ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

В прошлую ночь преподобному было и вовсе не до сна. Он всю ночь метался по кровати, потом по комнате, всё еще вспоминая их краткие объятия. Даже согрешил разок сам с собой, забываясь в этих ощущениях, за что утром усердно каялся и молился. А затем ждал. Сначала утренняя литургия, потом исповедь, но он так и не пришёл. Время зашло уже за обеденное, и Кэмерон не знал, куда деться. Подумывал даже о том, чтобы наведаться к Бейтсам самому под каким-то благовидным предлогом, но таковых не нашлось. Поэтому он решил занять себя написанием ответного письма мистеру Дориану. Только ему он мог выложить всё как на духу. Всё, что ему пришлось пережить за вчерашний день, и ещё спросить совета. Вот только ответ придётся ждать не меньше недели. А через неделю Кэмерону уже придётся уехать отсюда навсегда. Перо дрогнуло от этой мысли. Он отложил письмо в сторону, даже не удосужившись свернуть и запечатать его. Вышел из кабинета и, поймав служку, в сотый раз спросил его, не приходил ли граф. — Нет, ваше преподобие. Я его не видел. — Как только придёт, скажи мне немедля, я буду у себя. Кэмерон досадливо отпустил его, но не прошло и четверти часа, как запыхавшийся служка вернулся, возвестив преподобному, что его долгожданный гость наконец прибыл и уже справился о нём, а теперь ждёт его в исповедальне. — Иду! — Кэмерон чуть не перевернул по пути чернильницу, едва удержав её. Служка не узнавал преподобного со вчерашнего дня. Он никогда не видел его столь… живым? Да. В нём никогда не было столько эмоций, он никогда не мешкал, не ошибался, не надевал вчерашнюю одежду — всегда только свежее. А сегодня он отчего-то был ещё и крайне взбудоражен визитом этого графа. Генри, так звали служку, был юношей шестнадцати лет. Всё, о чём он мечтал до сей поры, — это стать священником, под стать преподобному Джеймсу. До сих пор он чтил этого священника и втайне проникся к нему очень тёплыми чувствами. Сперва это было восхищение: в нём он находил все те качества, что могут быть присущи только истиншим служителям церкви. Со временем эта симпатия и придыхание стали приобретать совершенно иной характер, потому что, взрослея, Генри стал отмечать, насколько священник хорош собой, и это сочетание его благочестия и физической красоты с каждым новым днём преобразовывали его вполне невинные платонические чувства в нечто большее. Преподобный Джеймс стал для него неким идеалом, и он с удовольствием прислуживал ему, оказываясь рядом всякий раз, как только тому могла понадобиться помощь. Но сейчас, не узнавая своего наставника, он впервые загорелся интересом. Что же могло в одночасье так изменить объект его восхищения? Преодолевая муки совести, он зашёл в кабинет преподобного, пока того не было. Он поступал так и раньше, но только чтобы украдкой перебирать его вещи, чтобы потом забрать их в прачечную, да разобрать бардак у него на столе. Разок он даже осмелился надеть его повседневную рясу, будто приближая к себе тем самым желанного наставника. Он никогда не давал повода усомниться в своей преданности или хоть намёком показать свои совсем не невинные чувства и желания по отношению к отцу Джеймсу. Но сейчас Генри подошёл к его столу. Обнаружив незапечатанное письмо, он не удержался и прочёл его. *** Кэмерон влетел в исповедальню, перекрестился, сел на своё место, дал себе только пару секунд уровнять дыхание и открыл окошечко. — Слушаю вас… сын мой. — Как непривычно было произносить последние слова в адрес Франсуа. Франсуа сам не знал, с чего начать. Он был на исповеди в последний раз только в детстве. Тогда ещё матушка водила его причащаться. Он пришёл только из-за самого священника, сама исповедь его не интересовала, но что-то сказать было всё же надо, и он решил: а почему бы и нет… он давно не говорил с Господом. Может, пришла пора высказать ему всё? — Простите, святой отец, ибо я грешен. У меня за душой столько грехов, что я не знаю, хватит ли вашего и Господнего терпения выслушать их все, но хочу сказать, что благодарен Богу за нашу встречу. Она стала для меня спасением от одиночества и бесконечной череды лет боли и тоски по человеку, которого я некогда потерял. Я грешен, потому что женился не по любви… скорее то был мой долг перед моей семьёй и тем человеком… я обещал ему, что буду жить дальше, попробую быть счастливым. — Он усмехнулся, тяжело вздохнул, но, не слыша осуждения по другую сторону оконца, продолжил: — Обнимая жену, я думал о нём, и тем горше были мои дни, ибо, вставая утром, я видел в своей постели не того человека, с которым желал бы просыпаться и встречать каждый новый день, делить радость отцовства и оплакивать смерть моей матери. Кэмерон затаил дыхание. Он не ожидал услышать эти слова, но они оказались такими желанными и грели его душу. Да, даже вопреки тому, что он слышал страдание и неподдельную боль, он был в лучшем смысле повержен новостью, что Франсуа все эти годы буквально жил им, дышал их общим прошлым, как и сам Кэмерон. Всё, что он делал, было долгом. И ни грамма счастья — всё осталось позади. Они оба жили так всё это время. — Продолжайте, — дрогнувшим голосом сказал преподобный. — Я пытался жить дальше и стереть его образ из своей памяти и сердца. Поверьте, я искренне надеялся, что время излечит мои раны, но чем сильнее я пытался, тем ярче был его образ в моих снах. Не было и дня, чтобы я не вспоминал о нём. Я знаю, святой отец, церковь категорична к подобным проявлениям… чувств… мужчина — глава семьи, родитель, муж… вот его роль. Но что можно поделать, если сердце не согласно с осуждением и рамками, установленными обществом и моралью? — спросил он скорее сам себя, чем у священника. — Разве любовь может быть грехом? Я так любил его… и до сих пор люблю. Кэмерон уже ничего не мог сказать, его глаза заблестели от слёз, сердце разбилось во второй раз в жизни, но уже от сожалений и осознания, что он, скорее всего, был не прав. Ему вдруг подумалось: стоил ли целый мир этой любви? А что, если он так сильно ошибался в этом расставании? Что, если Бог, этот вездесущий, любящий, свёл их вновь для того, чтобы дать именно это понимание? — Целый мир ничего не стоит без любви, — произнёс он тихо и не сдержал слёз, только заглушая сорванное дыхание. — Верно. И мне очень стыдно признаться вам… но после нашей встречи… я… согрешил у себя в опочивальне, думая о вас, отче. Дважды. Было слышно, как отче поперхнулся, но взял себя в руки и всё-таки улыбнулся. — Все мы… грешники, — произнёс он. — Господь отпускает ваши грехи. Отпустите и мой грех этой ночью о вас. — Он посмотрел в зарешечённое резное окошечко. Такое маленькое, но он видел его плечо. Франсуа опешил. Что он только что сказал? Он это в шутку? — И я отпускаю вам этот грех, — ответил он, улыбаясь, и вышел из исповедальни. — Не желаете прогуляться? — вдруг спросил он. — Мне неловко оттого, что я не вижу вашего лица. Мои слова, должно быть, шокировали и напугали вас, я пойму, если вы мне откажете. Послезавтра я возвращаюсь в родовое поместье вместе с детьми, и последний свой день здесь я хотел бы провести с вами. Но в исповедальне отче уже не было: он услышал тихий ответ за своей спиной: — А я хотел бы провести с вами свою вечность, Франсуа. — Ладонь легла на плечо графа. — Она ничего не стоит без вас. За двадцать лет я это понял. Больше не хочу терять ни минуты. Франсуа был крайне смущён этими словами. Он хотел верить в то, что перед ним прямо сейчас стоит не священник, а его Кэмерон, но разум отвергал это, до конца заставляя сомневаться в такой очевидной правде. — Кэмерон? — всё же спросил он дрогнувшим голосом. Священник только грустно улыбнулся, а затем схватил его за руку и спешно повёл за собой, не говоря ни слова в ответ. — Никого не пускай ко мне, Генри, я в ближайшее время буду занят… исповедью графа, — произнёс он по пути служке, что всё ещё тёрся возле его кабинета, отчего-то красный как рак. Кэмерон завёл Франсуа в кабинет, закрыл дверь на щеколду и, обернувшись к нему, сначала застыл, сам не веря в то, что происходит. — Это не я, Франс. Всё это время я не был собой. — Он приблизился к нему и прикоснулся к любимому лицу. Так трепетно и осторожно. — Без тебя я не могу быть собой. Даже брат никогда не называл его Франс. Только Кэмерон так обращался к нему. Франсуа больше не надо было никаких доказательств. Он его узнал. Сомнений более не осталось. Не важно, как такое вообще было возможно, но перед ним стоял Кэмерон, которого он двадцать лет считал погибшим и горько оплакивал. Один жест, одно прикосновение — и он потерял себя, привлекая мужчину к себе и жарко припадая к его губам. Ему было всё равно, даже если небеса обрушатся на его голову за такое злодеяние, он не мог этого не сделать. Он не давал ему вздохнуть и, не размыкая объятий, увлёк его за собой, отволок на небольшой просаленный диван, примостившийся у письменного стола. Руки Франсуа бережно уложили его и суматошно пытались расстегнуть длинный ряд пуговок на его облачении, путаясь в складках, охая от нетерпения и снова целуя губы возлюбленного. Кэмерон задохнулся от окатившего возбуждения. Его тела не касался никто, кроме Франсуа, всё это время. Он почти забыл, каково это — впитывать его ласки, и никак не хотел отпускать его губы от своих, жадно припадая к ним и вздыхая, когда, намучившись с пуговицами, Франсуа всё же догадался просто задрать юбку сутаны. Почувствовав его горячую ладонь на своём бедре, преподобный прерывисто выдохнул, ощущая, как вздрогнула перевозбуждённая плоть. Совсем нескромно он расстегнул ширинку своего возлюбленного и сжал влажной от волнения рукой его пах. — У меня не было никого с тех пор… — прошептал он ему в губы. — Но не медли, прошу. — Его длинные волосы разметались в стороны, а тело подрагивало в нетерпении. Франсуа обнажил его, без труда избавив от простецкого льняного исподнего. Он почти распял его на кряхтящем от тяжести тел диванчике, без устали лаская, готовя к близости, целуя самые нежные места, согревая губами подрагивающую в нетерпении плоть, и когда тот уже изнывал от желания, укрыл его собой, медленно проникая в святая святых, прерывая его многолетнее воздержание. — Аххх, — зажмурился и закусил губу Кэмерон. — Бог мой, Франс… — но он подался ему навстречу вопреки всему, что так давно забыло его тело, но так быстро вспомнило. Когда Франсуа проник в него до предела, из глаз священника потекли слёзы, но вовсе не от боли. Он счастлив быть единым целым с этим человеком; едва заглушая свои всхлипы, он крепко обнял Франсуа, прижав к себе, будто боялся, что тот исчезнет. Может, это лишь очередной сон? Но его тело терзалось неподдельной страстью, а он покрывал шею Франсуа поцелуями и оголодало блуждал по спине графа, в унисон подаваясь к нему бёдрами. Он позволил себя перевернуть. Теперь, упираясь ладонями в ручку дивана, Кэмерон смог ещё беззаветнее отдаваться своему возлюбленному. Но не в силах больше сдерживаться, он позволил себе стонать его имя, как самую искреннюю молитву на свете. От жара он сам расстегнул и стянул с себя сутану. Его неизменное молодое тело, со знакомым Франсуа шрамом на запястье, проявившемся в тот момент, когда они вернули злополучный камень хранителю, разгорячённо покрылось испариной и поблёскивало изгибами при каждом новом толчке. Раскрасневшиеся от ласк ягодицы глухо ударялись о бёдра графа, охотно вбирая его всего, без остатка. Тем временем Генри незаметно припал к двери. Он слышал и глухие шлепки, и стоны обоих мужчин, и ему не нужно было видеть, чтобы понять, что эти двое заняты вовсе не молитвой. Молодым человеком в этот момент овладело много противоречивых чувств — от разочарования в непогрешимости своего идеала до вожделения и желания быть на месте графа. Какое чувство было сильнее, он и сам не знал, но, не в силах больше слышать это ужасное предательство, он удалился от дверей. Граф терзал его до тех пор, покуда оба, опустошённые страстью после столь долгой разлуки, не пресытились объятиями и ласками и в изнеможении не распластались на полу, прямо на ворохе своих одежд. Граф всё ещё прижимал к себе утомлённое тело своего падшего ангела, боясь, что, если он разомкнёт объятия, тот снова исчезнет из его жизни. Блаженно закрыв глаза, он вдохнул запах его волос, его разгорячённого тела, и словно не было между ними этих двадцати лет. И всё же что-то даже в столь сладкий миг точило Франсуа изнутри. — Почему вы с Дорианом так жестоко обманули меня? — тихо спросил он. Он не винил его, но хотел услышать наконец правду, чтобы знать, ради чего столько лет страдал. Кэмерон ждал этого вопроса. Франсуа имел право не только знать, но и таить обиду. Вопреки только лучшим намерениям и желанию защитить от проклятия ненавистного камня, Кэмерон понимал, что скорее обрёк обоих на долгие годы страданий. — Я думал, что так будет лучше для всех моих близких, — он повернулся к Франсуа и заглянул в его лицо. — Я и теперь не уверен, что всё закончилось, что это существо, дьявол, не появится в чьём-то облике, чтобы лишить меня всего, что я люблю. Тогда я был напуган и в итоге лишил всего себя сам. Но я думал, что так хотя бы ты сможешь быть счастлив. — Да уж, счастлив, — ворчливо проговорил Франсуа. — Ты не представляешь, что я пережил, глядя на твой гроб, на то, что осталось от поместья МакКинзи. Мне тогда показалось, что моя жизнь кончена, и, если бы не письма, что передал мне Дориан… если бы я не прочитал твоё последнее письмо, я не знаю, чем бы всё обернулось. А ведь я тогда ехал забрать тебя и увезти на другой конец Англии. Но вместо радости встречи я попал на твои похороны. — Дориан помог мне уехать из поместья, организовал укрытие в доме Господнем. Сначала я просто скрывался здесь в виде обычного послушника. Но позже он написал мне, что ты женился, и я… — он отвернулся, словно снова переживая те дни. — Я подумал, что у меня нет другой дороги, и перестал верить, что мы когда-нибудь будем вместе. — Твои последние строки хоть немного утешили меня, и я решил, что в память о тебе должен хотя бы попробовать стать счастливым. Решил уехать в домик, что должен был стать нашим убежищем, и отучиться на медика, как всегда мечтал. — Я хотел и жил мыслью о том, что ты счастлив. Слепо принял судьбу отшельника и отдался служению Господу, пытаясь заменить им любовь к тебе. Расспрашивал Дориана, как ты поживаешь, до тех пор, пока у тебя не родился второй ребенок. Я почувствовал и боль, и обиду, и одновременно радость за тебя и попросил Дориана больше не писать мне о твоей жизни. Я был уверен, что наши пути окончательно разошлись. Ничего не вышло, как видишь. — Он улыбнулся. — И не только у тебя, — смягчился Франсуа, глубоко вздыхая. Он снова притянул его к себе. — Наша свадьба с Генриеттой была своего рода пылью в глаза моему отцу. В то время Ричард повстречал Изабель, и всё шло к скорой свадьбе. Я боялся, что отец навредит им, ведь Ричард ослушался его и всё же сыграл свадьбу тайно. Отец был готов мстить, я слышал, как он науськивал Лавиньона… а моя публичная помолвка с Генриеттой отвлекла его внимание от Ричарда и его супруги. Потом родился Кэмерон. В год его рождения отец занемог и умер. Причём да простит меня Господь за такие слова, он очень мучился, чему я был безумно рад. Видеть, как он угасает, было для меня отрадой, и когда его наконец не стало, вся семья вздохнула с большим облегчением. — От чего он умер? — От срамной болезни. Меньше надо было бегать по куртизанкам. — Так ты всё же стал врачом? — Да, я благополучно отучился на медика и уже много лет лечу людей, что работают на наших землях и в близлежащих посёлках, разумеется бесплатно. Приятно чувствовать себя нужным и помогать людям. — После смерти отца ты стал графом. — Да. Я вступил в наследство, разделив его с Ричардом и его женой. После смерти отца было почти десять лет затишья. Я тогда отдал свой дом брату, который ждал прибавления в семействе. Вернулся в наше поместье и первым делом выгнал всех людей, что работали на моего отца, включая Мишеля Лавиньона. Он хотел остаться и работать на меня, но мы с ним так и не сблизились, и тогда я погнал его прочь, но, помня о том, как он помог нам тогда, когда первая временная полоса ещё не прервалась, я дал ему достаточно денег, чтобы можно было осесть где-нибудь и жить достойной жизнью. — Ты знаешь, что с ним сталось? — Его судьба мало меня интересовала, но служанки судачили, что дескать однажды кто-то, спустя несколько лет после его ухода, видел его на окраине Лондона. Он беспросветно пил в одной из таверн. — Про твою матушку я знаю. Дориан писал мне об эпидемии холеры, бушевавшей тогда в Йоркшире. Я очень сожалею, что не смог разделить с тобой боль этой утраты и утешить тебя. Я переживал, что и ты заразишься. Каким было для меня облегчением узнать, что ты здоров. — Что мне станется, — улыбнулся Франсуа. — А что же с камнем? Выходит, он тоже цел и то существо всё ещё охотится за тобой? — До сих пор дьявол не объявлялся. Но я почти не выходил из аббатства, только изредка наведывался в ближайшие дома моих прихожан на похороны, свадьбы, крестины. Шли годы, и я заметил, что вопреки остальным людям не меняюсь. — Так выходит, это правда, что он дарит своему владельцу вечную молодость. — Да. Ни одной морщинки, ни одного седого волоса. В итоге сейчас мне должно быть тридцать восемь, но выгляжу я совсем иначе. Это начало смущать моих прихожан. И тогда я понял, что моё проклятие — в бесконечном скитании. В прошлом году я был так повержен этими мыслями, что решился на смертный грех. — Что?! — Франсуа сел, сурово глядя в глаза Кэмерона. Теперь он был зол. — Я хотел прервать свою жизнь. Даже принял яд. Мышьяк. Принял с запасом, чтобы наверняка. Но вместо смерти меня ждало только лёгкое отравление и жизнь в бесконечном одиночестве. — Так прямо убил бы чем-нибудь… — фыркнул Франсуа, давая преподобному звонкую затрещину. — Я почти смирился с этим и уже написал письмо епископу с просьбой перевести меня в аббатство во Франции. Каждые десять-пятнадцать лет мне придётся менять место пребывания, имя и начинать всё с начала. Из одних святых земель в другие, из послушника в священники, пока хватит моего разума, чтобы не сойти с ума. Так он меня не найдёт. Но всё это однажды кончится. Однажды, когда в один ужасный день я получу весть о том, что ты покинул этот мир, я больше не захочу бороться. Я понял это сегодня. Пусть всё идёт к дьяволу, пусть весь мир катится в ад, но моей душе не под силу быть на Земле, на которой нет тебя. — Он припал долгим, но лёгким дрожащим поцелуем к губам графа. — Прости, прости меня, любовь моя. — Прощаю. Но с этого дня не смей даже думать о том, чтобы покинуть меня, и всё, слышишь, всё рассказывай мне. Даже то, что может мне навредить или расстроить. Я не смогу пережить ещё одной твоей смерти или лжи во спасение. Хотя моя душа в большом смятении, и я не know, что будет с нами завтра, я не позволю тебе уехать во Францию. Ты поедешь со мной. — Но твои дети? Ты готов подвергнуть их опасности? Всему тому ужасу, что мы пережили? Да, «Чёрная роза» больше не тронет нас, Дориан стал её главой после смерти маркиза, но дьявол бессмертен, Франс. Он всё ещё где-то бродит по земле, проклятый, как и я. Мне иногда кажется, что я буквально чувствую его дыхание на своём затылке. Я часто вижу его в кошмарных снах. Он найдёт меня рано или поздно. И я не могу допустить, чтобы это отразилось на тебе и твоих детях. — Кэмерон уже взрослый, сразу после нашего возвращения он отбудет в нашу военную академию. Он принял решение, что хочет стать военным. Я уже договорился обо всём с Деконтрэ. А Эми… она ещё слишком мала, будет с нами. — К тому же, как ты себе представляешь нашу жизнь? Священник и граф живут под одной крышей — не слишком ли это? Общество не обладает милостью Господа, однажды нас скомпрометируют. — Кэмерон тяжело вздохнул и зажмурился от безысходности. — Мы что-нибудь придумаем. — Может быть, есть выход. Я переберусь поближе к тебе. В Йорке есть приход, возможно, там нужен священник. Так я смогу быть на святой земле и с тобой… пока я не найду выход. Мой отец не был бессмертен, он погиб, но при нём никогда не было этого камня. Каким-то образом один из моих предков смог отлучить камень от себя, избавив род от этого проклятия, до моего появления. И дьявол не мог его забрать. Значит, способ есть. Нужно только понять как, узнать. Я перерыл все доступные библиотеки в этом аббатстве, и Дориан не оставляет поисков. Но он уже стар и болен. Я не могу прямо сейчас поехать с тобой. Мне нужно время, чтобы устроить перевод в Йоркшир. Неделю, может две. Франсуа нахмурился, перебирая в голове все возможные варианты. — Я не смогу задержаться у Бейтсов больше чем на неделю. Только если… ты приютишь нас у себя, — лукаво улыбнулся он. — Боюсь, у меня слишком скромная келья, в которой будет тесно даже нам двоим, — улыбнулся священник. — Домом я так и не обзавелся. Не видел в том нужды. — Боже, я смотрю на тебя и чувствую себя глубоким стариком. Даже с бородой ты выглядишь почти ровесником моего сына. — Он коснулся его щеки, погладил её подушечкой пальца. — Поразительно. Не постарел ни на день. Теперь я понимаю, почему маркиз так страстно жаждал заполучить его. Кэмерон грустно улыбнулся. Молодость нисколько его не радовала, а теперь расстраивала ещё больше. Франсуа помолчал. — Мне пора идти. Я и так отнял слишком много твоего времени, тебя, наверное, ждут дела. — Нет, останься. — Почти автоматически ответил Кэмерон, не желая его отпускать, и хватая за руку. Но эти самые «дела» постучались в закрытую дверь и возвестили голосом Генри об окончании их маленького рая. — Преподобный Джеймс, не хотел вас беспокоить, но через полчаса литургия. — Да, Генри, я помню! — раздражённо отозвался священник и нехотя отпустил Франсуа. Он оделся в свежую сутану, сверху нацепил неизменную белоснежную альбу. Когда оделся и граф, он ещё раз вдумчиво припал к его устам. — Поезжай в Йоркшир, Франс, — серьёзно произнёс он. — Я приеду, как только улажу все дела, обещаю. — И ещё раз самозабвенно прижался лбом к его лбу и прикрыл глаза, будто не мог надышаться. — Теперь всё будет хорошо, всё будет по-другому. Я найду выход, ведь у меня теперь есть смысл для того. А после, когда мы со всем разберёмся, уедем в Италию. Я хочу увидеть сестёр, побывать на могиле матушки, хочу просто жить вдали отсюда с тобой и твоими детьми. Ты согласен? — Да, конечно! С тобой я отправлюсь куда угодно. Тем более я буду рад увидеть снова твоих сестёр. Эми пойдёт на пользу путешествие. Но мне как-то боязно оставлять тебя теперь, когда я знаю, что ты жив. Я не смогу долго быть в разлуке. Так что прошу, поспеши с приездом. — Ваше преподобие! — снова этот назойливый стук. — Да иду я! — заорал раздражённо Кэмерон в сторону двери и сокрушённо выдохнул. — Мне пора, Франс. Дела не отпускали Кэмерона и весь следующий день. Франсуа лишь ненадолго успел заглянуть к нему вместе с детьми, чтобы попрощаться перед дорогой. Они крепко обнялись. Тяжело было снова прощаться. — До скорой встречи, преподобный. — Франсуа едва отлепил маленькую Эми от священника; она никак не желала слезать с его рук. — Мы будем ждать вашего приезда, преподобный Джеймс. С большим нетерпением. Считая часы и минуты, — добавил он и улыбнулся, сжимая украдкой его руку, переплетаясь пальцами. — До встречи, граф, — вернул улыбку Кэмерон. Их руки разомкнулись.