеобразность суждений Де Сада, но также научило ценить эту его особенность и откровенность, преданность. Пожалуй, он был на сегодняшний день самым близким ему другом. Самым близким и единственным, с которым он мог по-настоящему расслабиться и позволить себе лишнее… перестать быть титулованным вельможей и важным чиновником, примерным семьянином, мужем и опорой, быть отцом своего двухлетнего сына, а остаться самим собой. Исполнять любой свой каприз или внезапную прихоть. — Ты сегодня особенно красив и манящ, Антуан… И хотя их взаимоотношения носили не совсем формальный характер, между ними никогда ничего не было. Игры маркиза забавляли Добиньи. Ему интересно и удобно рядом с этим странным похотливым котом, однако сегодня их поцелуи окрашивались для него в несколько иной оттенок. На место игривости и лёгкого флирта вдруг пришло алчущее вожделение. Графские пальцы нырнули в волосы Антуана, смыкаясь на затылке в крепкий замок, он оттянул его от себя за волосы, похотливо смотря на раскрасневшиеся губы маркиза. — Я всегда таков, Эрон! — хищно оборвав их поцелуй укусом нижней губы графа, уверенно выдал Антуан. Ему нравилась не меньше эдакая игривая неприступность Добиньи. Он любил сопротивление, которое заставляло его быть более жестоким и неистовым со своим любовником, он любил так же, когда и к нему применяли силу. Сжатые в кулак волосы заметно прибавили блеска в его глазах. — Однако ты всегда так несправедлив со мной! Так жесток. — Последнее он страстно процедил сквозь зубы, проведя ногтями по груди Добиньи и оставляя неглубокие царапины. — Ты играешься, но не даёшь мне насладиться тобой в полной мере! Неужели я кажусь тебе недостойным? — Не говори ерунды, Антуан. — Ты в своё время так помог мне. Я буквально обязан тебе всем, что сейчас имею. Моя преданность тебе безгранична! Если бы не твоё великодушное пожертвование — этот великолепный дом, деньги, моё новое имя, возможность устроить достойную жизнь в Англии после моего маленького побега из Франции, где бы я был без тебя и твоей поддержки, без твоей верной дружбы, мой дорогой граф?! Скажи мне, чего ты желаешь, и я достану, украду, убью, отвоюю это для тебя! Бесшумная поступь шагов застыла у приоткрытых дверей комнаты, где сейчас развлекался маркиз и его гость. Лёгким жестом оправлены за ухо белокурые локоны. Адам Ляфер — фаворит Хозяина, не вошёл, как планировал, а остановился, замерев на полужесте при последних словах Антуана. Они с графом не ладили, ибо тот считал его пустышкой и часто унижал словом или пренебрежительным взглядом, делая всё, конечно же, не при маркизе. По настоянию Де Сада сам Адам не раз пытался с ним примириться и даже предлагал себя, но всякий раз граф с брезгливостью отказывался, чем ещё очень обижал Адама. В последний раз Адам решил ему слегка отомстить и подсунул «подсоленного» возбудителем и галлюциногеном вина, после чего все гости маркиза, включая его самого, могли наблюдать, как достопочтенный граф утоляет свой эротический голод с горбатым уродливым карликом в парике лакея, затем с куском мяса со стола, и в довершение, под всеобщие бурные овации, позволил карлику помочиться себе на грудь, распевая британский гимн. Придя в себя после действия препаратов, граф тогда затаил на него большую обиду за это публичное унижение. А сейчас ещё одна пара внимательных глаз цепко наблюдала за происходящим в той же самой комнате из-за портьеры, прикрывающей тайный ход в южной стене, предназначенный для того, чтобы куртизанки и слуги беспрепятственно могли передвигаться по всему поместью, не мешаясь под ногами маркиза и его высоких гостей. Бывший публичный дом, а ныне одно из самых больших поместий в городе, скрывал множество неожиданных тайн и потайных комнат, в которых устраивались не только сладострастные пиршества, но и бесследно исчезали люди, где правил бал порок и не было почти никаких ограничений. В этом доме оказывались настолько изысканные и экзотические услуги, что чопорные англичане выстраивались в очередь, желая вдохнуть частичку полной свободы и смены обстановки. Особняк «Розалин», некогда дом терпимости мадам Дубуар… Его популярность очень быстро возросла благодаря безграничным фантазиям Де Сада. Выкупленный и подаренный ему графом Добиньи, он стал слишком мелок для маркиза и не удовлетворял уже его жажду нового. Нужно было что-то, в корне меняющее статус, и он нашёл выход — он создал тайную организацию, ложу, которую назвал «Чёрная Роза», где эротическая сторона была только лишь одной гранью. Горстка людей полностью контролировала политику и торговлю, подкупая судей и устраняя неугодных её членам и сподвижникам людей и конкурентов. Посвящённые в ложу избранные люди быстро взбегали по карьерным лестницам, чудесным образом обзаводились высокими титулами и получали доступ к кладезям любых из существующих наук, старинных документов и архивов. В ложе были свои лаборатории, в которых ставили эксперименты и познавали мир во всём его многообразии, особенно что касалось плотских удовольствий. Костяк «Розы» Де Сад собрал из единомышленников, а учитывая быстро расширившийся круг знакомств маркиза, уже через год ложа начала свою бурную деятельность. В темноте едва-едва приоткрытого застенного прохода замерла высокая статная тень, ни единым шорохом не выдавая своего присутствия, тень ловила каждый вздох и звук, доносящиеся из комнаты, ничего не упуская. — Если я поддамся наконец твоим чарам и мы переспим, я перестану тебя интересовать как трофей, не так ли? — игра продолжилась, и уже сам граф принимал в ней непосредственное участие, осыпая грубыми ласками и укусами тело маркиза. — Ты и в самом деле способен на убийство ради меня? — он в этом не сомневался, ещё раз хотелось услышать сие из его уст. — Смотри, я могу и попросить тебя об эдакой услуге. — Как ты можешь в этом сомневаться? Попроси. Попроси и увидишь! — Де Сад извивался под его ласками как змея, всё его тело издавало сплошное возбуждённое желание. Он обвил губами кончик опиумной трубки и глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул дым прямо в уста графа. — Ты не из тех, кто может перестать меня интересовать. Я охотлив до плотских утех, но в тебе есть и нечто иное, — он поудобнее уселся верхом на коленях графа, проходясь губами по шее объекта вожделения. Эрон Добиньи был одним из малочисленной группы людей в этом мире, с кем Де Сад не лукавил душой, если та у него вообще была. Скрывающийся у дверей Адам заметно напрягся, пальцы его впились в дерево дверного косяка, а челюсти плотно сжались. Он не был столь ревнив, если судить по общечеловеческим нормам. Он прекрасно знал, видел, а порой и участвовал в изменах своего покровителя. Но здесь было нечто большее, он слышал это в голосе Антуана, видел в его поведении, улавливал в словах. Он так же прекрасно знал и гостя. Но только сейчас в его груди зарделось, закололось и раздалось горечью чувство ревности и стойкой неприязни. Адам Ляфер впервые стоял как вкопанный, не решаясь зайти и присоединиться к играм Антуана. Он слушал и ждал, пытался оправдать любовника в глубине души, но каждая новая фраза, выданная им графу, тушила и без того едва тлеющую попытку свести всё на плотский интерес Де Сада к этому человеку. Он сполз спиной вдоль стены, не в силах уйти прочь. Орсино же и не собирался уходить. Он весь обратился в слух, прекрасно понимая, кого на этот раз граф решил убрать со своей дороги. Граф и виконт Каслри имели разные политические взгляды, кроме того, виконт был его прямым конкурентом, набрав больше сторонников в палате лордов, а точнее сумев каким-то образом настроить их против Добиньи. Затуманенное сознание делало Де Сада ещё более желанным для графа. Любитель женских ласк, он часто оставлял свою юную жену нянчиться с младенцем, а сам находил себя в объятиях очередной красотки. Новизна и предвкушение чего-то доселе не испробованного обостряли все нервные окончания его естества, однако, даже будучи в таком состоянии и заваливая маркиза куда-то на мякоть персидского ковра, он не потерял мысли о том, что почти добился цели — подбил Де Сада помочь ему. — Есть один человек, и ты его знаешь… он помеха для меня, особенно теперь. И эта помеха больно бьёт по моему самолюбию. Он стоит между мной и тобой, Антуан, ставит мне палки в колёса, а этого я не приемлю, — нежные слова на ушко слышались скорее как змеиное шипение, — и чтобы мы и дальше были вместе и остались столь же близки, мне нужно, чтобы ты избавился от него. — О да, — промурчал Антуан, самозабвенно нежась под тяжестью тела графа. Ему нравилось, как спирало от давления грудную клетку, однако рывком он перевернул графа, оказываясь теперь поверх него. — Я понимаю, кого ты имеешь в виду. Коварный. Своей просьбой ты лишаешь меня одного из лучших людей. Антуан расстегнул ширинку графа, сидя верхом на его коленях. Он сделал это быстро, умеючи, почти механически, после чего проник ладонью к его паху и чуть сжал его, издав при этом томное «Ах!». Разумеется, граф понимал, какое место возле «Мессира» занимает Каслри и какое влияние имеет. Тем не менее этот человек слишком часто стал переходить ему дорогу и даже смел намекать на то, что влияние графа на маркиза стало уже не тем. Он посмел поставить себя выше него! Такого граф не спускал. Он был готов вылезти из кожи, лишь бы Каслри перестал существовать. Де Сад знал об их с Добиньи конфликте и споре интересов, однако оба были слишком важными и ценными для него людьми, и он как мог оттягивал решение данной проблемы. — Так ты уважишь меня? — настаивал граф, не давая тому продолжать. — Как я могу отказать тебе?! Жаль. Мне будет его не хватать. Граф был доволен. — Могу ли я надеяться в таком случае на обретение более желанной фигуры? — маркиз лукаво улыбнулся и захватил сосок Эрона в плен своих острых зубов. — Можешь, — отозвался граф, терпя сладкие муки стоически, не выдав ни единого стона, а лишь содрал с маркиза шёлковую рубашку, превратив её в комок тряпья, и крепче вжал его стройное тело в себя, — обещаю, в накладе ты не останешься, как всегда. Но… это надо сделать как можно скорее, хотя я не желал ему зла. — Три недели, мой милый злодей… как тебе такой срок? Три недели или пять недель — особой роли теперь это не играло. Граф убеждён в том, что, дав своё обещание, Де Сад исполнит его желание именно так, как нужно, и в самый подходящий для этого момент, а ждать он умел как никто. Он ликовал, превозмогая боль, отдаваясь осознанию того, что всегда добивается своих целей и что мир принадлежит ему! — Адам? — Орсино МакКинзи появился в коридоре внезапно, словно только что прошёл сквозь стену, словно привидение. Это было недалеко от истины. Практически сразу он наткнулся на фаворита маркиза, сидящего на полу со смешанным выражением на лице, не оставляющим никаких сомнений. Орсино сразу смекнул, в чём дело, — Ляфер тоже был свидетелем разыгравшейся в комнате сцены! — Тебе дурно? — лицо его стало совершенно непроницаемым, при всём его раздражении цепкий взгляд стальных глаз тут же оценил обстановку. Из комнаты доносились стоны и возня, хотя ничего любопытного для МакКинзи уже, увы, не было. Орсино МакКинзи — правая рука и соратник маркиза, посвящённый во все его дела и разделяющий взгляды Де Сада, очень ревностно относился к визитам некоторых особ из окружения маркиза, ибо хотел всегда быть в курсе всех связей Хозяина и всех его планов раньше, чем кто бы то ни было. Маркиз не таился, но и не допускал до своих тайн кого попало, однако именно Орсино он давал власть делать всё, что тот ни посчитает нужным. Чем он и пользовался в своих собственных интересах, расчищая себе место возле маркиза и устраняя втайне множество конкурентов, едва те только начинали маячить на горизонте, заставляя «Мессира» ценить его на вес золота, предугадывая его желания и исполняя любую волю. Это двуличное и коварное существо, способное предать родную мать ради собственной выгоды, отличалось особой остротой ума, расчётливостью и жестокостью. Он шёл по головам, чтобы Де Сад заметил его среди своих «слуг» и приблизил к себе настолько, что вдруг сделал собственной тенью, предоставив власть и деньги, окружил роскошью и всячески поощрял. При устранении конкурентов всегда предпочитал не пачкаться, а действовать чужими руками. Он мастер притворства и ловко врёт, и если его не знать, то можно принять за кого угодно — за невинно оклеветанную овечку, благородного мстителя или человека самых высоких помыслов. На самом же деле всё это только игра. Орсино умел заставить сделать так, как он хочет. Завистливый, эгоистичный, во многом мелочный, но никогда не действующий под влиянием чувств. Де Сада привлекли в юноше его резкость и такие жгучие глаза, глядясь в которые боишься потерять душу, потому как они словно затягивают тебя, приковывают к месту, и ты не в силах дёрнуться, словно кролик, ждёшь, покуда этот удав сомкнёт свою смертоносную петлю вокруг твоей шеи. Незаметно покинув своё укрытие за портьерой, он ещё не знал, как именно распорядится тем, что только что услышал, однако, наскочив на Адама, чёткий план тут же сложился в его голове. Фаворита маркиза он, мягко говоря, недолюбливал, хотя не смел его тронуть, зная, как трясётся над ним Де Сад. Адам практически не покидал поместья и всюду сопровождал маркиза в поездках и вылазках, и днём и ночью они были неразлучны. Однако МакКинзи не терял надежды на то, что придёт тот день, когда безродный мальчишка-проститутка будет отринут от груди Хозяина, а он ещё больше укрепится в своём положении и, возможно, сможет сам влиять на Де Сада. И вот он — шанс! Само провидение дало ему возможность устранить нежеланный элемент с дороги. Он прикрыл дверь в покои маркиза и присел возле Адама, укрывая его обнажённое тело своим сюртуком: по взбалмошному желанию Антуана Адам всегда был без одежды, когда они находились в «Розалин», за редким исключением, когда в доме были не слишком важные гости. Де Саду нравилось видеть его тело во всей природной красоте, а также показывать его другим, хвастаясь своим «сокровищем» перед местной публикой. Ляферу это тоже было вполне по душе, он был предан своему «Королю». — Понимаю. Идём, мальчик мой, думаю, нам есть о чём поговорить. МакКинзи напустил на себя самое скорбное выражение, в котором почти искреннее сожаление так умело было сдобрено ложным волнением и тревожным сочувствием: — Идём со мной, — полушёпотом, косясь на дверь, словно боясь, что их обоих вот-вот обнаружат. — Куда? О чём нам с тобой говорить? — Адам недоверчиво, но всё-таки взялся за руку барона и встал. — Антуан скоро освободится, и я жду его. — Он опустил взгляд куда-то в пол, его щёки, часто украшенные юношеским румянцем, теперь казались почти пунцовыми. Орсино не нравился ему на интуитивном уровне, и, пожалуй, только с ним он ещё и не имел близости из всех людей, приближённых к Антуану. Упорство юного Адама нисколько не охладило намерений Орсино. — Как видишь, ему сейчас не до тебя. Он может нескоро освободиться. Сожалею, он выбрал для сегодняшних утех не тебя — цветущего юного Аполлона, а человека постарше, своего ровесника. Что бы это значило? Ах, Адам, — понимающе-сочувственно мурлыкнул МакКинзи, вскинув востро бровь. — Идём. Я не думаю, что ему очень понравится застать тебя подслушивающим под его дверями. — Камень в самолюбие и щенячью преданность был брошен без единого сожаления. Он жестом пригласил Адама следовать за ним, зная, что тот именно так и поступит, у него просто нет иного выбора именно сейчас. — Ничего! Ничего это не значит! — повысил было голос Ляфер, но тут же оглянулся на дверь и продолжил тише, уже шёпотом. — Это всего лишь секс, на пару часов, и всё. Однако после всего услышанного он и сам себе не очень-то верил, и всё же хотелось оправдать, хотелось найти всему объяснение, думать, что всё это ему почудилось или он вовсе «не так понял». Он пошёл за МакКинзи. Орсино проводил его в одну из дальних комнат, оформленную полностью в азиатском стиле, предназначенную для услад гостей, и велел охране, бродящей возле, никому их не беспокоить под страхом смерти, потом запер на ключ дверь изнутри. Сам МакКинзи уютно расположился напротив, на мягком бархатном топчане, беря с серебряного подноса с фруктами малоприметный плод зелёного цвета и нервно надкусывая его, указал Адаму на пуфик подле, поддерживающе кивнув, не спуская с него напряжённого взгляда. — Присаживайся. Послушай, я знаю, что между нами мало симпатии с первого дня знакомства, но это не потому, что ты мне не нравишься, а потому, что я знаю, к чему приводят подобного рода отношения, — он потупился, тяжело вздохнув и всячески пряча взор. — Адам, я знаю, что такое всецело довериться и открыться кому-то, боготворить его, молиться на него, а потом… предательски получить нож в спину, — хотя фраза была сказана фигурально, прозвучало вполне буквально. Орсино видел, как Адам вздрогнул и съёжился. Он помолчал, угадывая, о чём думает Адам, и продолжил дальше плести свою паутину. Зашёл за его спину и осторожно коснулся плеча, ровно настолько, насколько позволяли приличия. Ах, как же ему было сие противно! Он скрипнул зубами от наката тошноты, однако со стороны могло показаться, что на него нахлынули неприятные воспоминания и он глубоко переживает, пытаясь держать себя в руках пред чужим человеком. — Адам, я знаю, что ты слышал, о чём говорили маркиз и граф Добиньи, но боюсь, что от твоего разума ускользнёт истинная суть вещей. Ты влюблён, а потому слеп, и я просто вынужден сделать это… упредить тебя от надвигающейся опасности. — Я в безопасности здесь, как нигде больше. Со мной рядом Антуан, мне ничего не грозит. «Прямо сейчас твой милый Антуан находится в лапах этого темноволосого змея… это лишь на время, любит ведь он всё равно меня! Мой тёмный ангел…» Парень резко стряхнул руку со своего плеча, чему сам МакКинзи был несказанно рад про себя и даже вытер ладонь о штаны за спиной, словно испачкался о мальчишку. — Он любит меня, по-настоящему, и только меня. Всё, что он там говорил, — притворство, ложь, которую он использует с ними, чтобы добиться своего. Ты ничего не знаешь о его душе! — он повернулся к Орсино. — Успокойся и сядь наконец. Я не собираюсь препираться с тобой. — Зачем ты закрыл дверь? — Не того человека ты боишься, малыш. Я запер дверь только потому, чтоб ты выслушал меня до конца, а не сбегал, так и не поняв, что тебя использовали и бросили. — Что ты такое говоришь?! Антуан никогда не навредит мне! — Глупец, ты что, ещё не понял? Твой любимый решил избавиться от тебя! Ты ему надоел, он нашёл тебе достойную замену в лице графа, и, если раскроешь свои глаза, то поймёшь, что я говорю истинную правду! Ты же слышал всё сам, там, в коридоре… не так ли? Адам сглотнул, смотря на этого человека взором, полным сомнений и страха, и попятился, пока не упёрся в стену спиной. До него вдруг начал доходить смысл слов, сказанных Антуаном. Он вобрал в лёгкие воздуха, желая вновь возразить Орсино, но тот очень искусно плёл свою паутину. — Я слышал, что они… что Антуан обещал графу убить кого-то, неугодного ему. Ну и что? Он обязан этому человеку… — он провёл ладонью по лицу, чтобы смахнуть этот кошмарный сон, но тот всё никак не желал пропадать. — Нет, ты говоришь неправду. Мы слишком много пережили с Антуаном, не один год, понимаешь?! Ты просто… — он прищурился и ухмыльнулся, словно уловил ниточку. — Ты разыгрываешь меня! Или это зависть? Ну конечно! Зависть! Ты бы и сам не прочь быть на моём месте, так и крутишься вокруг него, выполняешь все его приказы, как цепной пёс. Но он всё равно тебя не ценит так, как меня, верно? Ха! Отличный фокус, Орсино, но у меня нет на это времени! — он решительно подошёл к двери и дёрнул её за ручку. — Открой немедля, если не хочешь, чтобы потом тебе это вышло боком. В твоих же интересах, чтобы я забыл твою блажь и она не дошла до Антуана! МакКинзи эта истерика не удивила, он ждал её. Угрозам мальца он и вовсе не внял. Грозить ему расправой было столь же бессмысленно, сколь нелепо идти сражаться с ветряной мельницей. И всё же слова наглого мальчишки ему не по нутру. — Как хочешь, мальчик. Твои крики ничего уже не изменят. Прими это как данность. Ты стал не нужен, но если ты предпочитаешь надеяться на его милость, то жди, пока тебе перережут горло прямо в постели завтра или послезавтра, а может, через несколько дней. Пусть будет так. Он медленно прошёл в сторону двери, доставая заветный ключ из кармана, и остановился к Адаму спиной. — Моё положение рядом с маркизом столь же определённо, сколь определено твоё. И я знаю своё место и смогу понять, когда впаду в немилость. Я хотел помочь тебе, и что смог я, сделал. Дальше решать тебе, но я убеждён, что этому человеку маркиз будет лизать пятки хотя бы уже потому, что он вытащил его из дерьма и дал возможность смотреть в будущее не с колен, а твёрдо стоять на ногах с гордо поднятой головой. Ты это и сам знаешь. Ключ провернулся в замочной скважине. Он приоткрыл дверь и отошёл, делая жест, мол, иди, если хочешь. Теперь ты предоставлен своей судьбе. — Да, и кстати, чуть не забыл. Это, конечно же, мелочь, но, думаю, ты не найдёшь среди украшений маркиза ту прелестную безделушку, что подарил ему недавно. Кажется, это было милое аметистовое колечко, — небрежно выдал он, смотря теперь уже в сторону. — Насколько я знаю, он преподнёс его в дар графу Добиньи в знак своей глубочайшей признательности и расположения. Но ведь ты на него за это не обидишься, не так ли? Подумаешь… всего лишь кусок металла и камень. Что они значат, когда есть взаимные чувства?! — Оно у него. Должно быть, он просто… — немного растерянно произнёс Адам. «Это легко проверить. Конечно, он не мог так поступить, любое другое кольцо, но не это! Я не опущусь до таких проверок, я доверяю ему. Этот гад просто что-то замыслил». — Не расстраивайся, малыш. — Я тебе не малыш, — проворчал Адам и вышел вон. Впервые за долгие годы он ощущал себя беззащитным и слабым, было только одно место, где он вновь обретал силы, где ощущал прилив энергии и вдохновения — объятия Де Сада. И сейчас именно в них он и стремился. Покинув комнату, он поспешил туда, где его «Король» только что услаждал другого, но ему было наплевать, он просто хотел окунуться в его руки. «И пусть Добиньи видит, что я значу для Антуана, пусть видит и осознает, что он тут лишний, что это он всего лишь игрушка». — Антуан. — Взволнованный голос юноши перебил тишину комнаты. Де Сад был в комнате один. Он стоял в накинутом на плечи алом как кровь шёлковом халате напротив окна, чуть придерживая портьеру рукой и всматриваясь в пустоту ночи, потягивая из бокала вино. Было похоже, что он кого-то провожал. Обернулся на зов. — Адам? Любимый. — Лицо его слегка осветилось, хотя глаза были полны какой-то старческой усталости. — Выпей со мной. Я хочу расслабиться. Адам застыл, так ожидал застать тут и графа, но, может, то и к лучшему. Осторожно, как к незнакомцу, он медленно подошёл и встал рядом у окна, всматриваясь в едва освещённую темноту подъездной дорожки, по которой только что отъехала карета графа. — И как он тебе? — голос был немного натянут, хотя Ляфер и пытался изобразить абсолютную беспристрастность. Однако теперь, находясь рядом с маркизом, он уже не спешил в его объятия, чуть косо, осторожно осматривал ранки на шее своего возлюбленного, что оставили после себя ядовитые зубы графа. Ревность? «Смешно! Я становлюсь похожим на ревнивую жену». — Что это? Неужели я слышу нотки ревности в твоём голосе? — Маркиза забавляла эта реакция Адама. — Если тебе так любопытно, — он прошествовал к круглому столику, на котором возвышались ряды бутылок с вином, виски и абсентом, плеснул в бокал крепкого напитка и протянул ему. Полы халата колыхались от движений, обнажая его стройное мужественное тело. — Он был на высоте. Другого я от него и не ждал. — Маркиз усмехнулся и сделал большой глоток. — На высоте, значит. — Адам взял бокал и нервно сделал несколько глотков подряд. — Рад, что ты удовлетворён. Но какая ревность может быть у меня к нему? Ведь я знаю, что меня ты любишь по-настоящему, а все остальные — лишь для плотских утех. Ведь так? — при этом его прозрачно-голубой взгляд впился в лицо Де Сада, ловя малейшее изменение в мимике. — Ну что за глупости. — Антуан притянул его к себе и жадно впился в его уста горячим поцелуем, однако так же внезапно отстранился и рухнул в кресло, не заботясь о том, что полы его халата и вовсе перестали укрывать обнажённое тело, на котором явно проступали все следы недавних пылких страстей. Он не собирался ничего ему доказывать, считая это излишним. Да и в настоящую любовь, о которой толковал Адам, он не верил, считая всё это дамскими бреднями, рождёнными только от того, что их не удовлетворяли их браки и мужья в постели мало на что годились. Он верил в постоянство пристрастий и привычек. Сексуальные пристрастия к одному и тому же партнёру у него приравнивались к страсти к хорошему вину или сигарам. Он всегда был верен своим пристрастиям, несмотря на разброс желаний и стремление к новизне во всём, включая постель. Одной такой привычкой стал для него и Адам. — Я бы не хотел обсуждать Эрона с тобой. Перестань думать о нём или ревновать. Он мой друг, и, если он захочет, я снова буду принадлежать ему, столько раз, сколько он пожелает. — Он устало прикрыл глаза, но сквозь щели век всё ещё лицезрел замешательство Адама. — Успокойся. Он не первый и не последний человек, с которым я делю ложе. Рука Адама сжалась в кулак, он отставил бокал. — Ты прав, — сухо ответил он, однако кровь закипала в жилах при таких словах. Теперь он чувствовал, что он не особенный, что Антуан держал от него тайны. И если раньше они часами могли обсуждать кого-либо или строить очередные планы по компрометации того или иного вельможи, то теперь… «Я бы не хотел обсуждать Эрона с тобой». — Если он так великолепен в постели, то, может, устроишь нам с ним встречу на днях? Не то чтобы я тебе не доверял, просто у нас принято делиться своими «сокровищами», разве нет? — он уселся на бёдра Де Сада к нему лицом. — Я делюсь тобой, ты мной. Этот обмен был далеко не всегда равноценен, Антуан явно разбрасывался прелестным телом Адама куда более изощрённо и безжалостно. То и дело в корыстных целях тому приходилось спать с весьма непривлекательными особами, но он был готов на многое ради Де Сада, если не на всё. — У графа сейчас есть другие дела. Да и тебя он, мягко говоря, не жаждет, как я успел заметить. Адам взял изящную руку маркиза в свою ладонь, взгляд впился в основание безымянного пальца, на который было надето раньше то самое аметистовое кольцо. — Тебе не понравился мой подарок? Кольцо, я делал его для тебя на заказ. Маркиз мельком взглянул на свою руку, силясь вспомнить, о каком именно кольце идёт речь, ведь колец на его перстах было с добрую дюжину. На одном пальце он мог носить и по два, и по три кольца, нанизывая их одно над другим, и все они были просто великолепны. Крупные камни и россыпи играли множеством граней, ловя свет и отражаясь сотнями бликов. Изумруды, рубины, бриллианты. Часто их дарили ему ублажённые им лорды и пэры, и он собирал их как некий трофей, демонстрируя всякий раз, когда появлялся в свете. — Не знаю, где оно, должно быть, оставил в купальне, когда переодевался, или где-то обронил. Найдётся. — Он снова закрыл глаза, с ленцой поглаживая бёдра юноши и улыбаясь своим фантазиям. Адам взволновался. Ужели слова МакКинзи — правда?! — Мой «Король» сегодня так безразличен ко мне, — шепнул он маркизу на ушко, проходясь по мочке кончиком языка. Он чувствовал запах парфюма графа, который впитался с потом в кожу возлюбленного, но с присущим ему мазохизмом вдыхал его глубже. Ладони его блуждали по израненному телу маркиза, спустились к животу, пробираясь всё ниже. Де Сад не стал останавливать Адама, но и сил на то, на что надеялся тот, у него не осталось. Граф выкачал из него все соки, испив досуха, но Антуан был этим вполне доволен и горд. Горд тем, что смог-таки заполучить недотрогу графа и теперь их дружба будет только крепчать, а это ему на руку. К тому же так он хоть отчасти мог отблагодарить Добиньи. И он, конечно же, знал, как исполнить его просьбу. — Адам, не утомляй меня ещё боле! Ты же видишь, я опустошён! Де Сад нехотя стащил его с себя и встал, недовольно хмуря брови. — Я прошу тебя, уймись. Что с тобой сегодня такое?! Несёшь околесицу, сам не свой. Если тебе так нужно прямо сейчас с кем-то переспать, то в этом доме к твоим услугам любой, кого ты только захочешь… мужчины, женщины, животные, механизмы и пыточные комнаты, сотня комнат и тысячи утех! Он раздражённо запахнулся и вышел вон, оставляя испуганного и озадаченного Адама одного. *** Две недели спустя, Лондон Туманный вечер на Лейчестер-сквер напоминал страну скрытых развратных снов. Длинные аллеи, усыпанные высокими деревьями и густыми кустарниками, перешёптывающимися не с ветром, а с фривольными складками юбок, вздохами продажных мужчин и женщин, звоном монет, вложенных в руки оных же их клиентами. Они настолько легко и незаметно вписывались в этот ночной пейзаж, что, когда плавной походкой и призывными жестами зазывали проходящих господ, создавалось некое ощущение присутствия в таинственной сказке. Одна из местных «леди» была одета роскошней остальных и до определённого момента держалась в тени. Голубые глаза сверкали в свете редких фонарей, ища свою «жертву». Она отличалась от прочих. Создавалось ощущение, что она не из местных куртизанок, готовых отдаваться за гроши. Её внимание стоило намного дороже. Тонкий стан в корсете, обшитом дорогим китайским шёлком ярко-алого цвета, юбка имела фасон весьма своеобразный, она оголяла стройную ножку кудесницы, одетую в туфельку и тонкий белый чулок с кружевами, почти показывая бедро с одной стороны, покрывая вторую ножку, и всё же игриво скрывая то, что находилось меж ними. Макияж, как и водилось, был весьма яркий, выгодно очерченные сочные пухлые губки под цвет платья, румяна на выбеленной гладкой коже, длинные каштановые волосы, спадающие локонами с плеч, были прихвачены алой лентой. Она не зазывала, она словно ожидала, выбирала, под стать своему желанию и вкусу. На другом конце улицы показался экипаж, но вместо того, чтобы выехать на пересечение улиц, он так и замер у края тротуара, поодаль. Несколько минут ничего не происходило, однако потом возница приоткрыл одну из дверей. Показались три мужские фигуры в цилиндрах и плащах, один был с тростью, отзвук которой донёсся до девушки даже отсюда. Они приближались неспешно, не осматриваясь, словно были тут не впервые. Все трое в явном подпитии, их выдавала неровная походка и путаная речь, громкие смешки невпопад и бурная, хотя и не совсем внятная жестикуляция. Один из них, тот, что был старше остальных и едва-едва пониже, в дорогом костюме-тройке, со светлыми, почти белоснежными волосами, торчащими во все стороны из-под цилиндра, немного отстал. Он вдруг обернулся, встал как вкопанный и уставился куда-то назад, в глубину переулков, разбегающихся от Лейчестер-сквер, словно услышал какой-то шум или узрел кого-то в потёмках, и лишь оклик его спутников вывел мужчину из задумчивости. Он нагнал их, ускоряя шаг и периодически озираясь по сторонам. — Да что с вами такое сегодня, любезный Роберт? Расслабьтесь. Оставьте наконец ваши заботы позади. — Мне показалось, что я кого-то видел. — Где? — Там, в темноте, шелохнулась тень. — Ха, — второй мужчина явно не верил его словам, попытался поддержать своего приятеля, приобняв его за плечи. — Это в вас бродит игристое винцо, которое мы распили нынче на приёме. К тому же, как можете заметить, этот райончик полон таинственных теней. — Он указал жестом в закоулок прямо возле дороги, туда, где между стенами домов, в узком проёме, неистово двигались слившиеся в одну фигуру мужчина и женщина. Они извивались в такт собственным вскрикам, не боясь, что их кто-то узрит из посторонних. — Генри, не знаю, как вы, а я бы не прочь к ним присоединиться! — отозвался третий, — прямо сейчас! — Тпру! Не будем мешать им. И на нас хватит веселья, не так ли? Вон какая красотка. — Это моя! — С чего это? Я первый её увидел! Эта самая красотка встрепенулась, поправила рукава платья, спустив один с плеча. Алые губки разошлись в довольной похотливой улыбке, но отнюдь не от замечаний и споров этих господ. Она узрела свою цель в их спутнике. «Странноват, не столь молод, но в общем-то бывало и хуже», — проскользнуло в её мыслях. После чего неспешный цокот каблучков, сопровождаемый покачиванием бёдер и сладковато-мягким ароматом розы, прошествовал мимо этих самых господ, и вот уже её игривые пальчики взяли под руку того, кого другие звали Роберт. — Я готова составить вам компанию, сэр. — Голос её был тихим и не особо тонким, но обволакивающим, как туман вокруг них. — Или, может быть… — она искоса посмотрела на его спутников, уголок её губ вздёрнулся, — …всем вам, господа. Сегодня так скучно. — Какая девушка! — О, да-а-а. Каслри, вам крупно повезло! Вам досталась самая прекрасная дама лондонских улиц. — Я всегда предпочитал всё самое лучшее, — свысока ответил виконт Каслри, обнимая девушку за осиную талию, хотя движения его при этом были несколько скованными. Рука так и осталась на корсете, вместо того чтобы опуститься чуть ниже. Он явно предпочитал нечто иное, хотя сия дама действительно была просто очаровательна. — Так нечестно! — Остыньте, Генри, в этом квартале просто невозможно остаться скучать в одиночестве. — Каслри кивнул в сторону ярких огней и разношёрстной публики, роящейся группками возле стен домов и красных фонарей. Взор его задержался на юноше, ютящемся в одиночестве возле запертой на ночь табачной лавки, затем перекочевал чуть ближе, на стайку мужчин, пытающихся сторговаться с парой проституток. — Как ваше имя? — обратился он к молодой женщине, наконец-то переводя на её лицо свой блуждающий по сторонам взгляд. — Разве это так важно? Зовите меня Антуанеттой. — Именно это имя она так часто применяла к себе, ей нравилось его звучание, и, кроме всего прочего, были ещё некие приятные ассоциации. — Оу, — невольно вырвалось из уст мужчины, когда палец его не только изучил бедро женщины, но и наткнулся на нечто более интересное! Под складками женской юбки скрывалось вполне мужское достоинство. Виконт был столь же шокирован, сколь приятно удивлён. Он, конечно, был наслышан о подобном, когда миловидные юноши лёгкого поведения переодеваются в женское платье, дабы не быть чрезмерно гонимыми представителями властей и не бояться за собственную жизнь. Мужчин-проституток находили в канавах куда чаще, чем их конкуренток — женщин. — Что ж, Антуанетта, позвольте представиться. Роберт, — обозначился мужчина, покраснев как рак, без поклонов и прикладываний к руке. — Он же виконт Каслри и маркиз Лондондерри, так что будь поласковее, — закончил за него тот, к которому виконт обращался как к Генри. За что тут же получил увесистую оплеуху от третьего сотоварища, который уже успел подойти к ним с выбранной им дамой и ещё одной, как видимо, прихваченной для друга. Обе дамы недобро покосились на новенькую Антуанетту… это было их место! — Не слушайте его, он нынче пьян и мнит себя принцем Уэльским, а мы для него виконты и маркизы, — выкрутился Каслри, не желавший раскрывать своего имени и слишком высокого социального статуса. — Что ж, Роберт, — загадочно улыбнулась Антуанетта, — сегодня для меня вы будете принцем, а я вашей принцессой. Я ведь ничем не хуже любой настоящей леди. И нам с вами абсолютно точно нужно Королевство, я хочу, чтобы мой принц получше исследовал моё ложе. Губы Антуанетты приблизились к губам Роберта так, что она ощущала запах алкоголя, густое амбре вина, блуждающего по венам виконта Каслри. Кончик её языка прошёлся по его верхней губе, маня и пробуя его на вкус. — У меня есть прекрасное место для наших утех, — внезапно отпрянув от маркиза, произнесла девушка, окинув мельком господ с их дамами. Её нисколько не радовало, что в «святая святых» придётся тащить ещё и этих оборванок. — И там достаточно прелестниц, куда более чистых и изящных, чем эти. Ну а если вы не найдёте по вкусу — навряд ли, — то, думаю, мой принц не будет жаден и поделится с вами своим призом. — Антуанетта была весьма искушённой «дамой». Ей нравились всяческие утехи, в том числе и те, в которых её до изнеможения охаживало несколько самцов. Она уже рисовала себе в подробностях сию сцену, почти ощущая всё, что произойдёт, отчего мистер Каслри мог почувствовать, как к его бедру прикоснулось нечто отвердевшее, чуть выпиравшее сквозь складки юбок Антуанетты. Каслри сглотнул, но промолчал и немного отстранился от назойливых и столь откровенных умасливаний, прикидывая и так и эдак сложившуюся ситуацию. Вести принцессу к себе домой было не самым лучшим вариантом, и, хотя его жена Мария была нынче в длительном отъезде, осквернять супружеское ложе он не хотел. Но и ехать куда-то там к незнакомке он не желал. Ему везде мерещились заговоры, а потому он даже сейчас внимательно изучал странную девушку, так разительно отличавшуюся от своих сотоварок и задаваясь вопросом о том, как та оказалась среди остальных, когда место её было явно не здесь? Неужели ради того, чтобы очернить его имя, ему подсылают кого-то? — Генри, Логсли, если желаете, я приглашаю вас и ваших дам к себе в загородный дом. Экипаж ждёт в конце улицы, — он старался избегать глаз Антуанетты, хотя его так и манило окунуться ещё раз в их холодную манящую глубину и вкусить её губ. Ещё пуще этого он желал поскорее освободить её от всех этих одежд! — Так что скажете? — поторопил он друзей, оглядываясь по сторонам, опасаясь, что его в эдаком злачном месте может застукать кто-то знакомый. — Ну так чего же мы ждём?! — Девушка потянула Роберта за руку в сторону экипажа. Ждать никто не стал. Подхватив юбки, две проститутки заторопились за девушкой и мужчинами, радуясь так удачно сложившейся ночи, уже прикидывая про себя, сколько удастся подзаработать на этих холёных пижонах. Сумма, которая им представилась, вполне покрывала все неудобства с поездкой в неведомые дали и последующее возвращение оттуда на утро. Переглянувшись и довольно улыбаясь друг дружке, женщины легко забрались в экипаж. Кучер хлестнул лошадей, и всколыхнувшаяся карета пустилась прочь от огней, зазывающих свою публику, уносясь в сторону пригорода. Дом оказался очень большой. До неприличия большой для одного человека, хотя на территории проживало ещё как минимум с десяток человек всякой прислуги. Виконт Каслри провёл гостей в дом, удобно расположил каждого в отдельные апартаменты, по роскоши ничуть не уступающие королевскому дворцу, а сам уединился в своей спальне вместе с Антуанеттой. Мужской смех вторил заливистому женскому хихиканью за стеной. Несколько фраз довольно быстро сменились на томные вздохи и протяжные скрипы мебели. Что-то звякнуло об пол. Каслри скинул плащ и камзол, небрежно бросил на спинку покрытого позолотой кресла, украдкой косясь на переодетого в даму юношу и ждал, когда же он выдаст свои истинные намерения. — Так как твоё имя? Настоящее… и не лги мне, я сразу это увижу. Кто ты такой? Он стоял полубоком, хмуря брови, ничто не могло ускользнуть от его пристального внимания. А юноша тем временем улёгся на кровать и наблюдал за Робертом, чуть приподнявшись на локтях, юбка его совсем вульгарно задралась, оголяя часть ягодиц, но его это забавляло. И эта игра, которую затеял Де Сад, начинала приносить ему истинное удовольствие. Он достаточно долго был дешёвой шлюхой, чтобы тонко чувствовать все прихоти, желания, оттенки чувств своего клиента, это позволяло ему практически угадывать всё наперёд. Но сейчас… было в этом всём и нечто другое. Его клиент не стал играть с ним в сексуальные игры, тут развилась иная игра. — Ммм… вы не желали раскрывать своё имя, но хотите услышать мою слезливую историю? Как бедный мальчик был угнетаем своим отцом, а после выброшен на улицу, где его насиловали так часто, что в конце концов ему начало это даже приносить удовольствие? А так как хотелось есть, он стал брать за это деньги. С годами мальчик понял, что может зарабатывать на этом достаточно много, что тело его пользуется спросом не только у уличного отребья, но и у господ повыше. Вы желаете услышать, как со мной вытворяли это? В каких позах? Насколько изощрённо? Сколько потных толстосумов объездило мой зад? — Я не знаю, в какую игру ты играешь, но меня эта сентиментальная чушь не растрогала ни на секунду, — стальным тоном отрезал виконт, смотря на юношу с толикой пренебрежения и в то же время вожделения. Особенно когда тот пустил в ход свои умения соблазнять и охмурять. Разум Каслри говорил ему гнать мальчишку отсюда, а тело уже начинало жаждать его. И до него у виконта были подобные связи, хотя об этом мало кто знал, но любопытная до сплетен молва уже успела пополоскать его славное имя на этот счёт. Хотя что досужие сплетни могли сделать с его репутацией?! Это всё равно что попытаться повернуть реку против течения. Да и разве его могло очернить это их маленькое веселье с друзьями в загородном доме, подальше от посторонних взглядов? Конечно нет. Но всё-таки этот юноша был ему подозрителен. Он буквально кожей чувствовал исходящую от него неизвестность и, возможно, опасность, и, хотя Каслри не был хилым или немощным даже в свои большие годы, он сторонился. — Кто тебя науськал? Он обошёл постель с другой стороны и, не удержавшись от соблазна, провёл ладонью вдоль спины юнца, запинаясь на его крестце, где пальцы по-хозяйски смяли ткань платья. «Крепкий орешек!» — возликовал внутренне парнишка и чуть выгнул спину, выпячивая ягодицы навстречу ладони мужчины. «А если иначе?» — Ну всё! Довольно с меня! — взбунтовался ряженый. И хотя прикосновение ему понравилось, он выскользнул из-под его руки и вскочил с кровати. — Моё время стоит денег, — разыгранное смятение. — И если я вам не нравлюсь, виконт Каслри, и вы не собираетесь мне платить и предпочитаете общество своей мягкотелой Марии, то отвезите меня назад! — он оправил каштановый локон за ушко и прошёл к двери. Было очевидно, что парень расчувствовался и был вне себя. Он стоял к Роберту спиной, обняв себя за плечи, и тихонько всхлипывал. — Глупо… глупо было надеяться, что вы хотя бы так обратите на меня своё внимание. Конечно, для таких, как вы, я только отброс общества, потому что не сын какого-нибудь графа, я просто кукла для утех. Но вы… — он немного повернул голову в его сторону, чтобы проконтролировать ситуацию. Под глазами разъехались тёмные ручейки туши. — Вы… тот, о ком я втайне мечтал, даже не желаете моего тела. Я ошибся… я хочу домой. Каслри после таких слов был в полном замешательстве. «Что за бред?!» — Не смей так о… — он осёкся, когда до него дошёл весь смысл слов, — выходит, ты знаешь, как зовут мою жену? Знаешь, кто я? — голос его срывался от возмущения. Он вдруг ощутил себя выставленным на всеобщее посмешище. — Так ты что же, следил за мной? Все последние месяцы меня не покидало смутное чувство чьего-то пристального взгляда в спину. Я уже решил, что схожу с ума! А это был ты? Какого чёрта происходит?! Он отшвырнул от себя подвернувшийся под руку стул и вплотную подошёл к юноше, замешательство и гнев стали отступать, когда он грудью ощутил изгиб его спины. Хотел прикоснуться к нему, повинуясь соблазну, но как очнулся, развернул его к себе лицом, был крайне резок и груб. Глаза его сверкнули и налились кровью. — Ты лжёшь, такие, как ты, не гнушаются ничем ради хорошего приработка в попытке осквернить чью-то честь. Я знаю, кто тебя подослал ко мне! Это ведь Джордж Каннинг, так? Он метит в министры и спит и видит, когда я отдам богу душу или оконфужусь так, что не смогу оставаться на своём месте! ГОВОРИ! — он схватил мальчишку и тряхнул как следует, чтоб сбить с него спесь и всякую охоту придумывать очередные небылицы. Парень зажмурился и, только чтобы удержаться на ногах, ухватился цепко за его пиджак. Было тяжко играть страх или, быть может, удивление, ведь парню явно нравилось, как крепко, до боли, тот сжал его плечи, как соблазнительно бушевали в нём ярость и гнев, он знал, с каким остервенением мог бы вот так Антуан устроить ему премилую взбучку. Но тут перед ним был совсем иной человек. Каков шанс, что всё выльется в фантастический садомазохистский секс, а не в банальное избиение или сердечный удар этого немолодого господина? — Я не нуждаюсь в деньгах. Я не знаю никакого Джорджа! С-следил… я следил, да! Но только потому, что я люблю вас! Пустите меня! — он зажмурился и отвернул лицо, сжав пальцы ещё крепче, истерически уже рыдая взахлёб, словно боялся удара или быть отшвырнутым куда подальше, на самом же деле искренне надеясь на порцию острых ощущений. — Ах вот как?! Любишь? Виконт сжал его в своих руках ещё пуще прежнего, скрежеща зубами со злости, а потом, после секундных раздумий, жадно поцеловал мальчишку, попятился прямо с ним в обнимку, снёс стул и подвинул изящный резной столик с вазой, которая тут же разлетелась на куски, разбросав по полу кипу свежих роз, повалил на постель и придавил собой, пытаясь вслепую справиться с корсетом и пышными фалдами юбки. Он словно озверел. Месяцы непрерывной работы, нервы и переезды, конкуренты и нескончаемые заседания, переговоры и отсутствие женской ласки сделали своё дело. Он оголодал. И сейчас ему уже было всё равно, кто перед ним, юный влюблённый мужчина или подосланный. Корсет нехотя поддался, хотя под конец ленты в руках виконта так сильно натянулись, что нити не выдержали и треснули, высвобождая тело юноши из своего плена. Каслри редко видел такую красоту и грацию в мужчинах, хотя в высшем свете было много молодых людей, сложенных весьма недурно, но этот мальчишка дал фору всем им вместе взятым! — Боже. — Виконт опутал его руками и ногами, заставляя раскрыться ему навстречу, не оставляя при этом ни единой возможности улизнуть или шелохнуться, и вот тогда, когда он уже практически вошёл в него, распахнулась дверь и на пороге появились Генри и женщина, с которой он предавался утехам в соседней комнате. — Роберт! О Мадонна, — Генри потупился и неловко отвёл глаза от увиденной сцены, — мы не хотели вам мешать, простите. Ты кричал, я подумал, что что-то случилось, и… — он попытался прикрыть дверь, но его спутница уже просочилась в комнату, во все глаза рассматривая пару на кровати. — Пошла вон! — рявкнул на неё Каслри, вскочив, но не побеспокоившись прикрыть набухший член, торчащий из расстёгнутых брюк. — Пошла отсюда, я сказал! Генри! Какого чёрта?! — Матерь божья, да это ж парень! — женщина круглыми глазами смотрела на юношу на постели и указательным пальчиком тыкала в увиденное. — Ах ты пройдоха! Разоделся бабой! Отнимаешь хлеб насущный у нуждающихся! А вы, тоже мне, книгочеи-толстосумы! Вам что, женщин мало?! Тьфу! Содомиты проклятущие! На её крики уже сбежалась прислуга. Ляфер был весьма расстроен и раздосадован тем, что у него так грубо, так неожиданно отняли то, чего он уже просто жаждал всем телом. Как мило и ловко он доводил своего любовника до этого состояния, как ликовал он, когда тот всё же хотел жёстко овладеть им без всяких ласк. — Проклятье! — выпалил он раздосадованно. — А ну пошла вон, отребье подзаборное! На себя посмотри! — зло крикнул он шлюхе. — Роберт, гони их! — Уймись! — шикнул на него виконт Каслри, загораживая собой. Он прекрасно понимал, что это всё выйдет ему боком. Мало того, что он опозорился перед друзьями, которые, правда, подозревали его в тайных пристрастиях к мальчикам, но он никогда не давал им повода сомневаться в своей «нормальности»… а теперь уж деваться было некуда. Кроме того, теперь повисла большая проблема в виде этих двух женщин лёгкого поведения. Роберт уже пошёл алыми пятнами. Он хотел припугнуть крикливую бабу. Кинулся к прикроватному столику, наспех выхватывая один ящичек за другим в поисках оружия, но его домашние, давно заметив за ним некие странности, стали прятать его же револьверы, ножи и лезвия, боясь, что в очередном припадке безумного страха преследования он может себе навредить или, что ещё хуже, убьёт кого-то. — Чёрт побери! Служанки, лицезревшие всю сцену из коридора, поспешили удалиться от греха подальше. Лучше не попадаться хозяину под горячую руку, а уж что он там натворил и с кем кувыркался в постели, будет обсуждаться позже, шёпотом, за чашкой чая и домашними кренделями. Забывшись, Каслри схватил женщину за грудки и силой поволок вон из комнаты, не обращая никакого внимания на возгласы Генри, пытавшегося утихомирить друга и разойтись полюбовно. Он переживал, что эта особа, выйдя за пределы поместья, может навредить виконту, сболтнув лишнее в угоду его многочисленным «доброжелателям» при министерстве. — Роберт, я вас прошу, не надо, Роберт! — Уведи её отсюда, и чтоб духу её и второй шлюхи тут не было! Сейчас же! Или я за себя не ручаюсь! Уже в коридоре появился растрёпанный Локсли, он запахивал полы халата, когда праздничная процессия выплеснулась из комнаты и шумно двинулась в его сторону. — Что происходит?! Роберт? Что такое? — Пусти, сволочь! Ты за это ответишь! Женщина извивалась угрём, дёрнулась, выворачиваясь из рук виконта и оставляя в его руке клок выдранных крашеных волос. Виконт брезгливо откинул этот жёсткий комок от себя подальше. Ляфер же, в свою очередь, встал с кровати уже вполне спокойно и даже лениво, когда истеричная процессия выдвинулась за пределы комнаты. В его планы не входил такой переполох, благо лицо его по-прежнему в косметике, пусть и растёкшейся, а стало быть, узнать его в обыденной жизни, если что, кому-либо из господ будет весьма сложно. В общем-то, всё шло не так уж плохо. Он замотался в простыню и вышел следом. Каслри рвал и метал в прямом смысле этих слов. Адам смотрел на это с умилением, искусно скрытым за маской беспокойства. Шлюшек выгнали, а его оставили, значит, дело оставалось за малым. Распрощаться с его дружками, умаслить Каслри и, собственно, исполнить то, зачем он здесь! Адам подошёл к разъярённому неудавшемуся любовнику весьма нерешительно, он легонечко коснулся его плеча и тут же вроде бы испуганно отпрянул к стене. — Прости… — проговорил он, сжимая в руке края простыни. — Мне, наверно, стоит тоже уйти, только вот одежда… у меня нет экипажа и денег с собой, дорога неблизкая… прости, я меньше всего хотел тебя… вас злить. — Он покосился на Генри и Логсли, вновь вернулся к Роберту и ещё крепче вжался в проём меж стеной и большими часами, показывая тем самым, что боялся этих господ и их гнева как огня, но доверял Роберту всецело, как истинный влюблённый. — Тебя доставят в город, — он прошёл мимо юноши, даже не подняв на него глаз, — скажешь лакею, что я велел, он доставит куда скажешь. И вот, — он вернулся уже с камзолом, вытащил из кармана увесистый кошель и кинул его мальцу так, чтоб тот мог легко его словить прямо на лету. — Там более чем достаточно за твои хлопоты. И чтоб я тебя больше не видел. Никогда, — добавил он уже ему почти на ухо, так, чтоб другие не разобрали ни словечка. Адам словил кошель и сжал его в ладони, нахмурившись, ещё раз глянул на его спутников, помедлил. — Ну чего вы смотрите? Вы и сами были не прочь натянуть меня, разве нет? — он вздёрнул подбородок как бы горделиво и торжествуя и быстро нагнал Каслри уже в его комнате, прежде, конечно, деликатно постучав в дверь. Вошёл, закрыл за собой, прильнул к двери спиной и только теперь отпустил полы сжатой простыни. Та легко спала с его плеч на пол. Он кинул кошель к ногам Роберта. — Кажется, ты так ничего и не понял. Ты хотел меня, а теперь отвергаешь. Я в замешательстве. А как же мои чувства к тебе? Каслри был уже почти трезв. Хмель выветрился, давая полную ясность уму. — Какие чувства?! О чём ты, мальчик?! Я вдвое, если не втрое старше тебя, а ты говоришь мне о чувствах! Уйди. Я прошу тебя. Возьми деньги и уходи на все четыре стороны. Я не желаю тебя больше ни видеть, ни знать. Всё. Видя, что юноша настроен остаться и продолжать настаивать, он мягко отодвинул его от двери и вышел сам, в почти пустой коридор. У самой лестницы стояла хмурая статная женщина лет пятидесяти пяти, в потёртом, но очень чистом переднике и с гладко затянутыми в пучок седыми волосами. — Проводите юношу вниз, Аделаида. Господа Генри и Локсли могут остаться на ночь, приготовьте гостевые комнаты и плотный ужин. И пусть меня никто не беспокоит, даже если это будет сам Господь Бог! Никто! — буркнул он ей через плечо и поспешил запереться в своём кабинете, громко хлопнув дверью. Женщина посмотрела с подозрением в сторону комнаты, откуда выходил виконт. Она, как и просил виконт Каслри, проводила молодого человека до выхода, при этом не раз с подозрением косилась на него, когда тот немного отставал. В доме было много дорогих вещей — картины, вазы, украшения. Каслри не скупился на предметы искусства и дорогую мебель, поэтому его дом всегда был отличным местом для проведения разных мероприятий, в том числе неформальных приёмов с иностранцами. — Всего хорошего, мистер… Адам вышел из дома весь всклокоченный и дико злой. С поручением он не справился и теперь даже не знал, как возвращаться к Антуану с таким фиаско. Порванный корсет, едва державшаяся на нём юбка. Он ещё раз поднял взор в сторону окна, за которым находился Каслри, сплюнул. «Да как он посмел меня отвергнуть?! Старый хрыч! Меня никто не смел отвергать, когда я представал пред ним в своей природной красоте!» — Ему хотелось вернуться и теперь уже без всякого зазрения совести просто раздавить эту букашку, но… перед тем, как он постучался, его запястье ухватила знакомая хладная ладонь. — Антуан?! — растерянно запнулся он от неожиданности, ловя милый образ. — Я… у меня не вышло, там были люди… — чувство вины за совершённую оплошность поедало изнутри. — Ты задержался, — ровным голосом проворковал маркиз и тоже взглянул на окна второго и третьего этажа. Он знал этот дом почти так же хорошо, как своё собственное поместье, недаром граф Добиньи умудрился как-то ввести его в своё время в самые разные круги высшего общества. — Когда ты не приехал в «Розалин» в назначенное время, я сразу понял, что что-то пошло не так. Уверен, что ты сделал всё, что мог. Я сам решу эту проблему, а ты ступай, там за поворотом стоит карета Орсино. Адам молча кивнул и направился к карете, пару раз оглянувшись на Де Сада. Чувство полной беспомощности, бесполезности давило на него, заставляя погружаться в мрачные мысли. Он попросил его о такой мелочи. Он добрался до экипажа и нырнул внутрь. Ещё одним неприятным сюрпризом была рожа МакКинзи. Он мельком посмотрел на него, словно оценивая. Орсино был красив даже на предвзятый вкус Адама, раньше он об этом не задумывался, но теперь он чувствовал угрозу, теперь он смотрел на него с каким-то соперничеством. Почему Антуан доверял ему? Потому что он никогда не проваливал таких пустяковых дел! — Конечно, кого ж ещё я тут мог увидеть, — пробубнил он разочарованно. — Только не говори, что ты мне не рад, — саркастично ухмыльнулся МакКинзи, закрывая за ним дверцу и глянув мельком за узорчатую шторку. — Сам виноват. Никогда не слушаешься, своенравничаешь. Вот и сегодня, вместо того чтобы сделать, как тебе велели, ты попёрся в эту дыру, где наверняка есть посторонние глаза, а они нам сейчас крайне нежелательны, — он отчитывал Адама как нашкодившего отрока и получал от этого удовольствие. Адам молчал. — А маркиз так рассчитывал на тебя, — продолжал Орсино давить на уязвлённое и без того самолюбие юноши, — думал, что хоть в такой мелочи от тебя будет толк, но, как видишь, всё приходится доделывать за тобой ради того, чтобы угодить другому. Ты ведь наверняка убеждён, что он переживал из-за тебя? Ну, не делай столь наивное и обиженное личико, тебе не идёт. Он знал, что ты оплошаешь. Сядешь в лужу как ребёнок. Очень скоро из окон дома донеслись чьи-то истерические крики, а из дверей особняка выбежал сам маркиз и быстро присоединился к ним в экипаже. Он был явно доволен собой. — Трогай! Адам не посмел на него даже взглянуть. Когда они подъехали к «Розалин», его взору предстал силуэт графа Добиньи, видимо, тоже только что подъехавшего, с острой улыбкой встретившего маркиза и его свиту. Но в отличие от кивка господам, Ляферу он подал руку с лёгкой усмешкой, словно тот и впрямь был дамой. Тут-то всполох потемневших от гнева глаз Ляфера и ознаменовал конец его терпению. Он положил руку в ладонь Добиньи, но лишь для того, чтобы затем резко повернуть его ладонь тыльной стороной к себе. На пальце графа красовалось то самое аметистовое колечко, что он подарил Де Саду. Он откинул от себя руку графа, словно та была объята пламенем. Щёки его заполыхали, глаза округлились и уставились сначала на графа, затем на Антуана. Щёку маркиза обожгла звучная тяжёлая пощёчина, и Ляфер, шелестя юбками, ушёл в дом, не проронив ни слова. — Адам! АДАМ! Вернись немедля! МакКинзи отвернулся, дабы маркиз не увидел на его лице ухмылку, полную торжества. Осталось совсем немного надавить, и этот сопляк слетит со своего пьедестала, как ложный, низвергнутый идол! — Прошу прощения, мой дорогой граф, я вас оставлю ненадолго, — маркиз не чувствовал неловкости перед ним за это недоразумение, скорее его беспокоило поведение Адама, так изменившееся за последнее время не в лучшую сторону. — Извольте, Антуан, не беспокойтесь обо мне, — холодно покосился граф в спину Адама и покачал головой. Он ничего другого и не ждал от фаворита маркиза. Ревность, дурная кровь, отсутствие воспитания как такового… что взять с отребья вроде него? Он остался снисходителен и равнодушен. Маркиз исполнил его просьбу — это было самым важным, более ему незачем было здесь задерживаться. — Я лишь ждал вашего приезда и добрых вестей, — многозначительно промолвил он. — смею вас заверить, дорогой граф, что теперь препон на пути не будет. — Но я надеюсь, что… — граф стрельнул глазами на МакКинзи, пытаясь понять, насколько тот в курсе дела, однако тот сделал вид, что его здесь нет. — Естественно. Всё в лучшем виде, — заверений маркиза было более чем достаточно, и граф сразу заулыбался. — Что ж. Благодарю и спешу откланяться. Лёгкий поклон, и граф покинул «Розалин». — Адам! — взревел маркиз и распахнул настежь двустворчатую дверь его покоев, ураганом ворвался внутрь, меча громы и молнии, — какого дьявола ты творишь?! Ляфер остервенело сорвал с себя «маскарадный костюм», как только вошёл в свою комнату, неудобные туфли и чулки — всё это ему стало ненавистно, в висках стучалась злоба и отчаянье, он забрался в кровать, в одеяло укутался и почти зарыдал, только без слёз. Была в нём странная особенность — он мог выдавать слёзы только наигранно, но, когда его и впрямь снедала грусть, ни единой слезинки не скатывалось по его щеке. — Убирайся… — негромко послышалось из-под одеяла. — Убраться?! Ты забываешься, смею тебе напомнить, что это мой дом! Он откинул одеяло и одним рывком поставил Адама на ноги перед собой, сверкая на него глазами. — Что это ещё был за концерт? Да ещё при посторонних?! Или тебя там отымели так, что ты потерял последний рассудок?! Лицо парня скривилось гневом, он полыхал, как пламя, и, вмиг выпутавшись из рук Де Сада, оттолкнул его от себя. — Ты… ты… — он даже слов не находил, чтобы выразить всё своё отношение к Антуану, и всё же где-то в глубине души он чувствовал, что даже сейчас безумно влюблён в своего неверного, жестокого «Короля». — Как ты мог?! — Что? — глаза маркиза сузились в щёлки. — Ты отдал ему кольцо! То самое! Ты мне лгал! — кричал он, прерывисто впуская в лёгкие воздух, ладони его сжались в тугие кулаки. — Антуан, я больше ничего для тебя не значу?! Я для тебя только шлюха?! — Ты несёшь полный бред! Какое кольцо?! — Маркиз уже давно позабыл про него, зато прекрасно видел реакцию Адама на графа, когда тот изредка навещал «Розалин». Сперва это его забавляло и тешило больное самолюбие собственника, но всё стало усугубляться. Адам стал раздражителен и нервничал, сбивая весь настрой маркизу в часы утех, может, поэтому он и стал его избегать, всё больше приглашая в постель кого угодно, но не его. Кому бы он что ни отдавал — он помнил это не всегда, ибо если кто-то мог ему по-настоящему угодить, Антуан был с ним крайне щедр и мог отдать всё что угодно. Что касается именно этого кольца, того самого, что Адам подарил ему, он не мог вспомнить, действительно ли он отдал его Эрону или это очередная истерия Адама, дабы очернить уважаемого человека только потому, что они единственный раз переспали. Маркиз ненавидел, когда на него пытались давить, навязывая свои правила игры. Или всё будет как хочет он, или НИКАК! — Знаешь что… — зашипел Де Сад, обнажая плотно сжатые зубы, и указательный палец его тонкой руки почти ткнул Адаму в лицо, — я устал от тебя. Если будешь продолжать в том же ключе, можешь сразу собирать вещи и проваливать. Адам даже онемел от услышанного, МакКинзи оказался прав. Его губы задрожали, он сглотнул, словно пытаясь проглотить сказанное. Ляфер опустошённо осел на кровать. — Я… — он не решался посмотреть на маркиза прямо, лишь вполоборота. — …больше не нужен тебе? — сказал он тихо и робко, растерянно, не желая этого произносить, но всё же надеясь, что «Король» одумается, что он только лишь вспылил и не понял сути, не понял, как сильно Адам им дорожил, как боготворил… и, быть может, по-настоящему впервые любил. — Но как же… я никогда не предавал тебя, я любил тебя как… — дальше губы его двигались беззвучно, он стыдливо отвернулся, когда первая слеза прошлась по его лицу. — Всему приходит конец однажды, — зло выдохнул маркиз. Нытьё Адама его раздражало, хотя чужие страдания прежде были ему только в радость, доставляя неописуемое удовольствие. — Ты зашёл слишком далеко. Хватит. Вот, это вполне окупит твою… любовь. — Он кинул рядом с ним плотно набитый кошель, погладил тонкие линии усов и вышел вон, не потрудившись затворить двери. Ляферу казалось, вместе с этим кошельком обрушилось само небо и теперь тяжко давило на его плечи. Он провёл пальцами по бархатному мешочку кошелька, в какой-то момент ему даже захотелось пересчитать, во сколько его оценили на этот раз, и не кто-нибудь, а его дражайший Антуан. Он высыпал монеты на покрывало и пересчитал их. Захотелось перестать дышать, остановить так сильно клокочущее сердце и просто исчезнуть. Он прикрыл глаза, пальцы впились в одеяло, сгребая его вместе с металлом, после чего резко вскинулись руки, отбрасывая и разметая деньги по комнате. Он не знал, что ему делать, где теперь был его смысл. — О, какая расточительность, — как всегда вовремя появился в дверях МакКинзи, звонко наступая подошвой на одну из монет, что подкатилась прямо к его ногам. Он, конечно же, всё слышал, стоя в тени коридора и предвосхищая итог этого разговора. Как он и рассчитал, раздор между влюблёнными быстро набирал обороты благодаря всего лишь небольшим уловкам с его стороны. Знал бы маркиз, что это именно он, воспользовавшись ситуацией, выкрал аметистовое кольцо Адама и потом, умело подделав почерк Де Сада, вручил его от его же лица графу Добиньи. Надо сказать, граф был весьма удивлён подобному подарку, хотя принял его с охотой, сразу водрузив на правый безымянный палец. Так же Орсино ничего не стоило всё это время подогревать волнение Адама разными сплетнями о Де Саде и его холодности к нему и точно так же жужжать в уши маркизу на Адама, дескать, парень совсем обезумел от ревности и хочет, чтобы хозяин бросил своих «друзей» ради него одного. — Пошёл вон! — взревел Адам, запустив в него подвернувшейся под руку фарфоровой статуэткой. МакКинзи увернулся, и изящная работа итальянского мастера разлетелась на осколки, угодив в стену, а он даже не моргнул, наоборот, зашёл и прикрыл за собой двери. — Полноте убиваться, любезный Адам. Я предупреждал тебя, я пытался уберечь тебя от сердечной раны, но ты не слушал моих слов, веря в переменчивую человеческую натуру, и совершил страшную ошибку. Адам дрожал и прерывисто вздыхал, всё ещё не веря в происходящее. Орсино подошёл и приобнял его, и тот вдруг обмяк, уткнулся лбом в плечо коварного МакКинзи. — Почему… что мне делать теперь? — обречённо прошептал он. Орсино потеребил красивые густые волосы юноши и, пряча улыбку, произнёс: — Уйти, прямо сейчас, с гордо поднятой головой! Его надо проучить и показать, кого именно он потерял! Не очередную шлюху, а любящего, по-настоящему любящего человека! У меня есть дом на севере Лондона. Когда-то он принадлежал моим родителям. Мы укроем тебя там на время. А я скажу маркизу, что ты пропал. Уверен, несмотря на своё холодное сердце, он не останется равнодушным. Он станет тебя искать, как только поймёт, каково ему без тебя. Ничего не бойся. Я помогу тебе. Ниточка надежды всё же образовалась от слов Орсино. Много ли надо влюблённому слепому юнцу, брошенному своим богоподобным возлюбленным? Всего лишь искра надежды — и он снова ожил. — Правда? Ты так думаешь? Ты мне поможешь? — Адам схватился за его лицо влажными и холодными ладонями, смотря глаза в глаза. — Ты так добр, но почему? Я никогда с тобой даже не… я отблагодарю тебя так, как ты только пожелаешь! Орсино позволил себе улыбнуться, хотя внутренне содрогнулся от единой мысли о том, как именно тот хочет расплатиться с ним. Его затошнило, но внешне он ничем себя не выдал. — Не надо меня благодарить, я всего лишь не хочу, чтобы ты пал жертвой «Розы». Ты много знаешь о ней, и ты самый близкий к маркизу. Уйдя из неё, ты подвергнешь всю идею большому риску, именно поэтому маркизу надо остыть, а тебе до поры укрыться. И я уверен, что он долго без тебя не сможет, каков бы ни был его гнев. Он привык к тебе. — Конечно! — его губы дрогнули в улыбке. — Я только соберу вещи! А вещей у него оказалось совсем немало. Четыре сундука, доверху набитые тряпьём, несколько небольших сундучков с драгоценностями и украшениями, что дарили ему поклонники и сам Антуан. Орсино ждал его у центрального входа, размеренно вышагивая вдоль алой ковровой дорожки, тянущейся от дверей вверх по лестнице, где она разбегалась в разные стороны крыльев дома. — Где его черти носят?! — ворчал он, косясь на несколько застывших в немом оцепенении охранников, облачённых в длинные чёрные плащи и чёрные полумаски. Фигуры остались беззвучны, словно это были не люди, а бестелесные призраки, коим нет дела до мирской суеты. Адаму с сундуками помогли, и теперь все его пожитки громоздились на заднике кареты, которую велел специально для него заложить МакКинзи. Он уже успел сообщить маркизу, что Адам вознамерился уйти, как тот ему и повелел, но преподнёс всё в несколько ином ключе, естественно. Де Сад велел ему присмотреть за ним и сделать всё, чтобы мальчишка хорошо устроился. Он уже поостыл, и гнев его сменился на некое сожаление, и всё же гордыня не позволяла ему вот так скоро кидаться Адаму на шею. Пусть пострадает и поймёт, кто в доме хозяин! Антуан решил предоставить Адама МакКинзи, а сам несколько дней отдохнуть от ссор и посетить бал у госпожи Рейгиль в нынешнюю субботу. Мероприятие обещало быть пикантным и весьма занятным. — Я готов! — Адам был на редкость в сияющем расположении духа, и только секундный грустный взгляд на верх лестницы перед самым выходом мог выдать беспокойство в его душе. Маркиз не проводил его. Даже не вышел, не взглянул украдкой, но это ничего, ведь совсем скоро он поймёт, что тоже любит, и заскучает без него, и вот тогда всё вернётся на свои места, это всё временно. Антуан мрачно наблюдал из окна своего бархатного кабинета, как из дома выносили вещи и привязывали верёвками к помочам, а когда появились МакКинзи и Адам, прикрылся гардиной так, чтобы его нельзя было увидеть. Он был печален. Наверное, впервые за всю свою жизнь он испытал это чувство. В первый и последний. Он смотрел на макушку своего любовника, слышал отзвуки его мальчишеского голоса, и ему вдруг захотелось его остановить, но пока он собрался и сбежал вниз, распахивая на ходу двери, карета уже отъехала и исчезла за кружевом кованых ворот. Он и не подозревал тогда, что видел Адама в последний раз. Через несколько месяцев, на протяжении которых Адам едва ли не каждодневно справлялся о маркизе, а тот сам истосковался по своему сладкому мальчику, Де Сад велел Орсино привести его назад. Из Шампани и Прованса специально для него были доставлены лучшие вина и сыры Франции, а лучшие повара приготовили стол стоимостью в несколько сотен тысяч фунтов. Де Сад готовил грандиозное возвращение своего любовника, о котором думал почти постоянно, с кем бы он ни был, сколько бы ни выпил, его образ преследовал повсюду, даже во снах. Но МакКинзи приехал раненый, весь в крови и с трупом несчастного Адама на руках. У юноши было перерезано горло. Изображая отчаяние и скорбь, он рассказал маркизу о том, что всего в нескольких милях от города на них напали разбойники, пытаясь ограбить. Он, несмотря на все свои титанические усилия, так и не смог уберечь мальчика. После пышных похорон Адама Де Сад несколько дней бился в истерике, но потом утих, найдя утешение в чужих руках.