ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Граф Добиньи нагрянул прямо с утра, без предупреждения, сделав коменданту большой сюрприз. И всё же Грант был очень рад его приезду. — Мой друг! Каким ветром вас занесло так далеко от дома? — они крепко обнялись, словно не виделись целую вечность. — Дела в Лондоне, вот, на обратном пути в Агнес Холл решил навестить тебя и узнать, как дела у моего отпрыска. — Присаживайся. — Грант указал на кресло и поспешил разлить бренди по бокалам. — Твой сын прилежен и отлично справляется со всеми напастями первых недель. Мои помощники изощрённо испытывают новичков в этот раз! Но будь спокоен, у тебя растёт достойный наследник! — он подал бокал графу. — Он чем-то напоминает тебя в молодости, и я вовсе не о внешности. Эта чистоплотность, стремление к справедливости, усердие, и он прекрасный наездник, недавно выиграл состязание на лошадях. Правда, ему, в отличие от тебя, повезло прибыть сюда уже виконтом и не подвергнуться нападкам других родовитых отпрысков. — Комендант припомнил времена, когда они с графом оба были простыми кадетами этой же академии. Эрон ещё не обладал большим состоянием, а Виктор ещё не знал, что такое война, но уже тогда они сталкивались с трудностями неравенства в стенах этого заведения. — Помнишь, как тебя ночью выволокли из кровати и чуть было не привязали голышом к столбу на плацу? О, как мы отбивались, а потом сидели несколько дней в карцере! Я тогда успел оценить, что мне в соседи попался такой крепкий юноша и надёжный друг. Ни разу не переживал за свою спину, ведь ты её прикрывал! Вот это были времена! — Да-а-а, — предался ностальгии граф. Не без улыбки вспоминая свою молодость. — Мы были молоды, наивны и горячи. Хотели выбиться в люди и оставить свой след. Мечтали послужить своей стране и возвыситься над своей судьбой, добиться большего. **24 года назад, Сандхерст, Королевская военная академия.** Рождественский бал был в самом разгаре. Академия гудела. Кадеты облачились в свои лучшие парадные тёмно-синие кители и сюртуки из красной шерсти с белой шёлковой подкладкой, богато украшенные на груди шитьём из уставного золотого галуна с металлическим рантом; кипельно-белые блузки и такие же белоснежные бриджи, белые чулки и туфли с пряжками. Третьекурсники сегодня были особенно веселы, ведь бал знаменовал, что учёба закончится всего через несколько месяцев, они будут свободны и начнётся совершенно другая жизнь, каждый из них пойдёт своей дорогой. Кроме того, отмечали грядущее присвоение званий офицеров и унтер-офицеров некоторым, особенно отличившимся в учёбе кадетам, среди которых были трое закадычных друзей: младший сын графа Арундела Добиньи — граф Эрон Ленард Добиньи, сын разорившегося графа Доменика Гранта — виконт Виктор Грант и безродный, но весьма одарённый юноша по имени Дориан Гилмор. Трудно сказать, как столь разные по темпераменту и положению в обществе юноши могли так сильно сдружиться и кто был предводителем их маленькой компании, но каждый из них был по-своему уникален. Старшим, пусть всего на несколько месяцев, был Виктор Грант, единственный сын графа Доменика Гранта, из достояния которого остался только титул да небольшое старое поместье. Маленького сына граф назвал Виктор — в честь прадеда Виторио, в жилах которого текла испанская и даже русская кровь, переиначив его имя на английский манер. Матери своей Виктор никогда не видел, ибо та умерла родами, дав ему жизнь. Граф после так и не нашёл новой женщины, что могла бы заменить его сыну мать, он горько оплакивал свою утрату, часто прикладываясь к бутылке, чтобы хоть как-то отвлечься. Семья жила в небольшом поместье каменной кладки, напоминающем маленький замок и выглядевшем не особо-то привлекательно для постороннего взгляда, особенно в окружении английских туманов, но Виктору тут очень нравилось. Ещё в пять лет он излазил там всё, начиная с чердака, заваленного подвала и заканчивая заброшенным парком, который подходил прямо к дому. Когда-то род Грантов был очень богат и знаменит, так как все мужчины в нём состояли в королевской гвардии и заслужили высокие звания и чины. Однако дед Виктора обладал очень задорным нравом и тягой к азартным играм, в результате чего его двоим сыновьям досталось совсем небольшое состояние. Деньги быстро закончились, однако Доменик старательно следил за воспитанием сына, так как подобает дворянину. Виктор обладал хорошими способностями и, хоть не был прилежным мальчиком, науки давались ему легко. После смерти отца, когда Виктору было двенадцать лет, он отправился учиться в гимназию, проявив там себя как отличный фехтовальщик. Можно было не сомневаться, что из него выйдет славный военный и он продолжит надломившуюся линию славных дел рода Грант. Граф Эрон Ленард Добиньи, которого друзья звали просто Моргот, приходился младшим сыном графа Добиньи и принадлежал к очень древнему английскому роду, находящемуся в родстве с королевской династией, чем ужасно кичились. Граф Арундел Добиньи не отличался либеральностью в отношении воспитания своих троих сыновей и был крайне жесток, не гнушаясь призывать их к послушанию посредством телесных наказаний и многодневной изоляции. Матушка умерла, когда младшему только исполнился год, а старшему пять, поэтому их воспитанием занимался только отец. Он «выбивал дурь» из юных отроков, желая сделать из них достойное продолжение фамилии, однако всё его внимание было сосредоточено исключительно на старшем сыне и наследнике Бернарде. Средний же — Лестер — и младший — Эрон — были для него как кости в горле, и он не стеснялся им всякий раз это показать, придираясь по пустякам и жестоко наказывая за малейшие, даже самые невинные детские проступки. Бернарду была уготована судьба стать однажды графом и жениться на дочери какого-нибудь герцога, чтобы быть ближе ко двору Его Величества и даровать графу Добиньи средства, в которых он был крайне стеснён. Лишь его титул и древний род держали его на плаву, тогда как средств на обучение сыновей он не жалел, более всего вкладываясь, конечно, в старшего. Его ждала карьера военного, это даже не обсуждалось, тогда как двум другим сыновьям не светило ничего, кроме как подбирать крошки и довольствоваться мелкими должностями или вовсе идти в рядовые солдаты. Отец так и говорил им — «вы пушечное мясо, боле вы ни на что не годны». Эрон рос с мыслью, что он второсортен и не достоин ничего, кроме тычков и розг. Однако, став постарше и замечая явную разницу в своих талантах и талантах и уме старших братьев, он смекнул, что достоин большего, чем быть просто третьим, быть последним человеком, на котором давно поставили крест. Он стал обучаться усерднее, его ум стал изворотливее и хитрее, и скоро он далеко перегнал в науках и умениях обоих братьев, но даже тогда его отец отказывался давать ему шанс показать себя и принести пользу семье. В один год граф потерял двоих старших сыновей. Оба погибли один за другим при разных обстоятельствах, что не кидало и тени сомнений на младшего барона. Бернард сломал себе шею, когда отправился кататься верхом в лес. Вечером он так и не вернулся домой. Его искали три дня, пока не нашли лошадь, тянувшую его труп, запутавшийся в стременах, по просёлочной дороге. Лестер так же погиб вне дома. Поговаривали, что на него напали бандиты и ограбили. Его тело нашли на другой день на краю хозяйских земель, наполовину закопанного, а точнее наполовину отрытого свиньями, объедавшими его конечности. Через год преставился и сам граф, умерев внезапно от неизвестной болезни. Так Эрон стал единственным наследником своего отца и носителем титула графа Добиньи и оказался в стенах самой элитной академии Англии. Дориан Гилмор был самым «праведным» из этой компании. Несмотря на своё безродное происхождение, а он был сыном довольно успешного торговца шелками и швеи, воспитание юноши было безупречным. Во всём он всегда находил светлые стороны и, поддавшись желанию отца сделать из него офицера, втайне всё же мечтал служить более мирным и благородным целям. После окончания академии, получив высшее образование, он хотел непременно пойти в викарии, а потому усердно изучал слово божие и особо любил нравственные науки. При случае он частенько говорил цитатами из священных писаний. За это его и прозвали Викарием. На вид все трое юношей были очень даже миловидны и, находясь теперь на балу, были объяты вниманием молоденьких благородных девиц. Более всех охоч до женщин был Виктор, в нём никогда не было и тени смущения, и он довольно легко и быстро добивался «тет-а-тет» даже с самыми невинными созданиями. Дориану оказывали знаки внимания, но он вёл себя, в отличие от Виктора, очень сдержанно, рассматривая каждую девушку как мать своих будущих детей. А потому и требования он предъявлял высоконравственные, хотя при его положении с отсутствием титула любой вёл бы нещадную охоту на всякую аристократку, только посмотревшую в его сторону. Эрон же был статным красавцем с весьма отменным вкусом в женщинах. Но оценивал он их сейчас не по внешности, а по размеру состояния их родителей. Потому в поле его внимания попадали только избранные и самые завидные невесты. Такой была Николь Гриффит. Уже на тот момент состояние её семьи оценивалось десятками тысяч фунтов, однако род их был не столь древним, как Добиньи. Приметив миловидную светловолосую маленькую Николь, Эрон уже не смог отвести от неё своих чёрных глаз и при первом же танце опередил прочих кавалеров, пригласив её. Девушка была так обворожительно невинна и наивна, что граф в первые же минуты общения был очарован ею до глубины души. Все те кадеты, кто два года имел наглость издеваться над его бедностью, теперь грызли себе локти, наблюдая, как Гриффиты благоволят ему. Эрон на тот момент ещё не растерял своей живой души и вполне имел романтические нотки. Пользуясь отвлечением родителей Николь, он увёл её на прогулку, вопреки всем правилам этикета. Он делал ей комплименты и воздыхал о её красоте, так что наивная девушка окрасилась пурпурным румянцем и в тот же вечер не смогла отказать, когда граф сорвал с её губ первый поцелуй. Их роман закрутился стремительно, и почти сразу после выпуска из академии в 1813 году юный граф обвенчался с Николь, свидетелями и шаферами на его свадьбе были, разумеется, его друзья. Такой славной партии откровенно завидовали, тем более что в родственники к графу набивались многие. Получив в довесок к красавице-жене весьма внушительное наследство и земли, граф расправил крылья, они с женой перебрались в самое лучшее из её поместий, в Йорк, где больше года царила настоящая идиллия. Он буквально носил жену на руках, таскал её с собой на светские рауты и в гости, выставляя на всеобщее обозрение как дорогой и крайне редкий трофей. Она знала об этом, но всё, что ей было нужно, — его любовь, остальное Николь нисколько не смущало. Благодаря связям родственников Николь по материнской линии граф попал на службу в правительство и совершенно забыл, что такое нужда. Там он смог найти применение своим талантам, показав себя дальновидным и прозорливым политиком, а также хорошим дипломатом; оброс связями столь серьёзными, что мог при необходимости без доклада явиться едва ли не в Букингемский дворец. Однако счастье длилось недолго. Николь забеременела, хотя Эрон пока не готов был становиться родителем и первостепенно хотел построить успешную карьеру политика, стать министром. Кроме того, потеря близости со своей красавицей-женой тогда, когда ему захочется, вынудила его впервые в жизни прибегнуть к услугам куртизанок. Сперва он таился от супруги, однако такое трудно было скрывать от любящей женщины, тем более беременной. Отношения мужа и жены дали трещину, которая лишь углубилась, когда на свет родился их первенец, Франсуа. И всё же граф был рад сыну, он гордился тем, что привёл в этот мир свою копию… малыш был копией графа, с такими же чёрными как угли глазами и ямочкой на подбородке. На какое-то время всё пошло на лад, граф снова был в лоне семьи и упивался ролью родителя и мужа, строил планы. Всё пошло под откос, когда выяснилось, что Николь отяжелела вторым ребёнком. После наполеоновских войн Англия ещё в течение ряда лет переживала экономические трудности: расстройство финансов, возросший в десять раз государственный долг, тяжёлые торгово-промышленные кризисы. В Глазго и в других местах дело дошло до настоящих сражений между рабочими и войсками. В Бирмингеме вспыхнули волнения безработных. Рабочие Манчестера и Ньюкасла пытались организовать походы на Лондон, но были разогнаны полицией. В самом Лондоне состоялись демонстрации и митинги. На все эти выступления правительство отвечало жестокими репрессиями. В свете этих событий Эрон искал любые причины, чтоб не оставаться дома, и, как только подвернулся случай, он охотно вызвался отбыть с дипмиссией в Вену на целый год. В конгрессе, проходившем в Вене под председательством австрийского дипломата графа Меттерниха, участвовали представители всех стран Европы, кроме Османской империи. Переговоры проходили в условиях тайного и явного соперничества, интриг и закулисных сговоров. На этот конгресс съехались самые влиятельные люди ключевых государств. Россию на конгрессе представлял сам император Александр I и его ближайшие сподвижники, Австрию — император Франц I и организатор конгресса князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних-Виннебург цу Бейльштейн, министр иностранных дел и канцлер Пруссии — Карл Гарденберг, Францию — князь Беневентский Шарль Морис де Талейран-Перигор, прибывший со своими соратниками Антуаном Донасьеном Альфонсом Де Садом и юным Адамом Ляфером. А граф Добиньи приехал от лица Великобритании вместе с герцогом Артуром Уэлсли Веллингтоном. Почти год все эти люди решали судьбу Европы и, конечно же, заводили тайные интриги и сговоры. Самым эксцентричным и несдержанным в своих нравах и высказываниях на еженедельных слушаниях был французский представитель — маркиз Де Сад. И хотя было очевидно, что в самой политике и войнах он не сильно-то и разбирался, но дёргать за нужные ниточки был большой мастер. Помимо всего, хоть большинство из знати его и недолюбливало, он умудрялся усыплять их бдительность роскошными пирами, что проводил в поместье, которое снимал для проживания в этот год. На них он умело вёл переговоры, замасливал любые конфликты и налаживал новые связи посредством самых распространённых грехов и утоления самых тёмных и тайных желаний собравшейся знати, гарантируя им при этом абсолютную конфиденциальность. Так, под видом безобидных приёмов, в его поместье частенько проходили сущие вакханалии. Граф Добиньи усердно сдерживал себя от всевозможных искушений, способных запятнать его имя, но подмечал и наблюдал за этим французским виртуозом тайных желаний высшего света. Де Сад и сам приметил графа, и его сдержанность в развлечениях стала для маркиза истинной мишенью. Теперь он как никогда хотел расколоть этот крепкий орешек. И понимая, что в обществе прочих граф не поддастся, он решил пригласить его в гости якобы для обсуждения некоторых вопросов о возможных выгодных союзах в узком кругу. А также в письме он упомянул, что если граф откажется, то после сильно пожалеет о том, что упустил возможность стать творцом истории великих держав. Этого Добиньи допустить не мог. Он мечтал о славе и могуществе тем больше, чем более её получал. На этой встрече Де Саду удалось убедить князя Клеменса Меттерниха и графа Добиньи в необходимости заключить соглашение трёх держав — Австрии, Франции и Англии, чтобы сомкнутым строем вступить в решительную дипломатическую борьбу против России и Пруссии и воспрепятствовать включению Саксонии в её состав, или хотя бы даже передаче Саксонии прусскому королю в виде отдельного королевства. 3 января 1815 г. это соглашение и было подписано представителями трёх держав: Австрии, Франции и Англии. Конечно, оно должно было остаться в строжайшей тайне от Александра I и от кого бы то ни было вообще. А чтобы отметить удачный договор и светлое будущее, что он предвещал, маркиз Де Сад не поскупился на богатый стол и элитных шлюх. «Теперь-то он не убежит», — думалось маркизу о графе, когда он пригласил их с Меттернихом в уютную гостевую комнату, устроенную на персидский манер, с множеством подушек и шелков, а также девушек и юношей первой свежести, готовых во всём угодить его гостям. Здесь же был и Адам Ляфер, пятнадцатилетний юноша, вечно и всюду сопровождавший маркиза и смотревший на своего покровителя с таким восхищением, что впору было думать, что Де Сад не маркиз, а сам король Франции! — Клеменс, Эрон, позвольте я перейду на имена! Прошу вас, проходите и берите всё и всех, кого только захотите. Это мой маленький презент, к тому же, разумеется, ничто о наших petites farces* не выйдет за пределы этих стен! — Ты превзошёл сам себя, mon ami*. — Эрон не мог не восхититься. Всё было организовано с большим вкусом и размахом, однако его всё равно это крайне смущало. И дело было вовсе не в шлюхах, а скорее в необходимости показать и утолить свои тайные желания при посторонних, это было для него неприемлемым. Он предпочитал не афишировать свои грехи и всегда действовал скрыто, был крайне осторожным и предусмотрительным, не считая своего поместья, где он был царь и бог и мог себе позволить всё, что только хотел. И всё же ему не хотелось расстраивать маркиза, тем более что он втайне им восхищался. Его тоже манила свобода и власть, отсутствие условностей и пут морали, маркиз плевал на общественное мнение, на титулы, и самым главным в его жизни были удовольствия, необходимость взять всё, что только ему захочется, здесь и сейчас. И он не жалел ни сил, ни средств ради достижения своих целей, буквально шёл по головам. — О, какая красота! — А вот Клеменс был совсем не прочь покутить за чужой счёт, тем более с эдаким размахом. Он охотно поманил к себе сразу четырёх девушек и юношу. — Долой смущение, мой дорогой граф! Ужели вы сомневаетесь в конфиденциальности или вам никто не по вкусу? — Он подозвал совсем юную деву, на вид ещё почти дитя. — Вот этот бутон я сорвал лично совсем недавно. И скажу вам, в Австрии есть чем насладиться. Девочка была довольно скромной, заметно, что она совсем недавно на своём поприще. — А может, вы предпочитаете jeunes fragiles*? Тут богатый выбор. В этот момент Адам Ляфер, белокурый юноша с сочными губами и изящной фигурой, фаворит самого маркиза, похотливо посмотрел в глаза графа и томно произнёс: — Антуан, а что, если граф не искушён в такой свободе выбора? Я мог бы его разогреть. Де Сад заметно воодушевился такой идеей своего друга. — О, Адам! Замечательно. Эрон, вам не найти лучшего компаньона во всей Европе, поверьте моему опыту. — Он подтолкнул Адама к графу, и тот, не размениваясь на ласки, незамедлительно прижал свою тёплую ладонь к ширинке графа, а затем ещё и слегка сжал. — Ммм, Антуан, скромному графу есть чем меня порадовать. Маркиза веселила реакция и смущение Добиньи. — О, дорогой Эрон, да расслабься ты уже, мне на тебя больно смотреть. Я понимаю, что ты привык ставить своего коня не в то стойло, но поверь мне, с Адамом ты точно вознесёшься к небесам. Этот юнец крайне искусен в утехах, поверь, ты не пожалеешь ни минуты и твой привычный мир станет куда шире! Адам увлёк графа за собой на подушки и не торопил события до тех пор, пока не удостоверился, что тот довольно расслаблен вином и опиумом, который подсовывал всем курить маркиз. Эрон сопротивлялся недолго. Один глубокий вдох, глоток вина из рук ухмыляющегося маркиза, и его кровь вскипела как лава. Он воспылал страстью так, словно воздерживался год и ему было уже всё равно, кто держит его в объятиях. Ляфер времени не терял, он был уже абсолютно гол и стянул с графа штаны и исподнее, оставив только в сорочке да гольфах. Сначала он как следует облизал воспрявший член графа, убеждаясь, что тот настроен на продолжение. Граф ответил довольно бурно, он надавил на затылок юноши, заставляя проглотить его плоть так глубоко, как только тот был способен, пока не начал задыхаться. После он отпустил, давая Адаму отдышаться. Маркиз был рядом и с наслаждением наблюдал за всем происходящим. Казалось, и Ляферу это было по душе. — Смажь меня. — Кратко сказал он маркизу, и тот охотно принялся вылизывать анус мальчишки, пока тот продолжал давиться членом графа. В гостевой становилось душновато от дыма, разгорячённых тел и стонов. Меттерних был уже настолько разнуздан, что позволил одному юноше исполнить с ним роль мужчины в содомских утехах и теперь громко орал по-австрийски всякие непристойности. Когда оральные ласки надоели Ляферу, он совершенно просто выплюнул трепещущий покрасневший член графа, встал к нему спиной, наклонился и пошло, раздвинув свои ягодицы, обнажая увлажнённый анус, пригласил Моргота войти. Маркиз зааплодировал, глядя на то, с какой охотой граф ворвался в юного любовника и как сразу набрал ритм, не заботясь о нём, самозабвенно терзая его тело, стягивая в кулаке его длинные волосы. Де Сад ликовал, он сам почти кончал, глядя на эту картину, и, чтоб унять зуд между ног, он поманил к себе свободную девушку и жестом приказал ей опуститься пред ним на колени и обслужить. Другая дева дразнила его гроздью винограда, поднося кисть к самым его губам, но едва он собирался ухватить ягоду, она отводила его в сторону. Далее к ним присоединился юноша, с разрешения маркиза он взял его сзади, причём самым изощрённым образом, ибо на его нефритовый жезл и мошонку была надета какая-то неизвестная графу кожаная штука, застёгивающаяся на заклёпку. Он брал маркиза не один раз, перемещаясь с ним по всей комнате и меняя декорации, позиции, число участников и буквально утопая в вине и похоти. Далее подали пирог, из которого вдруг выпрыгнула маленькая женщина-карлик с обнажённой грудью никогда не рожавшей женщины и в ажурных панталонах. Она исполнила канкан под восторженный визг гостей, не отрывавших взгляда от её бёдер, ибо там можно было рассмотреть всё, что господа не могли бы увидеть дома, деля постель со своими женами, ибо порядочной женщине обнажать своё тело даже при муже считалось постыдным и не богоугодным. Ей салютовали и после танца тоже пустили по кругу. О, она пользовалась особой популярностью у раздухарившегося князя! Были и ещё сюрпризы: странные механизмы, которые охотно демонстрировали дамы; чернокожие красавцы-лакеи в белоснежных напомаженных париках, чьи тела, щедро смазанные маслом, лоснились при свечах и так и манили к ним прикоснуться; дыба, к которой граф Добиньи, пресытившись за час своим юным любовником, привязал одну из девушек и буквально растерзал её своим членом, а после ещё и несколько раз стеганул кнутом, когда та взмолилась о пощаде. Маркиз был в неописуемом восторге! — Наконец-то! Баран превратился в тигра! Это продолжалось несколько часов кряду, покуда все совершенно не потеряли счёт времени и не уснули кто где или в ком, окончательно измождённые и иссушенные до последней капли. За плотно зашторенными окнами забрезжил рассвет. Это была первая такая вечеринка для графа в гостях у маркиза, но не последняя. Далее он ни разу не отказывал себе во всех предлагаемых удовольствиях и крепко сдружился с Де Садом, несмотря на все политические разногласия Англии и Франции того времени. Но с протеже Де Сада граф Добиньи, после одного неприятного казуса на очередной вечеринке, больше не якшался. Адам тогда хотел добавить пыла и, не зная меры, подсыпал графу наркотик, под действием которого Эрон вытворял совсем уж нетипичные для него действа, которые, впрочем, изрядно повеселили тогдашнее окружение и самого Де Сада. К концу Венской конференции граф стал совершенно другим человеком. Ещё более уверенным и, как ему казалось, свободным и наделённым особой властью делать всё что хочется, не стесняя себя в выборе средств. Маркиз словно освободил в нём зверя, который до этого был загнан в клетку из устоев и морали сдержанной и ханжеской Англии. Расставаться с этой свободой и возвращаться домой ему совсем не хотелось, но это было неизбежно. А дома его ждал новорождённый сын Ричард. Светловолосый и голубоглазый, как его мать, однако радости от его рождения граф совершенно не чувствовал. К Николь граф несколько охладел. И с тех пор графиня начала узнавать новую, тёмную сторону своего мужа. Прежде в меру счастливый брак теперь оказался для обоих супругов лишь обязанностью перед обществом и собственными детьми. Находясь вместе в свете, они показывали мнимое единство, никогда не подавали вида, что в их семье что-то идёт не так, однако всё больше времени проводили не только в разных покоях, но и в разных крыльях поместья. Сыновья росли, а граф применял к ним то же воспитание, что некогда его собственный отец к нему. Старший сын был в фаворе до тех пор, пока не подрос и стал проявлять свой собственный характер и свои желания, что так часто не сочетались с виденьем графа. Он пытался перекроить его по своей мерке, чтобы подготовить его к той жизни, которую он хотел ему показать. Чтоб его наследник был тигром с рождения и мог взять от жизни всё и выжить там, где другие не смогут. Но Николь у него за спиной прививала в детях качества, что никак не сочетались с будущим военным и политиком, Франсуа рос смышлёным, но слишком добрым и совестливым, как и его матушка, что крайне бесило графа. В какой-то момент он буквально возненавидел сына за то, что он начал противиться ему и его воспитанию, подвергал его авторитет и безусловную власть в доме сомнению. Он ужесточал наказания, но вместо уважения и почтения получал от Франсуа только страх, и это злило его ещё больше. Всё это походило на замкнутый круг, который никак не размыкался. Тогда-то внимание Эрона и переключилось на младшего сына — Ричарда, во всём более мягкого и покладистого, куда более слабого, чем Франсуа. Сперва его притягивала его чистота и незамутнённость, его безграничное доверие и авторитет родителя, что он видел в его глазах и что уже было безвозвратно потеряно с Франсуа. Он баловал мальчика, всячески привечал и превозносил, пока и тот не подрос и, общаясь со старшим братом, вдруг не стал говорить его словами и повторять за его поведение. Однажды, когда граф вернулся с очередной попойки крепко навеселе, он не сдержался и в приступе гнева так ударил Ричарда, что тот лишился чувств, а пока он был без сознания, изнасиловал его. После он сожалел о своём поступке, однако это не прекратилось. Ему приелись куртизанки и хотелось чего-то большего, будоражащего кровь, заставляющего адреналин взрывать изнутри каждую клеточку тела, и он снова и снова возвращался в комнату Ричарда под покровом ночи, задаривая несмышлёного ребёнка после всем чем только можно, дабы тот не рассказал об этом брату и матери. Так продолжалось много лет, пока Ричард, осознав наконец, что происходит между ним и отцом, начал прятаться от него и запираться. А уже будучи подростком, припугнул графа, что если тот придёт к нему хоть раз ещё, то вся правда об их связи тут же будет распространена не только в стенах поместья, но и далеко за его пределами, и тогда карьере, имени и достоинству графа придёт конец. Вот с тех пор Ричард перестал пользоваться покровительством графа и впал в ту же немилость, что и старший сын, однако жилось ему теперь многим лучше. Он не решался поделиться этим секретом с Франсуа, ибо ему было так стыдно, что он решил унести эту тайну с собой в могилу и хранил этот мерзкий секрет сам, неся столь тяжкое бремя в одиночестве. *** — Я порой скучаю по нашим годам в академии. — Голос Гранта заставил графа вернуться из молчаливых давних воспоминаний. — Потому ты и стал комендантом? — улыбнулся Добиньи. — Отчасти, мой друг. Эти сорванцы не дают мне забыть о молодости, и так я словно вновь и вновь в неё возвращаюсь. — Увы, но внешне мы туда вернуться уже не можем. — Ностальгично приметил граф. — Ты говоришь как старик, а ведь тебе всего сорок семь! — Сорок шесть! — поправил граф. — Ещё полгода, и мне будет только сорок шесть. Грант улыбнулся. — Ну что ж, ты верно хочешь повидаться со своим сыном? Посмотреть, как он тут устроился? — Не откажусь. Проводишь? — Идём. Обеденное время воскресенья. Оставшиеся в кампусе кадеты были в столовой и бурно обсуждали Франсуа, всё ещё остававшегося в лазарете. Когда в столовую вошли граф и комендант, все замолчали. Грант осмотрел всех и, не найдя виконта, поинтересовался, где тот запропастился. — Так ведь он в лазарете. — Недоумённо произнёс Кремер. — Разве вам не доложили? Грант опешил, переглянувшись с графом, без лишних слов они оба направились в лечебный корпус. Там в первую очередь они встретились с доктором Холлом. — Почему вы мне не доложили, что кадет находится на лечении?! — негодовал Грант. — Я не успел, ваша милость. Вы ведь прибыли утром и уже принимали гостя, я решил подождать, пока вы… — О таком надо сообщать незамедлительно! — рявкнул Грант. — Слушаюсь. Прошу прощения, сэр. — И что произошло? — Сложно сказать. — Доктор покосился на господина, стоящего рядом с Грантом. — Я его отец, граф Добиньи. Можете говорить свободно. — На удивление, Моргот казался спокойным. — Видите ли, ситуация такова, его приволокли после обычных состязаний, с обычной царапиной, но в состоянии совершенно неподобающем. — Приволокли?! Он был пьян?! — удивился граф. — Нет. Алкоголем от него не пахло. Но всё говорит о том, что он использовал некоторые препараты и, вероятно, переборщил с их дозой. — Опиум? — заключил Добиньи. «Мой щенок наконец-то взрослеет». — Вполне вероятно, однако он в этом, конечно, не сознается. — Кто его приволок? — поинтересовался Грант, опасаясь, что к тому мог быть причастен Максимилиан, кто же ещё смог бы притащить опиум в академию и опоить им кадетов, не опасаясь быть отчисленным. — Барон МакКинзи, сэр. Стоит ему выказать благодарность, приволок он его, что говорится, на руках, очень вовремя, и затем не отходил от него до самой ночи, заботился и беспокоился, как о собственном кровном брате. Граф Добиньи нахмурился, уж больно знакомая фамилия. — Сам он не был под действием опиума? — Нет. — Уверенно сообщил доктор. — Мистер Холл, и как сейчас себя чувствует виконт, мы можем его навестить? — О, он практически в порядке, не стоит беспокоиться, я оставил его до конца дня, чтобы понаблюдать, и только. — Виктор, позволь, я сам с ним поговорю для начала, а уж потом ты примешь меры по его наказанию, на которое я даю своё полное согласие, даже настаиваю. — Поинтересовался Добиньи. — Разумеется, Эрон. Графа проводили в палату, где томился Франсуа. Виконт не был удивлён, что, в свою очередь, озадачило графа. Обычно его сын всячески избегал встречи, и ему было некомфортно в обществе отца, и всё же он старался держаться достойно. Теперь всё было несколько иначе. Франсуа казался спокойным, не считая глубокой задумчивости, лежащей тенью на лице. Как только дверь за графом затворилась, он подошёл к постели сына, смерил его оценивающим взглядом и, на удивление Франсуа, вдруг улыбнулся. — И как, тебе понравилось пасть так низко? Через пару часов о твоём опиумном приключении будет гудеть вся академия, а затем половина высшего общества будет обсуждать, что сын графа Добиньи чуть не помер, раскуривая опиум прямо под носом у Гранта с его сотней категоричных правил и запретов. — Я ничего не принимал, отец. — Ровно ответил Франсуа, усаживаясь поудобнее на постели. — Не утруждайся. Я, однако, удивлён, что ты так спокоен. Тебя предупредили о моём визите? — граф, как всегда, был прозорлив. — Да. Мой денщик доложил мне, что вы прибыли. — Не моргая, соврал Франсуа. — Я ожидал вас. — Так что там за история с ранением? — граф без особых церемоний отвернул край его рубашки и осмотрел обработанную рану, фыркнув. — Царапина. И ты будешь утверждать, что тебя из-за этой ничтожной царапины держат тут вторые сутки? Я жду объяснений. — Мы устроили турнир. До первой крови. — И, судя по всему, ты продул свою победу. — Недовольно сморщился граф. — Так вышло. Не повезло. — Всякий неудачник винит в своих бедах отсутствие удачи, а не отсутствие желания и настойчивости. — Вы ничего не знаете. — Процедил сквозь зубы Франсуа. — Полно. Мне неинтересно слышать о твоих поражениях, виконт. Я жду объяснений о том, как ты оказался здесь в невменяемом состоянии. Если то была выпивка или что-то иное… для увеселения… я пойму. Если нет, то потрудись объясниться, почему я вынужден стыдиться твоего поведения, стоя как провинившийся отрок перед комендантом. — Я повторяю, отец. Я не вёл себя недостойно и ничего не принимал, и я не согласен оболгать себя только потому, что так… удобнее. — Тогда почему ты здесь, а не резвишься с прочими кадетами? — Доктор Холл предположил, что в раны могла попасть какая-то отрава, я вовремя не обработал их, и мне стало дурно. — Господи, как же ты жалок. Николь всё же значительно испортила тебя. — Фыркнул граф. — Ладно, довольно. Я вижу, ты жив и здоров. Более мне тут нечего делать. Надеюсь, что ты более не планируешь позорить моё имя своими поражениями. Эту ерунду я, так и быть, замну. — Даже не откланявшись, как ни в чём не бывало, он вышел вон, не удосужившись выслушать собственного сына. Вернувшись к доктору и Гранту, он попросил не держать его сына почём зря в койке, потому как он совершенно здоров, а также попросил своего друга Виктора и доктора Холла умолчать об этом опиумном недоразумении. Те согласились. Лишняя огласка подобного не была выгодна никому из присутствующих. Через несколько часов граф отбыл домой, в Йорк. Виконта отпустили из лазарета, и он первым делом понёсся навестить Адама, перед этим забежав на минуту в часовню. Он переживал. Его немного беспокоило, что сегодня он его не видел. Стало быть, Адам принёс его, быть может, в нём снова зародились чувства?! В казармах его встретили как героя, несмотря на поражение. Адама и Эллиота среди кадетов не было, а Кремер сообщил, что они ушли в комнату несколькими минутами ранее. Двери в комнаты в казармах не запирались, это было запрещено, а потому, когда Франсуа вошёл, забыв постучаться, то застал Адама и Эллиота в самом недвусмысленном поцелуе в губы. Адам немедля отпрянул, а вот Эллиот не спешил отпускать его из объятий. — А я смотрю, ты времени даром не теряешь. — И опять ты без стука! — заметил взволнованный ситуацией Адам, спешно впустил и закрыл дверь за Франсуа, удостоверившись, что больше никто их не видел. — Что у вас тут происходит? — А ты не видишь? — спросил Эллиот как ни в чём не бывало. На его невинном лице не было даже тени стыда. — Адам, собирай вещи, ты переезжаешь. Немедленно. — Ты что, окончательно повредился умом в лазарете? — негодовал Адам. — Слушай, не тебе нас судить. — Судить? При чём тут это? — Мы любим друг друга, и я знаю, что ты тоже имел на меня виды и даже посмел пытаться заключить пари! — Что?! О чём ты вообще? Какое пари? — Да, я всё знаю! Эллиот мне всё рассказал. Франсуа недобро посмотрел на Эллиота, тот стоял важный и довольный, как на собственных именинах, скрестив руки на груди и всем видом показывая, что он владеет ситуацией. Адам был так отчуждён, что создавалось впечатление, будто он находится под каким-то воздействием и ничего не соображает или на нём какой-то морок и все его мысли и чувства находятся в смятении. Франсуа знал причину этого. Эта тварь добралась до него и внушила ему любовь к себе. Но к чему? Ей нужен камень, но у Адама его нет. — И знаешь что, если ты посмеешь со злости хоть что-то кому-то разболтать о нас, я расскажу и о том, как ты домогался меня, а потом всё придумал о нас, так как я тебе отказал, и тогда, кем бы ни был твой папаша, тебя отсюда выкинут как дворового пса. А перед тем я намну тебе бока, чтобы неповадно было. Франсуа не обращал внимания на ругань Адама, он с вызовом смотрел на того, кто или что стояло рядом и буравило его взглядом. Он позволил Эллиоту заглянуть себе в глаза, в самую душу, но лишь для того, чтобы дать ему понять, что он ни капли не боится его и этот немой вызов он принимает, будучи уверенным в том, что одержит свою победу. «Ты не получишь ни его, ни камень. Слышишь, Шейна, Эллиот, демон… кем бы ты ни был, я не допущу, чтобы всё вновь повторилось. И он уже не в поместье. Я перепрятал его там, где тебе его никогда не достать. А без камня Адам не нужен тебе. Так что можешь пытаться и дальше запускать в него свои когти, но тебе не добиться успеха. Так и знай». Он вынул из кармана флягу, что принёс с собой, и, сняв крышечку, плеснул в лицо Эллиоту её содержимым. «Как тебе это, мразь? Святая вода…!» Эллиот вскрикнул и схватился за лицо, кожа на котором тут же покраснела как от ожога. — Элли! — Адам кинулся к нему, пытаясь помочь, но тот отбрыкался от него, пытаясь прийти в себя и отирая глаза. — Что ты наделал?! — заорал Адам. — Ты сумасшедший! Это кислота?! — закричал барон. А ещё его голова так сильно закружилась, и кожа на лице, как и у Эллиота, запылала огнём. Это было больно и странно, словно Адам частично ощущал всё, что происходило с Дрейком. — Адам?! Что с тобой?! — Франсуа не понимал, что происходит. — Нужно… доктора… — пролепетал барон, прежде чем вся комната и все, кто в ней находились, стали сплошным смазанным пятном. Ноги его подкосились, и он шлёпнулся в обморок. Франсуа едва успел подхватить его обмякшее тело. — Идиот! — прошипел Дрейк, скалясь на Франсуа. — Кожа постепенно пришла в норму, он мельком глянул на бесчувственного Адама, совершенно равнодушно. — Что ты сделал с ним? — сквозь зубы процедил Франсуа. — Когда он очнется, он будет ненавидеть тебя ещё больше, можешь быть уверен! А ещё этой ночью он станет моим окончательно. — Дрейк усмехнулся. — И твоя ерунда с водой, распятиями или молитвами ни к чему не приведёт. Рано или поздно он найдёт камень, потому что он его Хранитель, и это неизбежно, как рассвет и закат. Ты не сможешь изменить итог, пока он не отдаст мне этот камень. — Тогда я сделаю всё, чтобы он никогда не нашёл его. Ты не получишь камень! — Получу. Ибо он будет умирать вновь и вновь и возвращаться к началу. Так что оцени всё и лучше не мешай. В конце концов, тебе ведь нужен только Кэмерон. Давай вместе позаботимся о том, чтобы в этот раз он остался жив, мне его жизнь ни к чему, только кусочек души с камнем. Остального тебе вполне хватит для того, чтобы счастливо дожить свой век в его объятиях. И да, впредь, если ты будешь пытаться мне навредить, он будет испытывать те же ощущения, что и я, но, видишь ли, эти чувства для хрупкого человека немного губительнее, заживает дольше. — Дрейк указал на следы от лёгких ожогов на щеке Адама и рассмеялся, чувствуя своё превосходство, видя, как лицо Франсуа меняется с уверенности на растерянность. Франсуа опустился на колени, чтобы удерживать бесчувственного Адама. — Зачем тебе изумруд? Почему ты не можешь прикоснуться к нему и забрать сам? Он же был в твоих руках тогда, у алтаря. Кто ты? — Сколько вопросов. Разве всё это имеет значение? Мне камень, тебе Кэмерон. Франсуа не мог на такое пойти, хотя жизнь Кэмерона и его покой и счастье были для него важнее всего остального, но, похоже, выхода у него особо нет. И всё же такой расклад его совсем не устраивал. Он молчал, обнимая Адама. Тот всё никак не приходил в себя. Чувствуя сомнения виконта, Эллиот обошёл его и наклонился к самому его уху, прошептал: — Я могу даже позаботиться о том, чтобы вас не беспокоила «Роза». И ещё могу сделать кое-что в качестве подарка. — И о чём речь? — Чтобы твой похотливый папенька больше не смел трахать твоего братца, когда ему припечёт. Как тебе такой уговор? — Что-о?! — Франсуа был готов убить его за такие слова, но что-то внутри надломленно взвыло. Зная отца и его беспринципность и жестокость, он готов был поверить в его слова. «Неужели отец опустился до такой низости?! Как такое возможно?! Не может такого быть!» — Ты лжёшь, чтобы смутить мой разум. Играешь на чувствах и страхах, как настоящий дьявол. Но тебе не напугать меня этими мерзкими речами. — Он осторожно и бережно поднял Адама на руки. — Лгу ли я, ты можешь легко узнать, спросив Ричарда тет-а-тет. — Я не желаю больше тебя слушать. Прикуси свой лживый язык и убирайся отсюда туда, откуда ты выползла, мерзкая тварь. Я не заключу с тобой сделок и не стану играть по твоим правилам. Ты не получишь ни его, ни камень! Выплюнув всё это Эллиоту в лицо, он ушёл, взяв Адама с собой. Это было объявлением войны. --- *petites farces — маленькие шалости (франц.). *mon ami — мой друг (франц.). *jeunes fragiles — хрупкие юноши (франц.).