ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Маркиз успел устать от обоих. Граф Добиньи и барон МакКинзи раздирали его на части. Каждый из них всеми правдами и неправдами пытался привлечь его на свою сторону, чтобы он воспользовался своим влиянием и помог высвободить из-под следствия именно его наследника. Под конец третьего дня маркиз уже не выдерживал давления и откровенно бесился. Он был рад помочь обоим, но ему не нравилось то, каким именно образом происходило на него давление. Им стоило только попросить его — ничего более. Но в ход сразу пошли мастерски завуалированные манипуляции и намёки на возврат долга чести, и как вишенка на торте — попытка шантажа со стороны МакКинзи. Он всё ждал, кто же из них окажется более искусен, и в этой борьбе победителем вышел Добиньи. Однако маркиз не спешил помогать. Ему нравилось наблюдать за тем, как эти два родителя грызутся друг с другом, строя из себя сердобольных отцов. Два паука в одной банке. И вот, когда он уже решил-таки вытащить обоих мальчишек из тюрьмы, оказалось, что некий денщик Боб из академии дал показания в пользу обоих, заявив, что сам лично видел, как оба юноши покинули академию, когда погибший юноша был ещё жив. Кроме того, выяснилось, что их тогда видели и кое-кто из студентов-первокурсников, в голос подтверждавшие сказанное денщиком. В пользу сказанного был ещё тот факт, что за те несколько дней, что юноши были взаперти, тело несчастного Дрейка изучили вдоль и поперёк, не найдя никаких ран или следов насильственной смерти на теле, кроме разве что лопнувших сосудов на белках глаз и обширной гематомы на мозге. Доктор, который вскрывал труп, сделал заключение, что у юноши случилось кровоизлияние. Дело против Франсуа и Адама тут же развалилось, их отпустили. Оксфорд лично отпер их клетки, выпуская ликующих юношей из заточения. Они на радостях крепко обняли его, прославляя своего денщика, ставшего для них освободителем. Франсуа решил, что непременно должен будет щедро отблагодарить его. — Мы можем идти? — на всякий случай переспросил Франсуа, больше всего на свете мечтающий сейчас о горячей ванне и свежей одежде. — Да, разумеется. — Оксфорд помялся, словно думая о чём-то. — Я распорядился, чтобы вас встретили родные. Они вот-вот будут. Эта новость обоих юношей совсем не порадовала. Они вышли из участка. — Не хочу больше оставаться в академии. Может, сбежим, пока они не приехали? — предложил Адам. — Камень ещё при мне и не собирается никуда деваться. Если удачно обменять его на деньги, то нам хватит не только, чтобы добраться до Италии, но и устроить там безбедную жизнь. Что скажешь? — Боюсь, что мы не сможем его обменять: он тут же вернётся к тебе. Ещё решат, что мы аферисты, и снова посадят в тюрьму. Нет уж. Но уезжать надо, я не хочу возвращаться в академию и уж тем более ехать с отцом домой. — Вот вы где. — Прервал их разговор знакомый голос. — Сэр Дориан! — воскликнул Адам. Вот уж кого он не ожидал здесь увидеть. — Приехал справиться о том, как вы. Я здесь официально. Комендант Грант велел проследить, чтобы вас обоих благополучно отпустили и, если на то будет ваше желание, сопроводить обратно. Но, как я понял, возвращаться я буду один. — Да. Мы не вернёмся. Что нового? Надеюсь, ничего больше не происходило странного? Дориан оглянулся, видя, что за ними внимательно наблюдает Оксфорд из окна. — Нет. В стенах академии всё тихо. Курсанты вернулись к занятиям. Всё хорошо. Он отвёл их подальше от участка и посторонних глаз, понизил голос. — Однако я кое-что слышал в стенах Розы об этом деле, о Дрейке. Мальчишки тут же насторожились. — И что же? — Полицейские ищейки попытались установить его личность. Сперва они вообще ничего не могли найти, словно этот человек никогда не существовал. Его свидетельство о рождении и сопроводительные документы на учёбу оказались подделкой, а адрес в Ирландии, который был указан в них, привёл в дом, заброшенный уже лет двадцать. Следователи не смогли установить его личность, но я попросил сделать это кое-кого из Розы, и… вот. Он вынул из кармана медальон и протянул Адаму. Тот раскрыл его. Внутри было миниатюрное изображение семейства, состоящего из родителей и двоих детей — мальчика и девочки. Адам и Франсуа сразу узнали миндалевидные глаза и светлые кудрявые волосы. Это точно был Эллиот. Правда, на изображении он куда младше и глаза были тёмно-карие! Девушка, по всей видимости его сестра, стояла по другую сторону от родителей. Такая же кареглазая, но с длинными и тёмными волосами. — Это же он! — охнул Франсуа. Но его удивило другое. Дата, нацарапанная на уголке крышки: 1781 год. На изображении Эллиоту было лет пятнадцать, не больше, а значит, это никак не мог быть он. Этому человеку сейчас должно быть около семидесяти! Как такое возможно?! — Это он, — подтвердил Дориан. — И он много лет как мёртв. — Что?! — Да. Он покончил с собой, когда ему только исполнилось шестнадцать. Повесился. — Это какая-то ошибка, — настаивал Франсуа, переглянувшись с Адамом. — Должно быть, Эллиот — кто-то из его родственников, может, внучатый племянник. Дориан помотал головой. У погибшего юноши на теле были родимое пятно и шрам, в точности совпадающие с теми, что были у Дрейка. Это один и тот же человек. — Пора бы уже перестать удивляться, — выдохнул Адам и захлопнул медальон. — Всё, нам пора уходить. Но в этот момент к участку подъезжало сразу два экипажа. Виконт взвыл. Они всё же не успели. Из одного вышел граф Добиньи, из другого — барон МакКинзи. Второй величаво обогнал первого и с непроницаемо суровым лицом направился к юношам. Дориан заметно осунулся и склонил голову в приветствии обоим. — Господа. — Мистер Гилмор, — поприветствовал его Орсино и, казалось, прищурился на долю секунды, гадая, что тот тут забыл. И всё же он не удосужился спросить, а быстро перешёл к делу. — Адам, мы сейчас же едем в Челмсфорд. Ты больше ни минуты не останешься в этой компании. И я с радостью избавлю тебя от академии и займусь твоим воспитанием лично. — Да уж, любезный барон, займитесь уже воспитанием вашего отпрыска, — прошипел недовольно подоспевший граф Добиньи. — Франсуа, быстро в экипаж. Ты вернёшься в академию и продолжишь учёбу, без этого отребья. — Я бы попросил, граф, не брызгать ядом в сторону моего племянника. — Нет, — уверенно сказал Франсуа. — Карьера военного меня больше не интересует. — Дома поговорим, — процедил граф, брезгливо морщась от амбре, что сейчас шло от обоих узников. Адам застыл, затем переглянулся с Франсуа. Всё опять срывалось. Радовало только одно: барон не знал и теперь не узнает ни о настоящем происхождении Адама, ни о его семье, а значит, эту страницу истории им всё же удалось изменить. — Скажите, граф, а графиня и ваш сын Ричард здоровы? — вдруг спросил Адам. Добиньи удивлённо вскинул бровь, но потом понял, что, скорее всего, Франсуа наплёл этому ублюдку слишком много об их семье. — Это никоим образом вас не касается. — Ну довольно, идём. — Орсино больше не желал терпеть этого общества и буквально за локоть потащил своего «племянника» к экипажу. Тот только и успел, что взволнованно посмотреть на Франсуа и прошептать его имя. Вот секунда — и они разъедутся. «На время или насовсем?» Франсуа помедлил. Отец уже ждал его у экипажа, недовольно постукивая каблуком. Виконт сорвался с места и подбежал к Адаму, напоследок обнимая его так крепко, как только смог. — Я скоро отыщу тебя, обещаю. Береги себя и камень, — шепнул он, касаясь щекой его щеки. — А ты себя. — Адам тревожно сжал пальто Франсуа в своём кулаке, не желая его отпускать, а второй рукой незаметно для окружающих сорвал со своей шеи цепочку с кольцом — тем самым, которое он подарил Франсуа в Агнес-Холле, предлагая ему навеки свою руку и сердце. — Виконт! — рявкнул граф. — Что за поведение?! Франсуа отпустил его, заглянул в глаза, пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица, улыбнулся. Адам напоследок взял его за руку, украдкой вложив в его ладонь заветный перстень, и прошептал: — Помни. После они разошлись, не в силах оторвать взгляда друг от друга, до того самого момента, как оба сели в экипажи, разошедшиеся затем в разные стороны по улочкам Лондона. — Полноте раскисать, — произнёс Орсино, приметив опечаленное лицо сына, и как опустились плечи, и заблестели от слёз его глаза. — Будут у тебя ещё друзья похлеще этого виконта. Вот выведу тебя в свет, и ты забудешь всякую тоску, поверь. — Не нужен мне этот свет и его лживые посулы, — произнёс мрачно Адам. — Франсуа был другом мне, а не моему положению или кошельку. — Юность, к сожалению, не обладает мудростью старости, Адам. Пройдёт год-другой, и ты поймёшь, что даже твой распрекрасный виконт попросту забудет о вашей дружбе и найдёт замену в ком-то ещё, несмотря на всю твою тоску и верность. Он окончит академию, затем женится и ни в единый пенни не будет более ценить твою верность. Дружба — это скорее условность, взаимовыгодное сотрудничество, пока каждый из вас хоть что-то может дать другому. Нельзя надеяться на чувства, они изменчивы, в отличие от пули, клинка или денег. Эти три вещи способны решить любую проблему. Только они и имеют значение, запомни. Наверняка вы пересечётесь ещё где-то на светских раутах или балах. И помяни моё слово: всё будет так, как я тебе сказал. Адам нахмурился и посмотрел на Орсино. — Ну что ты. Я понимаю, видит Бог, понимаю, что сейчас мои слова для тебя кажутся слишком жестокими. И всё же подумай над ними на досуге. А я тем временем займусь поиском подходящей партии для тебя. — О чём вы? — Найдём высокородную пустышку, которая обеспечит тебе титул и положение повыше и не будет докучать слишком, чтобы не смущать свободу твоей молодости. — Я не стану жениться. — Не сейчас, конечно. Может быть, через год или два. Да ты не переживай: если она тебе надоест, ты всегда можешь удачно овдоветь. — Барон хищно ухмыльнулся. — А отчего же тогда вы не женитесь? Ведь у вас нет жены? — Женщин достаточно вокруг, это верно, но я слишком занят, чтобы строить семейное гнёздышко, да и не так молод уже. К тому же сын у меня есть. — Он похлопал Адама по плечу. — Мне нет смысла связываться узами. Ты же другое дело. У тебя вся жизнь впереди, а законное продолжение рода нам не станет лишним. Адам промолчал: он больше не желал ни спорить, ни даже разговаривать. Поэтому он приник головой к стенке и прикрыл глаза, делая вид, что дремлет. Нужно было отдохнуть и хорошенько подумать о том, что делать дальше. Как выпутаться из этой бесконечной западни? Как вновь быть вместе с Франсуа вдали от всей этой суеты и опасности? Почему всякая их попытка обрести своё счастье заканчивается полным крахом? «…Рано или поздно вас найдут. Это лишь вопрос времени. Вы же не можете прятаться вечно!» — пронеслись в памяти слова сэра Гилмора. «А что, если он прав? Что, если это бесконечно?» — он поёжился от этих мыслей и покрепче обнял себя за плечи. Орсино, приметив, что парень продрог, осторожно укрыл его шерстяным пледом, думая о том, как всё же престранно влияет на него это отцовство. «Эти ужасные чувства, привязанности, желания заботиться о ком-то кроме себя… сочувствие…»— Орсино поморщился. «Не иначе как старею». * * * Франсуа не мог уже слушать резкие слова отца. Они ехали менее часа, а он уже устал от него так, что готов был выскочить из экипажа на полном ходу. — Я ещё раз повторяю: ты возвращаешься в академию и продолжишь учёбу! Я так хочу! Ты обязан повиноваться мне, я твой отец! — Нет, — в десятый раз бесцветно произнёс Франсуа, крепче сжимая кулаки, в одном из которых он всё ещё держал кольцо Адама. На душе было тошно и пусто. А граф всё не прекращал ругать его и требовать. — Хватит, отец. — Франсуа перевёл наконец на него пустой взор. — Мне плевать, что вы хотите. Я не вещь и не позволю больше собой помыкать. Я знаю все ваши мерзкие секреты, и, видит Бог, если вы только посмеете косо посмотреть на Ричарда или на матушку, я расскажу о вас всем. В подробностях. Вы потеряете всё. — Что ты несёшь, мальчишка?! Ты смеешь угрожать мне?! — Смею. — Что ты несёшь?! Да ты, верно, потерял рассудок. В таком случае твоё место не в академии, а в клинике для душевнобольных! Франсуа не стал утомлять себя долгими объяснениями, а в паре фраз выдал ему всё, что знал о закулисных делах графа, о его связях с маркизом, о Розе, о Ричарде. Ах, какое это было для него удовольствие — видеть глубокое замешательство, изумление и даже испуг на его лице! — Откуда ты… — Это не имеет значения, отец. Важно то, что теперь я сам буду решать вашу судьбу, а не наоборот. Мы едем домой. Граф замолчал, не проронив ни слова больше до самого их приезда в Агнесс-Холл, а после сразу заперся у себя в кабинете и не выходил оттуда несколько дней даже к столу. Дома всё было хорошо. Графиня была в добром здравии и от радости встречи с сыном прослезилась у него на груди. Она сообщила сыну радостную весть: несколько дней назад Ричард благополучно отбыл в Италию. Отец всё же дал ему своё дозволение на поступление в одну из лучших художественных мастерских Флоренции, где он сможет обучаться живописи у лучших мастеров. — Как хорошо! — Франсуа заулыбался и облегчённо вздохнул. Всё же на этот раз судьба его несчастного брата складывалась иначе. — Надеюсь, он будет там счастлив. — Непременно будет. — Матушка коснулась ладонью его щеки, примечая погасший взор. — Но что с тобой, сынок? Ты расстроен из-за отца? Он вновь был излишне суров с тобой? — Нет, матушка. — Франсуа вздохнул и опустил глаза. Пальцы крутили заветное колёчко, что теперь было надето на палец правой руки вместо обручального. Графиня грустно улыбнулась, узнавая тоску разбитого сердца. Тяжело было видеть сына таким, но, зная его характер, она была уверена, что он сможет справиться. — Всё наладится, мой дорогой. — Она провела рукой по его волосам, как часто делала это в детстве. Он тут же зажмурился, впитывая ласку. — Надеюсь, матушка. — Она так сильно ранила твоё сердце? — Не ранила. А забрала с собой. — Держись, сынок. Быть может, вам, увы, не суждено… — Нет, — решительно отрезал Франсуа. — Я знаю: нашей встрече быть. За этим человеком я пойду хоть по морскому дну, хоть на край света, хоть в сам ад! — Мой дорогой. — Она заулыбалась, глядя на него с гордостью и нежностью. «Столько страсти. Такие чувства ворочают и горы. Он возмужал». Она взяла его под руку и повела в дом. Подавали вечерний чай.