ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Начинало смеркаться. Воскресный день подходил к концу. Ещё пара часов, и ворота закроются, и попасть как внутрь территории, так и наружу будет невозможно. Оставаться в академии для Адама теперь опасно. Франсуа помог дядька Боб. Он без лишних разговоров привёл к воротам запряжённого коня, минуя охрану, принёс кое-какие вещи в дорогу — всё, что попросил Франсуа. — Вы уж будьте осмотрительнее, ваша милость. Скоро караул и смотры комнат. Как хватятся, то жди беды. — Да, я знаю. Прощайте, сэр. Не думаю, что свидимся снова. — Не собираетесь возвращаться? Домой поедете? — Не спрашивай ни о чём. — Охо-хо, — вздохнул денщик, качая головой. Такого на его веку ещё не бывало. Господа то и дело рвались на волю, но всегда возвращались назад, а тут такое. Комендант с него шкуру спустит, коли прознает, что помог в побеге! Он помог усадить бесчувственного Адама. — Тогда в добрый путь. Я вас не видел. — Спасибо. Франсуа обернулся на корпуса. Душа была не на месте. Он хотел запечатлеть это место в памяти, ибо сегодня он решился на отчаянный поступок — уехать вместе с Адамом так далеко, как только возможно, на край света. Туда, где они будут в безопасности, где смогут вздохнуть спокойно и не думать ни об отцах-тиранах, ни о камне, ни о происках зеленоглазого демона. Адам пришёл в себя, когда они оба были уже в ночном лесу Сели–Форест, скача рысью по просёлочной дороге, ведущей в город. Сначала он увидел мелькающие тени, топот копыт, а ещё его трясло как на… «Лошадь?!» В этот момент сознание к нему вернулось так резко и явно, что он крепко ухватился за луку и заорал что есть мочи. — Стой! Стой! — Он обернулся и увидел лицо Франсуа. — Останови её! — Кэмерон! Успокойся. Сиди смирно. Ты его пугаешь. — От его криков конь занервничал и начал фыркать, пошёл неровно; Франсуа придерживал его от желания пойти в галоп. Останавливаться он не хотел, чтобы скорее добраться до постоялого двора или трактира. Там будет возможность переночевать и поговорить. Из-за деревьев уже были видны огоньки города. — Что?! Где мы?! Немедленно останови! — Адам резко потянул за поводья, так что конь вздыбился и заржал, едва не скидывая их. Страху и обуявшей панике барона не было предела. Он абсолютно не понимал, как он тут оказался, да ещё и с Франсуа на лошади. Последнее, что он помнил, — это обожжённое лицо Дрейка и то, как он пытался ему помочь. Франсуа стоило труда утихомирить коня, который пытался встать в свечку, и когда ему наконец это удалось, он спрыгнул и помог сойти Адаму. — Ты в порядке? Уже не болит? — Он протянул руку, чтобы коснуться лица Адама, но тот отшатнулся. Он отпрянул и от Франсуа, и от коня, только теперь прикоснувшись к своему лицу: ожог на щеке был лишь небольшим розовым пятном и почти уже не болел. — Что ты делаешь? Как мы тут оказались? Где Дрейк, что ты с ним сделал?! — Успокойся, пожалуйста, — Франсуа выставил руки, показывая, что не собирается причинять ему вреда, понимая, что тот всё ещё находится под воздействием того существа. — Я ничего с ним не сделал. Не смог. Этот демон сильнее, чем я думал. Ты под гипнозом и совершенно не владеешь собой. Ты одурманен им, но чем дальше будешь от него, тем лучше. Я увёз тебя из академии. Мы уже почти час в пути. Гляди, вон уже город. Переночуем там, до утра нас не хватятся и не станут искать, а когда кинутся в погоню, мы будем уже далеко — только ты и я. Так далеко, что он не сможет найти нас. — Ты псих! Что ты наделал! — Адам схватился за голову, пытаясь осознать, что же теперь делать. «Нужно вернуться. Пешком? Да не важно, я вернусь и скажу, что меня похитил сумасшедший виконт… да!» — Я ухожу! Не подходи ко мне! Иди куда хочешь, только меня не трогай! — Он решительно направился по дороге в обратном от города направлении. — Псих… сумасшедший… — бубнил он раздражённо под нос, распинывая жухлую листву. — Подумать только! Угораздило же меня с ним связаться. Господи, столько проблем от какого-то виконта! Франсуа покачал головой. Огляделся в поисках чего-то тяжёлого. У дороги лежала сухая коряга. Он нагнал Адама и обрушил на него удар по голове, ловя его на руки, чтобы он не расшибся ещё больше. — Прости. У меня нет выбора. — Он подхватил его на руки и свистнул, призывая коня, взгромоздил Адама, легко запрыгнул в седло и направил его в сторону города. Когда они въехали в Истхампстед, Адам стал приходить в себя от очередного забытья, на этот раз всё было гораздо спокойнее. — Франс… — пробубнил он, не размыкая век, и чувствуя его приятный аромат. Он спиной ощущал тепло его тела и только приоткрыв глаза нахмурился, вцепившись в руку виконта, которой тот удерживал его. У Адама жутко болела голова, многое вокруг расплывалось — и звуки, и редкие огни тёмных улиц. Уже то, что он назвал его по имени, вселило в виконта радость. — Кэмерон, мы почти на месте. Несколько минут. — Я… что-то пропустил? Ты ведь был в лазарете. — Эм… да, было такое. Так это последнее, что ты помнишь? А как же обжимания с Эллиотом и «Мы любим друг друга…» — передразнил Франсуа. — У меня опять провал в памяти? — Адам вжался в Франсуа как мог. — М-можно я пешком пойду? — скромно поинтересовался он, пытаясь не выдать своего страха от происходящего и от того зверя, на котором они сейчас находились. — Разумеется. Франсуа остановил коня и помог ему сойти, спрыгнул сам и заглянул ему в лицо. — Ты теперь ты? Значит, мы достаточно далеко от академии и от него… — Я — это я, кто же ещё. — Адам поморщился и потёр саднящий затылок. — Голова звенит, как будто в ней поселился колокол. Франсуа виновато потупился. — Что за чушь ты там нёс про обжимания? Я и Эллиот?! Хуже не придумать, он даже не в моём вкусе… то есть у меня вообще не во вкусе парни! — быстро исправился он. — Ну ты понял. — Угу, — Франсуа кое-как укрыл в уголках рта улыбку. — Так, где мы? Ты увёз меня из академии, чтобы я очнулся? А если это просто болезнь? Знаешь, бывают «такие», когда человек то и дело меняется в характере и видит всякое, что не должен видеть нормальный человек. А если я однажды забудусь и причиню тебе вред?! — От этой мысли барону стало как-то совсем не по себе. — Ты про шизофрению? Я читал об этом. Нет, тут дело в другом. — Он взял коня под уздцы, и они неспешным шагом пошли далее. — Или… ты и правда из будущего. — Адам устало выдохнул: столько новостей и событий свалилось на его бедную голову, что он даже толком не успевал всё осознать. — Не знаю, что мы там дальше должны делать по твоим предсказаниям, но я так устал, просто с ног валюсь. Давай найдём какой-нибудь сарай или приход и поспим немного? — Сарай? Нет уж. Мы и так беглецы, и хотя у меня не так много денег, но комнату с тёплой постелью и ужин мы точно потянем. — Франсуа ловил себя на мысли, что время словно остановилось и не было этой временной петли: они странствуют вдвоём, и им хорошо и уютно вместе. Он чувствовал, что Кэмерон симпатизирует ему, они в безопасности, и это было самое главное. — Мы уже рядом, гляди, вон улицы. Там должен быть постоялый двор или гостиница. Я всё расскажу тебе, что обещал, но сперва тебе надобно хорошенько отдохнуть и набраться сил. Да и мне тоже. Слышался лай собак и смех. Над засыпающим городом раздался мелодичный перезвон церковного колокола. Ветер крепчал и трепал их волосы, стало заметно прохладнее. Они нашли гостиный двор, поспрашивав у местных. Франсуа снял единственную свободную комнату на двоих с одной кроватью. Обычно такую комнату брали супруги или пары, желавшие уединиться, скрыться от глаз общества. Потому управляющий дважды спросил виконта, действительно ли он желает заселиться в такие условия или же возьмёт две одноместные комнатушки. Франсуа решительно настоял, а Адам вопреки смущению не стал возражать. Они заселились поздно, поэтому ужин им подали прямо в комнату. После ужина молодой барон стоял у окна, задумчиво рассматривая шпиль местной церкви и тёмные силуэты жилых домов. В руках он крутил недопитый бокал сухого вина. — Там, в твоём будущем, случилось что-то плохое, верно? — вдруг спросил он. — Да, — не стал лукавить Франсуа. — И я очень боюсь того, что всё опять повторится. Ещё один раз я не готов это переживать. Моего сердца на такое не хватит. — Он подошёл к Адаму и встал рядом, вглядываясь в ночную мглу за окном. — Я пытаюсь уберечь тебя от самого себя, от того, кто ты есть, но всякий раз, когда я что-то меняю (пусть даже незначительное), запускается целая череда событий, что так или иначе всё равно приводят меня в ту же точку, которую я пытался обойти. Это так трудно объяснить и ещё труднее не сойти с ума. Знаешь… Когда-то мы с тобой уже ночевали вот в такой же комнатушке. В Сандхерсте. — Он мечтательно улыбнулся, вспоминая былое. — Это была самая счастливая ночь в моей жизни. — Вот как, — Адам покосился в его сторону, только догадываясь, что же там так осчастливило виконта. — А для меня? Для того меня это тоже было счастьем? — Он пригубил вина. Было так уютно и в то же время непривычно. С виконтом ему необъяснимо спокойно, несмотря на всё что происходило. Он даже почти не задумывался о том, что все его мечты о военной карьере теперь шли под откос. — Надеюсь, что было. По крайней мере, ты выглядел счастливым. — Франсуа подошёл ближе. Он не хотел торопиться, чтобы ненароком не оттолкнуть юношу. Тот был так невинен и прекрасен. Ему так хотелось к нему прикоснуться. Он сдержал порыв поцеловать его и лишь ласково коснулся его щеки, проверяя, как его ожоги и не останется ли шрамов на красивом юношеском лице. Адам сначала хотел отпрянуть, но прикосновение было осторожным и очень мягким, и он позволил ему, приметив, что и сам втайне желает, чтобы тот не убирал руку; он только поморщился, когда палец виконта прошёлся по раздражённой коже на щеке. Но шрамов не останется: ещё день или два — и молодая кожа станет прежней. — Я должен рассказать тебе кое-что, что хотел бы умолчать. Но это существо… Тот, кем был Эллиот… цыганка Шейна или сам дьявол… оно не оставит нас в покое и непременно будет искать. Ты нужен ей. Ты и то, от чего я пытаюсь укрыть тебя. И оно прямо здесь, в этом городе. В церкви. Быть может, близость его и прояснила твой разум, обрезав ниточки, за которые оно тебя дёргало. И я всё больше склоняюсь к тому, чтобы вернуть тебе то, что твоё по праву. — Тогда может, нужно вернуть, раз благодаря этому я стал собой? — Мне страшно, Адам. Как только вы воссоединитесь, твоё будущее и моё прошлое сойдутся. — Но ведь ты так жаждешь, чтобы я всё вспомнил. Вдруг так и будет. Я уже, кажется, и сам этого хочу. — Он посмотрел на губы виконта — слишком уж приятна была его нежность — и сглотнул, тут же пытаясь отвести взгляд. Адам осторожно отнял руку Франсуа от своего лица. «От греха подальше!» Франсуа налил им обоим вина и начал рассказывать всё с самого начала, стараясь не упустить ни одного, даже самого незначительного события, слова, жеста, мысли. Он поведал ему всё, что случилось тогда, не забыв про призрак Анны Гриффит, про камень и россказни Шейны, про предательство Лавиньона (который ещё даже не стал их денщиком, но, скорее всего, кружит где-то поблизости прямо сейчас, ибо шпионит за Франсуа по велению его отца), про «Розу», про сумасшедшего маркиза, что вместе с Шейной искал камень, и, в конце концов, про их злоключения сперва в его поместье, а после — в «Розалин». — Последнее, что я помню, это как пытаюсь заткнуть руками рану у тебя на шее и твой пустой взор, и мои руки… я гляжу на свои ладони, они все в твоей крови… это было ужасно. А потом я вдруг проснулся в своей постели, у себя дома. Представь себе моё удивление и шок, когда я встретил матушку и брата! О, я думал, что умру от разрыва сердца. Всё повторялось. Я летел в академию как на крыльях, мечтая увидеть тебя… живым. Адам выслушал всё как на духу. От финальной части рассказа у него даже побежали мурашки по спине. Если всё это правда, то виконт пережил сущий ад. И после всего этого он всё ещё стремился к Кэмерону. Этот факт поразил юношу. — На твоём месте я, наверное, бежал бы от такого, как я, как можно дальше, сразу, как только осознал бы, что происходит. Но ты здесь… — Он отставил бокал в сторону и прикусил губу в задумчивости. Также он понял, что, судя по рассказу виконта, история заметно изменилась. Странно было и то, что виконт в отличие от Кэмерона помнит всё. И было ли дело в этом камне или в чём-то другом? Ведь Франсуа не был связан с изумрудом. — …Ты знаешь все мои тайны, как никто другой. — Он посмотрел на кровать, которая была одна на двоих, потом на Франсуа и снова на неё. Сердце его ускорило свой ритм. Виконт не скрыл и все минуты их единения в своём рассказе, правда, скрыл подробности, за что Кэмерон в душе его сильно благодарил. — Но теперь всё поменялось, — произнёс он. — Если бы я всё помнил, как ты… — Он посмотрел в глаза виконта, затем его взгляд спустился к его губам. Он вспомнил тот поцелуй в душевой комнате в академии, ладони вспотели от волнения. Теперь они были отданы на волю судьбы, совершенно одни, в неизвестном городе, с неизвестным будущим, перед лицом стольких опасностей и выборов. — Я ещё многого не могу понять, даже после твоего рассказа. Но во мне есть некие чувства, которые говорят мне верить. Я не могу утверждать, что это та самая любовь, которую питал тот Кэмерон… но ты… — Он осторожно прикоснулся к щеке Франсуа. — …Ты мне правда нравишься. — Он быстро поцеловал его в губы, буквально молниеносным касанием, и тут же оторвался, жутко смутившись и покраснев как рак. Франсуа привлёк его к себе. Он поцеловал его в ответ, но то был не поцелуй страсти, а скорее нежности. Он вложил в него все свои воспоминания, всю свою любовь, словно именно этот поцелуй первый. А когда поцелуй прекратился, Адам не спешил разрывать эти объятия, словно впервые ощутил себя на своём месте, но тихо произнёс: — Но давай не будем торопиться, я ещё совсем не привык к… такой свободе. Прошу, дай мне немного больше времени. — Конечно. Прости мне мою несдержанность. Ложимся, завтра рано вставать. — Франсуа потушил лампу и улёгся с краюшку, чтобы не мешать ему, однако ещё долго не мог уснуть, вслушиваясь в шорохи за окном, боясь закрыть глаза и проснуться в мире и времени, где Адама нет рядом. *** Утром Франсуа проснулся счастливым от осознания того, что чувства в Кэмероне по-прежнему, хоть и не вполне им осознанно, возрастают. Это проявилось в том, что Кэмерон сейчас мирно сопел на груди виконта, обняв его и ногой, и рукой как самое дорогое. Франсуа осторожно обнял его, чтобы не разбудить, и дальше лежал не шелохнувшись, наслаждался этим моментом, вдыхая его запах, слушая мерное дыхание, вспоминая, как в его прошлом Кэмерон так же спал с ним, будучи прикованным цепью. Но сейчас цепей на них не было. Ровно как и тогда, заголосил колокол, только в этот раз церковный, и Кэмерон, что-то поворчав, проснулся, обнаруживая себя в «неудобном положении». Смущённый, он, конечно, будет отбрыкиваться, а потом замнёт эту тему. И на это виконт только мягко улыбнётся и в этот раз нежно прильнёт к нему утренним поцелуем. А Кэмерон не оттолкнёт его, но смущённо предложит поскорее спуститься к завтраку, обнаруживая, что внутри разгорается непонятная пока что радость. На завтраке они будут обсуждать план дальнейших действий, и Франсуа нескромно приметит, как же Кэмерон красив сегодня. А тот, желая скрыть своё смущение, самодовольно ответит: — Я это и так знаю. Я всегда такой! За всей этой идиллией отдалённо и скрыто наблюдает ещё один человек. Мишель всё это время пристально и неусыпно следовал за юношами, не мешая им и не обнаруживая себя. Он уже успел написать письмо и отправить гонца в Йорк с последними новостями для графа Добиньи и с вопросом, что следует ему делать с виконтом и его спутником теперь, ведь в академию, по всей видимости, возвращаться они не собираются, но и куда двинутся затем, пока тоже не ясно. Он следил за ними и в то время, когда они пошли в церковь. Когда утренняя служба в ней закончилась, церковь опустела, юноши зашли внутрь, и вот тут с молодым бароном явно что-то стало происходить. Лавиньон спрятался поодаль за одной из колонн, войдя следом за мальчишками. — Франс, ты слышишь? — обеспокоенно произнёс Кэмерон, не понимая, откуда доносится неразборчивый шепот. — Кто-то зовёт. — Он заозирался в поисках незнакомца, но церковь была абсолютно пуста, только пустоглазые скульптуры и святые образы апостолов смотрели на них со всех сторон из ниш. Сама церковь была простой и не столь большой, однако имела несколько капелл, клуатр и витую лестницу, убегающую на верхний ярус, где обычно располагался хор, так что схорониться здесь было где. Франсуа проверил кабинки исповедален, что у самого выхода, но они пусты, ровно как и сама церковь. Слышали свои шаги под самыми сводами, прошлись вдоль стройных рядов скамей, обращённых в сторону священного алтаря и огромного деревянного распятия, подвешенного прямо над ним. Всюду стояли свежие полевые цветы — видимо, недавно был какой-то праздник, свечи ещё не оплыли даже на треть, а потому было уютно и светло. Приятно пахло медовым воском и ладаном. — Здесь никого нет, Кэмерон. — Франсуа старался говорить как можно тише, однако акустика всё равно делала его голос громче, отчего становилось как-то не по себе. — Мы на месте. Последи за входом и дай мне знак, если кто-то будет подходить. Франсуа знал, что делать дальше. Он подошёл к алтарю и осенил себя крестом, прося прощения за то, что уже сделал раньше и что собирается сделать сейчас, нарушив покой этой церкви присутствием камня, который он не нашёл куда спрятать надёжнее, чем здесь, на святом месте. В академию его было опасно брать с собой, ровно как оставлять дома. По дороге в академию, в день, когда он только приехал, он был в этом городишке, и первое, что он услышал, был церковный колокол. Вот оно! — так тогда он подумал и пришёл сюда, найдя для себя ответ и место, где он мог бы сберечь своё, не совсем святое сокровище, отдавая на хранение не просто стенам и священникам, а самому Богу! Он подошёл к алтарю и снял с него все атрибуты и подсвечники, а потом сдвинул верхний мраморный камень алтаря, открывая зияющий полый провал, просунул туда руку и вынул её. Шкатулка даже не запылилась. Она была укутана в старую шаль — первое, что попалось ему тогда под руку. — Он здесь. Виконт вернул алтарный камень на место, подозвал Кэмерона. Кэмерон теперь понял: шёпот, который он слышал, был только в его голове. И теперь, когда он подходил к виконту и свертку в его руках, этот шёпот становился громче. Когда Франсуа вручил ему эту вещь, положив в его руки прямо так, бесформенным кулем, Кэмерон почти не слышал его дальнейших слов. Он развернул ткань, и сквозь его руки пробежалась ощутимая волна. Казалось, она разлилась по всему телу; он даже затаил дыхание и прищурился, стараясь не терять образ виконта перед собой. — Это великое бремя, и я не рад, что приходится взваливать его на твои плечи снова. Я так старался сберечь тебя от него, но, видно, не судьба. Возьми. Он по праву принадлежит тебе, как хранителю. Барон часто задышал, чем насторожил Франсуа, его кожа запылала жаром. — Франс… — прошептал он, видя, как неминуемо расплывается образ виконта; он одной рукой ухватился за его плечо, чтобы удержаться. Это было всего несколько секунд, но для барона в одночасье прошло несколько месяцев их прошлой жизни — всё, что рассказывал ему недавно Франсуа, вдруг раскрылось в его собственной памяти, так ярко и точно. Его глаза были прикрыты, но видно, как под веками бегали зрачки; кожа его стала горячей и влажной от испарины. Затем он вскрикнул, выронил коробку из рук и схватился за своё предплечье так, будто его только что разрезали пополам. Он даже упал на колени от накатившей боли. Задрав рукав, Франсуа и Кэмерон увидели, как на ровной молодой коже прочертился сам собой алый шрам — от самого запястья до сгиба локтя. А потом боль прошла, Адам вернулся в себя, но смотрел теперь на виконта вовсе не тем непонимающим и наивным взглядом. В его глазах стояли слёзы, и он прикоснулся к лицу со словами: — Ты жив, мой Франсуа, моя любовь. — Его пылающие жаром губы впились в возлюбленного таким долгим и страстным поцелуем, будто они не виделись очень давно и не чаяли встретиться. Это уже был не тот невинный Кэмерон, который краснел от прикосновений совсем недавно в гостином дворе, но тот, которого Франсуа горько оплакивал и боялся больше никогда не увидеть. Ради этого мига стоило так рисковать. Франсуа неохотно прервал поцелуи, захватил его лицо и с благоговением и улыбкой всмотрелся в его глаза, блестевшие от влаги. Он и сам готов был расплакаться сейчас. — Ты вспомнил. Вспомнил. — Улыбка стала шире. Это было настоящее чудо. Франсуа показалось, что он слышит мелодичное звучание скрипки и флейты, и словно ангельский хор вторил этой неземной музыке, льющейся прямо из его души. Он заключил его в крепкие объятия, которые не хотел разрывать никогда. Он лобзал его, покрывая поцелуями всё его лицо, которое являлось ему во снах; губы, которые шептали его имя и открывались навстречу как истинные врата Рая; глаза, которые он не сможет забыть никогда, в которые погружался всякий раз, когда тот был рядом. — Наконец-то! Господи, благодарю! Было ли то радостью от этого прозрения или действием закрытой шкатулки камня, но барон помимо этого счастья ощутил, как от объятий накатило невыносимое томление внизу живота; он скомкал, сжал в ладони сюртук Франсуа, возвёл глаза вверх, откуда на них скорбно взирал лик Иисуса, и, не имея сил к сопротивлению, прошептал: — Господи, прости. Франс, мне… нестерпимо хочется… — Камень в шкатулке сквозь тонкие прорези засветился тускловатым зелёным светом. — Я так тебя жажду. — Шепнул он уже ему в губы и страстно припал к ним как одержимый, теряя всякий разум. Его руки блуждали по телу возлюбленного, взывая к взаимной ласке, а брюки стали такими тесными в самом интересном месте. — Не здесь, — шептал Франсуа. — Безумие… не могу… остановиться, — шептал Кэмерон, едва отрываясь и снова окунаясь в эти ласки. Лавиньон смотрел на это безобразие округлившимися от удивления глазами, то и дело косясь в сторону выхода, ведь в любой момент сюда мог войти любой человек. Он мог себе представить что угодно и выкрутиться из любой ситуации, но такое… — Каюсь, я не в силах противиться соблазну. Боюсь, после такого… нам придётся исповедаться. — Тогда к чему тянуть? — по-мальчишески озорно улыбнулся Кэмерон, кивая в сторону исповедальных кабинок. — Идём, я исповедую тебя, а ты меня. Франсуа рассмеялся. — О, как я могу сказать нет в доме Божьем, ибо Бог есть любовь. Подхватив Кэмерона и шкатулку, они оба буквально ввалились в одну из исповедален, наскоро зашторивая вход, ни на секунду не прекращая ласкать друг друга. Кабинка была тесная, рассчитана на одного человека, и кроме единственного стула и Библии, что на нём лежала, здесь больше не было ничего. Но эта теснота была им не помехой. Франсуа вжал всем своим телом Кэмерона к стене, сплетаясь руками с ним, погружаясь в его уста уже совсем не нежным поцелуем, исполненным горящим желанием обладать им немедленно. Они начали раздевать друг друга, задыхаясь от пылкой страсти, что их обуяла. Это было сродни какому-то безумию, но они оба поддались ему без остатка, окончательно потеряв контроль над собой. Старались не шуметь. Франсуа повернул Кэмерона лицом к деревянной стене; от тесноты влажной спиной он и сам был прилеплен к противоположной панели, а его ягодицы ощущали резное зарешечённое окошко, в которое прихожане рассказывали свои секреты священнику. Кэмерон вскрикнул, когда Франсуа довольно резко в него вошёл, не учтя того, что тело Кэмерона было вновь невинным и непривыкшим. Но как ни странно, юношу это ещё больше подстегнуло, и он подался навстречу, не давая виконту никакого иного выбора, кроме как вонзиться в него на всю длину своего жезла. Движения его были короткими, в самой глубине. Кэмерон не смог сдержать стона: — Ещё… глубже, прошу, аа… Франсуа зажал его рот ладонью, призывая к тишине, и исполняя его волю. В этот момент в церковь вошёл некий господин. Он перекрестился и преклонился перед распятием, едва разминувшись со странным человеком, вылетевшим из церкви как пуля и прикрывавшим своё лицо. Господин, а звали его Дориан Гилмор, сначала сел на скамью перед алтарём и, прикрыв глаза, принялся усердно молиться. Он любил пустые церкви за их покой и особый настрой для искренней молитвы. И вообще он очень трепетно относился к вопросу веры и довольно часто исповедовался, особенно после того, как вынужденно вступил в ряды «Чёрной Розы». Он ехал из Лондона, где был по делам академии, и на обратном пути решил остановиться на пару дней в городе, навестив знакомого священника. Сперва не понял, откуда раздаётся этот шум, похожий на возню. Эхо сводов усиливало звук и не давало понять место его нахождения. Дориан никак не мог сосредоточиться. Звуки непонятной природы беспокоили его. Мыши? Он прошёлся по храму, останавливаясь напротив исповедален. Звук здесь был громче всего, а занавесь из алого бархата, прикрывавшая вход, колыхалась, выдавая присутствие человека. Шлепки, охи, скрежет дерева. — Святой отец, вы здесь? Франсуа уже подходил к моменту, когда уже было всё равно, что происходит вокруг, остатки рассудка заставили его закусить губу, чтобы ни единым вздохом или стоном не выдать себя, и всё же он не мог прямо сейчас остановиться, неминуемо приближая их обоих к оргазму. Он вдавливался в бедра Кэмерона резкими посылами; от духоты дышать им обоим было совершенно нечем, по лицу и телу ручьями тёк пот, но волны наслаждения хлестали через край, и никто не хотел это прекращать и разрывать единое целое. Дориан зашёл в соседнюю кабинку, сел, готовясь к исповеди. Решетчатое оконце не было закрыто со стороны священника, там было какое-то движение, но тусклый свет единственной свечи не открывал картины целиком. — Простите меня, святой отец, ибо я грешен. — Он опустился коленями на скамеечку. Вместо ответа священника он услышал сдавленные стоны и шлепки ударяющейся в истоме плоти о плоть и узрел чей-то крепкий и округлый зад, сжимающийся в потугах и приближающийся катастрофически близко к его лицу. Сначала он опешил, не в силах осознать или даже поверить в то, что увидел; он проморгался и зажмурился для верности, думая ненароком, что это всё влияние нечистого. Но нет — тут он услышал, как хлопки участились, а стоны, хоть и были приглушены чем-то, стали громче и чаще. Дориан выскочил из исповедальни и открыл шторку со стороны священнослужителя как раз в тот момент, когда оба юноши сжались в сладкой судороге. Член Кэмерона, объятый ладонью Франсуа, излил свои соки прямо на стену кабинки, тогда как виконт Добиньи (а его Дориан тоже безошибочно узнал) содрогался в оргазме, уткнувшись в голое плечо любовника и проталкивая свой жезл глубже в него. От шока Дориан закрыл шторку обратно и перекрестился несколько раз. Он отвернулся и культурно кашлянул в кулак. — Кадеты. Немедленно приведите себя в порядок и выйдите из… из кабинки! — он старался это говорить строго, насколько только мог, но тихо, чтобы не привлечь ненужного внимания, если тут ещё хоть кто-то был. Кэмерон, тяжело дыша после столь сильного оргазма, едва расслышал просьбу Дориана, но затем встрепенулся, узнав голос учителя нравственности. Уж кого, а сэра Гилмора он в эту минуту встретить ну никак не чаял. Да ещё в таком щекотливом положении. Впору было испугаться, но почему-то Кэмерон прыснул со смеху, наскоро натягивая штаны. Франсуа повторил его подвиг, прихватил шкатулку с камнем, которая тут же раскрылась в его перепачканных соками Кэмерона руках. Он вынул изумруд и механически сунул его себе в карман, а шкатулку, накрыл платком, взяв с собой. И вот уже они оба явились Дориану во всей красе. Растрёпанные, мокрые, счастливые. — Потрудитесь объясниться, господа кадеты, — сурово произнёс Дориан, смерив обоих испепеляющим взором, от которого не укрылось, что в руках у Франсуа какой-то предмет. — Доброе утро, — Франсуа не нашёлся что сказать. Ситуация была патовая. — Доброе утро?! Это всё, что вы хотите мне сказать, после того что я видел?! Как это понимать?! Кэмерон переглянулся с Франсуа и, едва сдерживая смех, добавил: — Мы прощаем ваши грехи, так и быть. — После чего рассмеялся, держась за живот. Ему было так хорошо… А после того как память к нему вернулась, после всего пережитого тогда, всё, что произошло сейчас, казалось ему такой мелочью, что над этим можно было бы только посмеяться. Дориан совершенно опешил от такой наглости. — Мы немедленно возвращаемся в академию. О вашем поведении и дезертирстве будет доложено коменданту! — Нет, — уверенно возразил Кэмерон, успокоившись. — Мы не вернёмся, мистер Гилмор. У нас совсем другие планы. — Вы что, повредились рассудком?! — Считайте, что так, но не более чем последователи «Чёрной Розы» в академии, которые исполняют приказы маркиза Далтона. Такого сюрприза Гилмор не ожидал, его спесь поутихла. Отнекиваться не было смысла: мальчишки явно знают больше, чем должны. Но откуда — он ещё не понимал. Он осмотрелся по сторонам и уже более сдержанно обратился к кадетам: — Думаю, господа, нам нужно поговорить, но в более укромном месте. Следуйте за мной. Он провёл их в нишу за алтарём, оттуда по лестнице они поднялись на верхний ярус, но, миновав балкончик для хора, пришли к двери, за которой располагалась небольшая комнатка, заставленная множеством книг, рукописей и свитков. Здесь был совсем небольшой стол, кресло и односпальная кровать с тонким серым матрасом и явно не новой подушкой. Судя по запаху пыли, здесь давно не убирались, если вообще убирали. — Присаживайтесь. Оба юноши расселись на постели, тогда как сам Дориан сел напротив них на единственный стул. На минуту воцарилось гробовое молчание, которое прервал Франсуа. — Мы не вернёмся в академию. Мы с Адамом уезжаем насовсем. И будем крайне вам признательны, сэр, если наша встреча в этой церкви останется в тайне. — Это решительно невозможно, виконт Добиньи. — Отчего же? — Вы сбежали. Вы с мистером МакКинзи предавались содомии прямо в доме Господнем! Вы не понимаете, что сотворили? Вы оба?! — А вы понимаете, какой будет скандал, если комендант Грант узнает о вашей связи с «Розой»? — задал ответный вопрос Франсуа, скорее наугад, приметив, как меняется в лице Дориан при упоминании «Чёрной Розы». Он не был уверен, но это натолкнуло его на мысль, что мистер Гилмор мог быть причастен. — Откуда вам известно, что я… — Известно. И поверьте, этот факт не единственный. Мы знаем и о маркизе Далтоне, и о его подручной по имени Шейна. Дориан менялся в лице, совершенно сбитый с толку. — Но как?! — Это не важно, сэр. Гораздо важнее сохранить нашу встречу в тайне, ибо мы не намерены возвращаться в академию. — Но почему? Что-то случилось? Ужели кто-то узнал про ваши… про ЭТО безобразие? — Он никак не мог найти нужного слова, чтобы описать то, что он видел. — Я крайне разочарован вами обоими, господа. Я был уверен, что уж вы-то, виконт, никогда не поддадитесь искушению, что ходит настоящим поветрием среди молодёжи вашего круга, а уж вы, барон, и вовсе. Как вы могли такое допустить?! Господи, у меня волосы дыбом встают, когда я вспоминаю. Ох, грехи мои тяжкие. Да что вы там прячете? Только не говорите мне, что вы ещё что-то украли! — Нет, сэр. Эта вещь принадлежит Адаму. — Покажите. — Нет. — Покажите немедленно. Франсуа, переглянувшись с Адамом, всё же подал учителю свёрток. Тот развернул его, нашёл пустую шкатулку. Покрутил в руках и отложил, теряя интерес. Шкатулка была явно не настолько дорогой, чтобы решить, что эти двое хотели нажиться на продаже фамильных ценностей, дабы оплатить свой побег. — Какова же причина вашего отъезда, я могу узнать? — Сначала скажите, как такой благочестивый и богобоязненный человек, как вы, связался с таким распутным чудовищем, как Далтон? — спросил Адам. — И что вы тут делаете? Не похоже, что вы просто заехали исповедаться. Эта комната… — Что ж, разумное условие. — Дориан задумался; заметно, что тема ему не очень приятна, но сейчас он понимал: у них всего два пути — либо быть честными друг с другом, либо совершить очередной грех, окрасить руки кровью. А так как их двое, то, скорее всего, кровью Гилмора. И хотя юноши уже впали в такой тяжкий грех, как содомия, они ещё могли покаяться и быть прощёнными Господом. — Это не было моим желанием. Я всем сердцем и душой был предан Виктору. Мы дружим с самого раннего отрочества. И когда он пригласил меня работать преподавателем нравственных наук в академии, я с радостью согласился, ещё не зная, чего мне это будет стоить. В отличие от Виктора, я имел возможность чаще и сокровеннее общаться с кадетами и задевать их юные души и сердца доверием. Когда я вдруг узнал о том, что некоторые из них состояли в тайном обществе… Поначалу я не придал тому особого значения. Кадеты часто создавали свои маленькие тайные общины. Но когда одного из них под покровом ночи вывезли и убили, обставив всё как его добровольный уход из жизни, а я стал тому свидетелем, мне дали выбор — стать частью этого сообщества или отправиться следом. Вы можете счесть это трусостью, но я выбрал первое, в душе веря, что смог бы уберечь впредь остальных от опрометчивых связей и поступков, смог бы контролировать это всё изнутри. Взять всё на себя. Естественно, Виктор ни о чём не знает. Он до сих пор иногда кается мне о том кадете, что, мол, он вовремя не заметил его упаднического настроя и не предотвратил его смерти. — Дориан замолк, посмотрел на юношей. В его лице было заметно чувство вины и стыда. — Хотите верьте, хотите нет, но я иногда сожалею, что не выбрал второй вариант исхода. И тем не менее все кадеты по сей день живы и в безопасности. Свою долю удовольствия от «Розы» я всё же получил: у меня есть особый доступ ко многим артефактам и древним писаниям, редким рукописям и изданиям. Маркиз при всей своей чудовищной греховности является тонким и ярым ценителем таких вещей. А я не лишён жажды познания. Я ответил на ваш вопрос? Юноши молча покивали. — Ну, а теперь ваша исповедь. Что такого вы натворили? Неужели всё лишь от вашей противоестественной связи? Ваши чувства диктуют вам побег во грехе вместо смелого противостояния ему? — Разве любовь может быть грехом? Разве нужно ей противостоять? — поинтересовался Адам. Дориан внимательно посмотрел на барона, улыбнулся одними уголками губ и кивнул. — Возможно, вы правы, однако не стоит в доме Божьем так откровенно её демонстрировать. Вы не ответили мне. — Если мы вам ответим, то содомия покажется вам меньшей нашей проблемой. Но вы говорите, что настроены оберегать своих воспитанников от влияния «Розы». Что, если эта самая «Роза» жаждет забрать у меня кое-что и уничтожить всё, что мы любим? Дориан выдержал паузу, но затем решительно ответил: — Тогда я вам помогу избежать этого. Адам переглянулся с Франсуа и едва заметно кивнул в знак одобрения его помыслов. — Что ж, — Франсуа достал из кармана изумруд, и в его руке он тут же засветился изнутри, чувствуя близкое присутствие Хранителя. — Думаю, в таком случае мы рискнём и доверимся вам. Дориан в недоумении уставился на огромный по всем меркам камень. — Что это?! — с придыханием спросил он, не решаясь прикоснуться к нему, однако едва увидел, сразу почувствовал стойкое желание его потрогать. — Это причина, по которой мы покинули академию. Вы говорите, что вы полны древних знаний и у вас есть доступ к писаниям. Не читали ли вы что-то об этом изумруде? — Господи Боже, да он огромен! Откуда он у вас?! Мальчишки на пару поведали ему всё, что знали об этом камне, не забыв упомянуть про петлю времени, которую они пережили. Сперва Дориан смотрел на них как на умалишённых, но чем больше они рассказывали, тем более озадаченным и серьёзным становилось его лицо. У него не осталось сомнений в том, что они говорят чистую правду. — Сочинить такое не под силу даже богатому юношескому воображению, к тому же это объясняет всё, что вы знаете о «Розе». Более того, если следовать тому, что вы говорите о камне, то… — Дориан вдруг подскочил и стал рыться на многочисленных полках. — Это было где-то здесь, не так давно, я как раз читал эту легенду. Где же… А, вот! — Он вытащил толстый маленький томик в изрядно потрёпанном кожаном переплёте. Книга выглядела так, будто ей не меньше пятисот лет. Он открыл её и, повернув к мальчишкам, ткнул пальцем сначала на картинку, на которой крылатый ангел наступил на горло дьяволу, а потом в текст. Но текст был на латыни, поэтому мальчишки непонимающе воззрились на учителя. — Ах да, латынь в академии не преподавали. Библейская легенда гласит: Сатана во время своего низвержения в Ад выронил из своей короны один из драгоценных камней — изумруд. Драгоценный камень превратился в чашу, которая при загадочных обстоятельствах попала к царице Юга. Со временем царица Савская преподнесла изумрудную драгоценность царю Соломону. Соломон был сыном Давида. А его потомком был Иисус Христос, которому досталась в наследство эта чаша. Христос пользовался чашей в свою последнюю Святую Вечерю, Тайную Вечерю, поучая учеников хлебопреломлению. После жертвоприношения себя непорочного за людские грехи Иосифу Аримофейскому удалось собрать в изумрудную чашу кровь Иисуса, распятого на кресте, и стать основателем ордена Святого Грааля… Считалось, что она приобрела чудодейственную силу — даровала многие годы жизни тому, кто пил из неё. По одной из легенд, чаша была перенесена на Небо, а по другой — переходила из рук в руки, пока её не похитили у последнего хранителя — Персеваля — рыцаря «Круглого стола» легендарного британского короля Артура. В древнеегипетской Книге Мёртвых было записано, что египтяне получили изумруд в дар от великого бога Тота. Зелёный цвет камня напоминает о весне, и он считался символом вечной юности. Египтяне называли изумруд «камнем богини Исиды» и приписывали ему способность превращать сны в явь, читать мысли, видеть прошлое и предвидеть будущее. Также считалось, что изумруд награждал человека верностью и неизменной любовью. — Хотите сказать, это и есть тот самый изумруд? — спросил Адам. — Возможно, но это лишь легенда. А вот недавно я переводил для маркиза некие документы более персонального характера. То была не книга, а рукописи рыцаря. Он описывал свою историю и историю его ордена. Вы знаете, этот орден — тамплиеры. — О! Рыцари? — Да. В его повествовании говорится, что в 1118 году к королю Бодуэну — королю Иерусалимского королевства — явились девять французских рыцарей с благородной просьбой разрешить им защищать паломников на дорогах Святой Земли от разбойников. Монарх обрадовался и поселил их в одной из палат Храма Господня. Так возник Орден тамплиеров-храмовников. Девять человек составили ядро будущей организации, среди них был некий Жак де Моле, ставший во главе Ордена и названный Верховным Магистром. Через десять лет орден был официально признан римской церковью. Благодаря многочисленным пожертвованиям европейской знати он стал очень богатым. К тому времени, когда сарацины изгнали крестоносцев из Палестины, земли и замки ордена тамплиеров занимали значительную часть многих государств Европы. Больше всего их было на юге Франции — в Провансе и Лангедоке. Затем король Филипп Красивый обвинил тамплиеров в ереси и приказал всех их уничтожить. Рыцарей захватывали в их замках и отправляли на костёр. Ходили слухи, что чашу выкрали и разбили на несколько частей, растащив по свету. Все кусочки исчезли со временем… кроме одного — в форме сердца. Франсуа посмотрел на камень — и как он до сих пор не увидел этого? — тот действительно напоминал человеческое сердце под определённым ракурсом. — Это последний ныне существующий осколок Граалевой чаши. «В семь раз ярче дневного света было сияние Святого Грааля…» — продекламировал Дориан на память строчку. Камень словно в подтверждение засветился ещё ярче. — Хранителями этого, якобы Грааля, — продолжил Дориан, — были Великий Магистр и небольшая группа людей, которые головой отвечали за сохранность камня. Хранители. Все они погибли, когда началась опала на Орден. Кого-то кидали в тюрьмы, кого-то сжигали как еретиков, но некоторым удалось избежать этой участи. — Значит, все Хранители погибли? — Не совсем так. Эти рукописи принадлежали как раз некоему Джакомо Да Монтекуччо, которому не только удалось выбраться на территорию Италии (хотя он был арестован и заключён в Пуатье), но он каким-то таинственным образом бежал оттуда в 1308 году и стал впоследствии прецептором Рима, Ломбардии и Сардинии. Он был последним из Хранителей, оставшихся в живых. Он писал, что вывез изумруд с территории Франции в Италию, но затем история камня прерывается. — Монтекуччо… — задумчиво произнёс Адам. — Матушка моя итальянка по своему происхождению, её девичья фамилия была очень созвучной — Монтелуччо. — Простите, МакКинзи, но ваша матушка, пусть земля ей будет пухом, насколько я знаю, чистокровная англичанка, а вот отец имеет итальянские корни, как и ваш дядя… Подумать только, Орсино имеет такую благородную родословную. Адам не стал рассказывать, кем он является на самом деле: этот нюанс они упустили, решив, что Дориану об этом знать точно не стоит, да и никому вообще не стоит знать о семье Адама, дабы сохранить их безопасность. — Что-то ещё вы о нём читали? — К сожалению, нет. Однако, МакКинзи, выходит, Орсино так же, как и вы, Хранитель данного камня. Почему же в прошлом-будущем он позволил вам умереть, почему он просто не отдал его маркизу сам, ведь обладает, вероятно, теми же правами, что и вы! — Я не знаю, — не моргнув соврал Адам. Франсуа краем глаз глянул в пыльное окно, и его сердце упало. Прямо напротив церкви стоял Лавиньон. Он позыркивал в сторону церкви и был явно в нетерпении. Он их нашёл, а значит, найдут и другие. — Нам пора, — Франсуа поднялся. — Нас нашёл шпион моего отца. Надо немедленно уезжать отсюда. Дориан тоже выглянул в окно и нахмурился. — Хм, я что-то такое и предполагал, но не был до конца уверен. Этот человек всегда навевал мне чувство страха. Стало быть, наёмник. — Так мы можем рассчитывать на вашу помощь и молчание? — Да. Конечно. Я готов помочь вам, но боюсь, «Роза» не оставит попыток отыскать вас даже на краю света. Ваш рассказ говорит о том, что маркиз ищет этот камень, дабы продлить свою увядающую молодость и получить в свои руки большую власть. Однако то существо (а я смею предположить, что это был не просто демон, а сам Сатана), желающее во что бы то ни стало вернуть себе свою собственность, не оставит вас в покое, и рано или поздно вас найдут. Это лишь вопрос времени. Адам, вам надо подумать о том, как распорядиться этим сокровищем. Вы же не можете прятаться вечно! — Но мы всё же попробуем, — сказал за него Франсуа. — Что ж. Вам обоим придётся довериться мне и делать всё так, как я скажу. — Хорошо. — Следуйте за мной.