Supernova

Асмодей.

Кэйа проснулся в холодном поту. Его сердце стучало ужасно быстро, принося физическую боль. В ушах слышалась пульсация крови в венах, виски, кажется, обжигало пламенным обручем, что сжимал голову сильнее прутьев. В одно мгновение Кэйа, открывший глаз в полном изумлении, панике и тревоге, ощутил, что совершенно не может двигаться. Его сбивчивое дыхание казалось шумным, но уставший накануне Дилюк, да к тому же спящий к нему спиной, не обратил внимания.

Асмодей.

Кэйа не может пошевелить даже губами — пересохшая кожица рвется от судорожного дыхания, но даже жалкого писка Кэйа издать не может. В его голове набатом стучит собственное имя — то самое, данное ему при рождении. То самое, по которому к нему обращались в доме, и черт возьми, слыша истошный вопль имени — Кэйа теряется. Ему кажется, что он теряется в пространстве, что его окаменелое тело вот-вот обернется песком, что легкий ветерок с окна разнесет по спальне любимого. Мужчина внезапно подумал о юноше — если бы его голова могла сейчас повернуться! Если бы сейчас, вместо стука своего сердца и крови в венах, он мог бы прислушаться к дыханию мальчишек!.. Кэйа смог лишь зажмуриться. Здоровый глаз немного замылило, а тот, что под повязкой — запульсировал. Еще немного, еще с мгновение, и Кэйа не удивился звону, что бил бы по его голове. Нет, глаза не звенят — именно так мужчина ощущает лопнувшие капилляры. Глаз дает о себе знать спустя такое большое количество времени без беспокойств — какого черта? Когда мужчина заснул вместе с Дилюком, обнимая его крепче любого сокровища, ему ничего не снилось. Ни пугающих картин падения величественной страны, ни мучавших призраков прошлого, что терзали бы его разум, также не было — словно черная завеса, ни единого образа. Ни единого голоса, кроме того, что истерично вопит сейчас.

Асмодей.

В пустоте, в некотором эхе, Кэйа признает голос брата. Его драгоценный, его любимый брат — Амон погиб с ним на руках, истерзанный, он приложил все усилия, чтобы Кэйа смог выжить и черт подери, столько лет. Столько лет Кэйа не слышал своего имени таким родным голосом. Так чисто, так ясно и так, черт возьми, невероятно пугающе — сейчас это пробужадет в Кэйе первобытный страх, панику, тревогу и истерию, что словно в котле бурлят в его венах. Его тело напрягается все сильнее, а пошевелить даже кончиком пальца на ноге — не получается. Лукавит — Кэйа немного лукав, в силу своего происхождения и множества других вещей, но временами он и правда слышал голос брата, но исключительно в какофонии криков, стенаний и мольб. Сейчас же — чистый, сбавленный лишь эхом. Настойчивый и отчего-то… отчего-то сперва кажущийся даже чужим, словно Кэйю вновь дурачит скверна, но в подлинности мужчина не сомневается лишь в момент, когда голос, истерично вопивиший какое-то время, словно в рыдании произносит:

Кайа.

Словно вырвавшись из пут, Кэйа сел в постели. Его плечи дрожали. Холодными руками он зажал горящие огнем уши. В панике мужчина оглядывает углы комнаты — имя, имя, имя — оно звучало так четко, так близко, словно в этой комнате есть еще кто-то, вором затаившийся в темноте. Свет от приоткрытого окна освещал лишь центральную часть — мальчишек, спящих под одним одеялом на раскладушке, Дилюка, что завозился рядом, и приглушенный, холодный от луны свет едва ли доходил до двери, словно лениво ползая близко к нижней петле. Пальцы Кэйи дрожали в невероятном спазме — в его теле что-то происходит, что-то, что отлично от обычных ощущений ночных кошмаров и ужаса, что охватывает сознание. Паника, паника и еще раз паника — в груди что-то сильно щемит, сжимает, будто костлявая рука вот-вот разорвет самое сердце, выбив ребра. Напряженный чуть ли не до кончика носа Кэйа не может встать — вмиг его конечности снова одеревенели, а сверху будто упало нечто тяжелое, незримое, неощутимое руками, но такое большое, грузное, придавливающее к постели. Из плена ступора и окаменения его не вырвал ни пронзительный крик юного Кэйи, ни очнувшиеся от него же Рангвиндры. Кэйа замер — сжимая свою голову, будто желая ее раздавить, мужчина оглядывал комнату, его взгляд бегал от одного к другому, капилляры полопались, задавая красноту. Еще немного и — красная дымка, что окрасила взор, будто от сильнейшего удара по лицу. Кэйа знает, как это. Но совершенно не ожидал, что этот кошмар примет иную форму, заставит мучиться вдвойне, ведь оцепенев, он не может даже попробовать оцарапать свои ноги, чтобы хоть немного прикоснуться к реальности. Горло давят спазмы, словно он заболел неведомой болезнью, опухоль которой сжимает гортань. Мгновение — его голос словно у маленького котенка прорывается соответствующим в своей хрипоте и нервозности звуке. Не крик — больше походит именно на вой котенка, или ребенка, что подхватил такой младенческий недуг как кошачий визг. Дилюк с большим трудом смог выволочить мужчину с постели на пол. Обдав его тело пиро-энергией, едва не оставив на коже рваных ран от ожогов, Рангвиндр-старший с ужасом осознает, что причина вновь в совершенно другом. Разыгравшаяся крио, Глаз Бога, что просто старается держать хозяина в живых, преследует ту же цель, что и он. Оба Дилюка не понимали, что им делать именно сейчас — пока младший пытался разбудить ровесника звонкими пощечинами, хлестая его по лицу сквозь душевное страдание от этого действия, старший предпринимал иные попытки хоть немного растрясти мужчину. …это продолжалось чуть больше часа. С дрожью, Кэйа бросается на Дилюка с крепкими объятьями. Сжимая его так сильно, что Дилюк даже не в силах выдохнуть, мужчина крепко зажмуривается. Мальчишки умудрились прилипнуть друг к другу, будто клещи, и укутаться в кокон из одеял. Старшие же были словно более беспомощные, и черт возьми, ужасно растерянные. Если юного Кэйи одолевал не навязчивый голос, а кошмары, то старшего мучило. Мучило то ли собственное подсознание, то ли скверна решила вдоволь поиграть на его чувствах, или же, оставалась другая, совершенно невероятная догадка. Порою это случалось лишь в детстве Кэйи, когда в порыве ожесточенного наказания, Амон умудрялся применять магию наравне с матерью. Однако, его силы были лишь немного слабее и почти не поддавались, но возможно, доживи он хотя бы до двадцати, он смог бы добиться полного подчинения капризного дара не менее жесткими тренировками. Таков был Амон, любящий брат, позволяющий Асмодею множество вещей и Амон, Наследный принц, строжайший к себе человек. В те моменты, когда юный Асмодей слышал успокаивающие наставления, это позволяло на мгновения унять боль, что внезапно прекращалась: словно брат не желал всем своим сердцем наблюдать даже за словесной, но жестокой расправой. И сейчас, когда прошло не одно десятилетие, Кэйа дрожит. Дрожит, цепляется за Дилюка и ничего сказать не может. Слова, застрявшие где-то на языке, попросту нельзя произносить. Нельзя — Дилюк, милый Дилюк, он еще не знает многих вещей, и Кэйа боится, что рассказав их, тот отвернется. Каким бы мужественным Дилюк ни был, как бы трепетно не выслушал в кошмарное утро, Кэйа боится остаться один. Амон, драгоценный Амон — когда тело Альбериха-младшего берет озноб, будто от хвори, а по лбу и вискам течет горяченный пот, он лишь на секунду допускает мысль, что возможно, тому удалось спастись. Найти что-то, какой-то способ и все эти года он только и искал возможность обратиться к брату, хотя бы дать понять, что он не погиб в страшнейших муках. Но… но это всего лишь бред сумасшедшего, обезумевшего от ужаса Асмодея, что по-прежнему будет нуждаться в брате.

***

Утро еще не наступило; юнцы, обессиленные ночным кошмаром юного Альбериха, крепко, но тревожно спали. Дыхание Кэйи было сбитым и тяжелым, словно его охватила легочная болезнь. Дилюк, лежащий с ним рядом, упрямо сжимал его ладошку в своей, словно проверяя, рядом ли, вместе ли. Близость юношей уже не заставляла сердце сжиматься от нахлынувших воспоминаний, но и не переставала вызывать должный трепет. Дилюк косится на них, и внезапно ему приходится душить ужасной силы порыв — накрыть одеялом получше, немного подоткнуть обратно чуть выпадающую подушку и прикоснуться к каждому, поцеловать в лоб. Дилюк-старший не менее заботлив себя юного, разве что, ему сложнее мириться с этой чертой характера. Но именно она сейчас и не позволяет отойти от плиты, на которой он варит успокаивающий отвар для своего, старшего Кэйи. Его все еще трясет. Сидя за столом, он старается ровно держать ложку, первое, что смог найти во всей кухне — словно наблюдает, как же скоро его отпустит такое помутнение. Натирая ее пальцем, по стали ползет иней и тут же спадает, но какими бы красивыми узоры не казались, любоваться ими не было ни причины, ни особого смысла. — Он еще горячий, — сняв с плиты нечто похожее на жижу, Дилюк, зевнув, наливает субстанцию в высокую пивную кружку. Кэйа косится на него, кивает, но вновь не одаривает и словом. — Дорогой. Вытягивать слова из мужчины — дело бедное и крайне неудачливое даже в своей формулировке. Дилюк знает Кэйю хорошо — достаточно хорошо для того, чтобы понимать его лисью натуру — если Кэйа хочет скрыть что-либо, он скроет это, а ты даже не поймешь, что же именно скрывается за слоем внезапной откровенности. Иногда Кэйа был с ним очень честен, но это всегда чувствуется иначе: в такие моменты Кэйа никогда не смотрит в глаза. Осушив пивную кружку почти до половины, Кэйю немного отпустило. Больше не из-за трав, а из-за физической усталости. Его тело уже не выдерживает, что не позволяет тому даже снова поднять тяжелую, ох, внезапно тяжелую кружку. Дилюк предано сидит напротив. Аромат свежесваренного кофе не внушает ничего хорошего, как минимум потому, что время не настолько раннее, чтобы завтракать, и, скорее, мужчине просто нужно убрать головокружение или же головную боль. Кэйа потупил взгляд в небольшой скол обеденного стола. Его сердце обливается кровью, его душа вновь мечется как загнанная птица — Кэйа боялся этого ощущения. Нет ничего хуже доверия — позволив себе довериться Дилюку однажды, Кэйа непременно станет нуждаться в этом чувстве призрачного облегчения. На его плечах слишком много, целая груда валунов, которые он тащит уже многие года. И каждый раз, когда даже один камушек, крошечный, умудряется выпасть, мужчина чувствует эйфорическую легкость, хоть и на небольшое время. — Дорогой, — словно ощутив настроение Кэйи, Дилюк мягко накрыл его ладонь. Ледянющая — совсем отличающаяся от привычной температуры его тела. И как бы кожу ни покалывало от ощущения холода, как бы ни пульсировали кончики пальцев, Дилюк упрямо держит его. Неужели Рангвиндр настолько бесстрашен, думается Кэйе, когда все же решается поднять на него загнанный взгляд. Глаза у Дилюка потрясающие — большие, словно огромные зеркала, рубиновые, блестящие пылкой душой и сотней, тысячью мотыльков самых нежных чувств. Дилюк упрям, горделив и крайне умен, однако последним он пользуется весьма редко, несмотря на поступки, что кажутся мудрыми и довольно решительными. Решительность — как же Кэйе не хватает этого важного качества! Хотел бы он быть таким, как любимый им мужчина. Дилюк держит паузу. Он обратился к Кэйе, видит, чувствует кожей, что тот над чем-то тяжело раздумывает. Обычно это не заканчивалось чем-то хорошим — в лучшем случае, даже после настолько тяжелых событий он умудрялся высказать какие-то идиотские шутки, приводящие в бешенство, но то, каким печальным казался его взгляд, говорило об обратном. Выдержит ли сердце Дилюка еще… еще жизни любимого? Выдержит ли его душа вновь пропустить через себя столько отчаяния? — …мне так страшно говорить с тобой. Дилюк всего лишь поджал губы. — …мне так страшно говорить с тобой о себе, дорогой. Мне так страшно, — Кэйа беспомощно закрыл лицо руками. Это… это не детские шалости, не взрослые самодурства. Это — настоящее проклятие, даже мысли о том, что же, черт подери, существует, заставляет угнетенно сжиматься. Кэйа понимает, в каком свете Дилюк его видит — молодой и горячий, самоуверенный и, может быть, нежный в душе мужчина. С лисьим прищуром, улыбкой, что временами напоминает оскал и низкий, низкий бархатный голос, придающий даже самым глупым словам некий заговорщицкий оттенок, невероятно сильную смысловую нагрузку. Но, на самом деле, едва ли Кэйа такой. Сжирающий себя за противоречия, утомленный своей памятью и жизнью, Кэйа был бы рад просто умереть. Просто умереть — как никчемный мусор под ногами действительно бравых воинов, что бесстрашно отдают жизни под натиском недругов. Но Кэйа даже умереть не может — возможно, Беннет не одинокий в своей вечной неудаче. С иной стороны, Кэйа и без того поведал слишком многое Дилюку. Но воспоминания детства и то, что происходит сейчас, воспоминания и истинность самого Кэйи — иное, сравнимое лишь с грязным прошлым самого Монда и Венти, чертового Архонта, с которым Кэйа лицемерно делит бутылки вина. — Дорогой, — голос Дилюка вырывает его из переживаний и прилива противоречивых чувств. — Я с тобой. Что бы ни случилось, — он не желает повторять ошибку, что стоила стольких потерянных лет. Стольких сожженных писем, что так никогда и не найдут своего адресата, стольких порывов сорваться обратно, прервать значимое путешествие, стольких лет топтания на безответной, на по-детски чистой любви. — И что бы ни было в твоей душе, голове, я буду рядом. Дилюк уверен в своих словах. Уверен и в том, как вкрадчиво смотрит на мужчину. Ведь кроме Кэйи в Мондштадте его ничего не держит. Совсем ничего и никто: дело отца продолжит Эльзер, Аделаида и девушки вернутся домой или же останутся здесь, на винокурне, при своих местах. Сердце давно принадлежит лишь одному. Кэйа ничего не отвечает; ему кажется, что он блуждает в своих собственных мыслях, вокруг да около главной. Ему так тяжело открыться, ему так тяжело поднимать огромные тяжелые двери своего сердца, ведь каждый скрип так и норовит вырвать все, что же там запрятано. Но он устал. Сколько ему лет, черт возьми? Чуть за двадцать? Двадцать лет или двести? — Дилюк, — голос Кэйи звучит слабо, тихо и хрипло. Он с трудом поднимает взгляд на мужчину, с трудом протягивает к нему свою руку, стараясь ухватиться за теплейшие нежные пальцы. — Ты помнишь, как отец привел меня? — …да. Конечно же, да. — И ты помнишь, как я сказал, что меня оставили одного в темном лесу, без еды и питья? — Да. — …и ты помнишь, о чем мы говорили пару дней назад? — Разумеется. Какого черта он помнит то, чего Кэйа помнить бы не хотел? Вздохнув, мужчина прикрыл глаз. Внезапно его рука дернулась, но Кэйа вовремя остановился. Нет. Это было бы уже слишком. Это было бы уже слишком, слишком тяжелым ударом для драгоценного Дилюка — обнажить перед ним самое важное… нет. Поджав губы, Кэйа стыдливо опустил голову. Он не может. — Я не могу… дорогой, прости, я не могу, — вновь закрыв лицо руками, Кэйа тяжело дышит, сдерживая душащие слезы. Он так плох, он так неимоверно плох!.. Дилюк ничего не говорит. Вновь выступая слушателем чужих метаний, он поднимается со своего места и, обойдя стол, обнимает Кэйю. Прижимая его к своей груди, поглаживая по спутанным волосам, мужчина целует его макушку. — Все хорошо, — ничего хорошего, вторит сознание Кэйи, когда он не в силах поднять даже головы. — Дорогой… если этот груз слишком тяжел для того, чтобы вытащить его в одночасье, не пытайся этого сделать. Я с тобой. Твое отчаяние уговаривает тебя совершить безрассудство, на которое твое сердце еще не способно. У нас много времени впереди, Кэйа. Я выслушаю тебя в любой час. Ты слишком хорош, Дилюк, я не могу поступать так с тобой. — Не всегда правда должна раскрываться в такие тревожные моменты. Не всегда эта правда — те слова, те откровения, что способны принести нам облегчение в первые же секунды. Мне неведомы твои страдания, но я вижу, как это грызет тебя. Мне больно от того, что все, чем я могу помочь тебе — всего лишь разделить словесные страдания, и ни капли не забрать того внутреннего. Я не заслуживаю тебя. Ни минуты времени с тобой. — Как бы… как бы то, что так мучает тебя, ни было бы страшно, я приму. Приму тебя, будь ты хоть самым опаснейшим человеком на всем Тейвате, я приму тебя. Мне так жаль того времени, что мы не были вместе из-за моей глупейшей обиды, но теперь я совершенно не хочу повторять свои ошибки. Дилюк. — Даже если ты совершил постыднейшие деяния, убил тысячи людей, что этого не заслуживали, но у тебя были причины, это не… не подкашивает мою веру в тебя. Для меня ты — Кэйа, несносный ребенок, вечерний выпивоха и любитель детских сказок, что прячет книги под подушкой. Кэйа, который любит сладости, любит дурацкие вещи для декора и носит вульгарную одежду. Ты — мой Кэйа. И если… и если я еще не знаю всего, если ты считаешь, что это знание отведет меня от тебя, то мне следует огорчить тебя. Я останусь рядом. Даже если придется гореть синим пламенем. Кэйа всхлипывает. — Я… я больше никогда не смогу сойтись с тобой в битве. Лязг моего меча о твою чертову спичку причиняет мне боль, и единственное, где бы я мог сражаться — рядом с тобой, подле тебя. Кэйа хватает его руки. Теплые, нежные ладони — прижимая к себе, ему хочется просто утонуть в мужчине, в котором он находит хоть отголоски покоя. Сколько же Дилюк действительно не знает, о чем даже помыслить не может — Кэйа… Кэйа в Мондштадте и Кэйа вне — два разных, два совершенно различных между собой человека. И неужели Дилюк искренне готов, может полюбить и его такого? Настоящего? — Возможно, мои слова не кажутся убедительными, ведь между нами еще есть вещи, которые слишком сложные для таких заявлений, но я очень хочу, чтобы ты понял, — мягко отстранившись от Кэйи, Дилюк ласково касается его лица. Приподнимая, заставляя, вынуждая его смотреть в чужое лицо, Дилюк касается губами его взмокшего лба. — Я не знаю, сколько бы злился на тебя, сколько бы злился на себя. Сколько бы лет еще прошло, не появись эти малыши настолько внезапно. Сколько бы мне потребовалось времени, чтобы принять себя самого. Но. Как бы то ни было, чтобы ни случилось, пусть мне на голову упадет метеорит, но я искренне люблю тебя. Такого кривого, непонятного, загадочного и обремененного чем-то невероятным и неизвестным. Моя винокурня всегда была и будет открытой для тебя. Порою я наблюдал, как ты собираешь кристальных бабочек, хах, даже роняешь пару веток винограда. Но видеть блеск твоего взгляда, как только эти красавицы касаются твоих пальцев — я не мог отвернуться. На мгновения я представлял, что все хорошо. Щеки горячат слезы. Дилюк мягко стирает подушечкой большого пальца блестящую слезку. Видит, как дрожат губы мужчины, как морщинка между его бровями становится все выразительнее. — Кем бы ты ни оказался в итоге. Какие бы деяния ни совершил, — приблизившись, мужчина вновь касается его лба. — Я все равно буду любить тебя. Крепко, горячо. Так, что единственный способ для тебя избавиться от меня — убить. — Никогда, — Кэйа сипит; цепляясь за плечи мужчины, он все же дает волю своим слезам. Он ужасная плакса. — Даже не смей думать о том, что я смогу, когда-нибудь.! Дилюк не смеется. Его губы трогает лишь легкая улыбка. — Знаю, дорогой. Дилюк жалеет, что у него нет настоящих крыльев — был бы он одарен фамильярными знаниями, он бы точно смог уберечь Кэйю, сейчас. Смог бы сжать его в своих руках, закрыться горячими, светлыми, потрясающими крыльями, лишь бы сохранить их двоих в такой близости. Дилюк не говорил, что любит Кэйю раннее — старший закрыт в своих чувствах, и сейчас его слова о любви звучали как гром, как нечто многообещающее, но Дилюк сдержит слово. Его любовь слишком крепко повязана на образе Кэйи, и даже если этот образ, этот чертов павлиний хвост распадется на десятки перьев, с острейшими концами и вонзится в его сердце, он стерпит. Стерпит, вытащит поштучно и примет. Залечит раны, и свои, и чужие. Им нельзя, порознь никак нельзя. Только вместе — вдвоем все невзгоды легче.

***

Ранним утром мужчины и их юные копии все еще спали. Тяжелая ночь отзывалась головной болью и немного припухшими лицами. Ни одна, ни вторая пара не спустилась к первому завтраку — малышка Кли очухалась гораздо раньше, словно и не было ее длительного сна, и все старалась добраться до старших, дабы пригласить на завтрак. Аделаида приложила все усилия, чтобы ребенок не проник в хозяйскую спальню, предпочтя завлечь ее делом в виде выпечки фигурных булочек. Женщина обделена собственными детьми и в принципе никогда не питала желания заиметь этих маленьких комочков, но Кли пробуждала в ней светлые чувства и даже не раздражала, несмотря на то, что девочка в силу возраста была безумно шумной. Мужчины и юноши соизволили спуститься лишь на поздний завтрак — полдник. Все четверо были без сил, и как бы малышка Кли ни выпытывала о причинах недомогания, ей не было сказано ни единого слова правды. Проще ведь немного простыть, верно? И получить очаровательную в своем проявлении заботу от девочки, что тут же нарвала лилии калла у ближайшего к винокурне озерцу, заручившись присутствием Амона и Эрнвига. С детьми проще, говорит Аделаида, когда ставит перед мужчинами легкий завтрак. Для Кли… для Кли мир проще. Она не понимает всех этих перипетий жизни, и, смотря за ней, каждый взрослый почувствует себя на десяток лет глупее, чем есть на самом деле. Она с легкостью приняла на веру, что эти копии — всего лишь младшие братья, зная, что их не существует в принципе. И не потому, что глупа — потому, что не придает значения. В начале знакомства она с опаской держалась рядом с Аделаидой, но как только поняла, что все хорошо, и эти ребята весьма неплохи и беззлобны, мигом принялась играть с ними, зазывая ловить лягушек, собирать камни и ловить бабочек, вдогонку к лягушкам. Размышления о Кли давались Дилюку порою слишком сложно: он хотел бы приобрести где-нибудь, как-нибудь, возможно, научиться у нее этой самой искренности и вере самой себе. Но как же сложно! — Вы снова плохо спали? — Аделаида ставит перед ними чашки кофе, с сиропом из листьев лаванды. — Я слышала возню в кухне. — Мгм. — Серьезно? — Нет. В этот раз… без больших последствий. Дилюк все так же носит шейную ленту, а Кэйа все так же не может на нее смотреть. Взглянув на него, мужчина приподнял воротник своей рубашки, заставляя его топорщиться и немного прикрывать собой шейную ленту. — Знаешь, о чем я все еще думаю? Кэйа мягко касается его руки, что покоится на столе. Игнорировать обитателей винокурни весьма просто — на самом деле, все действительно знают все, и довольно давно. Как такие горящие глаза легко скрыть? Никак, тем более, рубиновый взор Дилюка слишком очевидно выдает даже самые глубокие чувства. — О том, что ты безумный романтик. Дилюк заметно смущается, едва не обжигает напитком губы и кончик языка. Аделаида упрямо делает вид, что совсем занята и не замечает весьма очаровательной сцены. Хотя, на самом деле, она немного подсматривает за мужчинами в начищенный накануне до блеска чайничек. — Я не отказываюсь ни от одного своего слова, — Дилюк фыркает, по привычке дует нижнюю губу. Кэйа хрипловато смеется и, поддавшись порыву, целует в щеку первым. Звучно так, с чмоком — Дилюк старается не показывает проблеска удовольствия даже от такого милого и простого жеста, но не получается. Все же улыбаясь, он немного ссутулился, кладя голову Кэйе на плечо. Они обнимаются, локтями едва не задев свежие напитки. — Ни от одного. Дорогой, как же ты смел. Кэйа вздыхает. — Я люблю тебя, ты знаешь? — …ах, — отчего-то слышать такие сильные и откровенные слова — немного смущает и даже дарит чувство трепета. Дилюк знает, что Кэйа любит его, да и наоборот — тоже. Но все же это совсем другое, не так ли? Озвучивая, хоть редко-редко, связь будто становится еще крепче. — Я тоже тебя люблю. Но мужчины вздрогнули, когда из рук Аделаиды выпал серебряный поднос. Принявшись тут же поднимать с пола остатки конфет, которые были в своих кулечках, она вздохнула. Стоя к ним спиной, это помогало немного успокоиться и с силой заставить себя прекратить улыбаться. Вряд ли Кэйа и Дилюк понимают, насколько же, черт возьми, они подходят друг другу. Аделаида любит Дилюка крайне по-своему, больше сестринской или даже материнской любовью. Она заботится о нем, прикладывает много усилий и сейчас, наблюдая за тем, как тот совсем робко при других людях раскрывается с Кэйей, без своего привычного бравого настроя делать сумасшедшие вещи, это определенно заставляет ее испытывать самые приятные чувства. — Тебе нехорошо? — Дилюк обеспокоенно взглянул на женщину, приподнявшись. — Может быть, стоит немного отдохнуть? Или пригласим лекаря? — Я в порядке, не стоит волноваться, — выпрямившись, женщина оставляет поднос на тумбе, пригладив свой передник. — Кажется, не только я догадывалась о том, что вас все же связывают очень тёплые чувства друг к другу и сейчас, смотря на вас таких очаровательных, я не знаю, как же скрыть радость. — Откровения не заканчиваются вечером, верно? — Кэйа немного натянуто улыбается. — На самом деле, я правда рада, — Аделаида ни капли не лжет и даже не преувеличивает. Она видит гораздо больше о Дилюке. Знает гораздо больше, чем могла бы сказать. Весьма типичная ситуация в домах, где прислуга — часть семьи, а не наемный работник, несмотря на то, что по сути они таковыми и являются. Аделаида оказывает Дилюку безмерную помощь, и, может быть, без нее и правда винокурня потеряла бы свой блеск во всех смыслах — крепкая женская рука, с примесью авторитарности и неким процессом воспитания для владельца, для Дилюка. Звучит забавно и как-то по-особенному тепло. — Кли давно проснулась? И дети, они ушли с ней? — Да, они ушли все вместе рвать лечебную траву. — Заботливые, — Кэйа вздохнул. Когда Дилюк сел снова рядом, вплотную придвинув стул, мужчина обнял его сбоку, положив голову на плечо. Кэйа любит объятья, но исключительно с Дилюком и малышней. Несмотря на свой холодный нрав и довольно пессимистичную жизнь, Кэйа любил детей и частенько возился с ними, как выдавалась хорошая возможность побыть вне работы. По этой причине многие дети и правда ждут его, однако искренности Кэйа не испытывает практически во всем — в нем самом еще плещутся чувственные воспоминания не только о сводном брате, но и о кровном. После ночного эпизода Кэйа больше не слышал даже шепота, пусть и старался отыскать его в ворохе проклятых голосов из кошмаров. Распознать истинный, не придуманный Проклятием голос было довольно нелегко, хотя и совсем толику приятно — это точно означало чужую смерть и сильный характер духа, чью душу даже с того света не вытащить. Заметив излишнюю задумчивость мужчины, Дилюк обвил его талию рукой, чуть сжав — он бы искренне хотел разделить с ним его страдания, снять хотя бы часть той ноши, что тяготит чужие плечи, ведь эти чувства словно по воздуху передаются и ему тоже, заставляя тревожиться о Кэйе. — Я все же поговорила с Кли, — Аделаида ставит на стол стеклянную конфетницу, — о том, не находит ли она мальчиков странными. Все, что она сказала мне — «они хорошие и похожи на старших братиков, мне все еще очень жаль, что я не принесла им подарки тоже». Кхм, не смотрите так тяжело на меня, мне просто стало любопытно. — Кли совсем не придает значения таким вещам, думая, что самое неуважительное — не принести подарок. Сейчас я думаю, что следовало пригласить ее раньше, к тому же, здесь ей явно очень нравится. Мальчикам было бы интереснее быть здесь с ней, — ребят старше пригласить они не могут, и некого, в самом деле — в Спрингвейле дети совсем юные, едва достигшие десяти, а ребята старше уже давно учатся в Мондштадте. Признаться, Дилюк и правда об этом не подумал и, воспринимая копий буквально как копий, а не живых людей, он не считал даже нужным хоть немного их развлечь, пока Кэйа как-то не предложил. Завуалированно и будто случайно, а там и подобрался Праздник ветряных цветов. — Ее бомбочки, следовало проверить их. Мыльные шарики и правда хорошо вспениваются сами, но судя по тому, что она их окрасила и добавила что-то хорошо пахнущее, бомбочки могут сойти даже за пену для ванны. — Бомбочек мало, так что мы могли бы попробовать их попарно? Кэйа тихо засмеялся. Аделаида мудро сделала вид, что занята чем-то сверхважным и вообще, на момент разговора она оглохла, явно не желая прислушиваться к словам и как-то даже думать об этом. Все-таки, Аделаида испытывает теплые чувства к мальчикам, и, как бы ни сулил их возраст, довольно сложно принимать их как взрослых парней. И вообще, зачем она все же думает об этом?! — Пойдем курить? — Дилюк целует Кэйю в щеку. — Дорогой? — Мгм, — мужчина сплетает их пальцы, прикрыв глаз. — Понаблюдаем за малышней. Оставим Кли еще ненадолго? — В папочку заделался? — Дилюк усмехнулся. — Хочешь спровоцировать меня? — Кэйа выгнул бровь. — Возможно, да, был бы не против. Для тебя. — Предлагаешь мне звать тебя не павлином, а папочкой? — Кто знает, дорогой. — взглянув на пунцовую Аделаиду, Кэйа тихо смеется. — Ох, это так по-детски. Все же, мы хотели выйти, дабы не дымить лишний раз здесь. Поделишься со мной? — Конечно. Оставив Аделаиду со всеми эмоциями наедине, почти сразу услышав резкий звук чего-то упавшего, пара вновь скрылась за тенью мощного дерева и крупных соломенных ящиков. Отчего-то такая шалость звала определенные чувства — например, Дилюк ощутил прилив азарта, несмотря на довольно чувственную и полную искренности ночь. Кэйа, взяв сигарету, шумно затянулся. Поглядывая на Дилюка, мужчина чувствует, как его сердце трепещет. Точеный профиль, огненные волосы, очертание мягких губ и прекрасная линия бровей, будто придающая ему излишней строгости. Дилюк очень красив, но Кэйе кажется, что его особенная красота открывается совсем в непредсказуемых ситуациях. Вот, Дилюк, его мужчина, его любимый человек — сильный духом, на вид даже черствый, но в ночь, вместо того, чтобы растолкать прислугу, Дилюк сварил ему успокоительного отвара, нежно прижимал к своей груди и говорил такие вещи, от которых даже самый жестокий человек усомнится в правильности своих действий. Вот, Дилюк, такой многогранный: азартный до мозга костей, пылающий юношеским задором и так охотно идущий на подначивания. Кэйа вздыхает. Вглядываясь в табачный дым, он мыслями возвращается к ночному инциденту — его не покидает мерзкое чувство, такое неприятное и тянущее, заставляющее быть начеку, даже тогда, когда этого даже не хочется. Чувствуя на своей талии теплую руку Дилюка, Кэйа не хотел бы думать о кошмарах, но непременно к ним возвращается — проклиная, но возвращаясь. Его не сковывает страх — скорее, это пульс от интуиции. Словно его тело отзывается на призрачную угрозу, которой никак не заметить обычным, да даже его необычным, глазом. Волнение касается его будто морозными кончиками пальцев, но лишь для того, чтобы в следующее же мгновение окатить огненным шквалом, заставляя гореть и изнывать от боли. Кэйе сложно — он прижимается плечом к Дилюку, но упрямо на него не смотрит, не желая давать ему повода для очередных переживаний. Кэйа курит долго и даже со вкусом, хотя ничего, кроме табака на его губах и языке не остается — не самое приятное кисловатое послевкусие, но довольно отрезвляющее в некоторых ситуациях. — Братики! Кли бежит к ним по узкой тропинке. В ее руках, на удивление, нет ни пучка травы, а ее лицо — пунцовое и немного опухшее. — Братики, — она повторяется, бежит так быстро — Дилюк отстраняется от мужчины и, буквально спалив сигарету в пальцах до пепла, ринулся к ней вслед за Кэйей. — Братики, братики, там… Кэйа схватил Кли за ручку, уведя за свою спину. Оба мужчины вмиг напряглись и Дилюк, больше обеспокоенный за юнцов, снял перчатку с левой руки, позволил тонкой рубиновой нитке обвиться вокруг ладони. Кэйа краем глаза заметил эту весьма впечатляющую вещь, пусть и сразу понял, что дело именно в Глазе Порчи, который Рангвиндр, очевидно, обуздал куда лучше почившего Крепуса. Но, несмотря на воинственный настрой, оба мужчины застыли, когда юнцы приблизились. На руках юного Дилюка лежала израненная, истекающая кровью собака. Ее задние лапы были неестественно выгнуты, а шерсть на животе и боку слиплась от крови. Кэйа вел под руку какую-то молодую девушку, что заливалась истошным плачем, размазывала сопли и слезы по лицу, причитая что-то и очень неразборчиво мямля. Младший Рангвиндр старался не смотреть на собаку, несмотря на то, что он же отважно ее и несет. Животное конвульсивно подергивалось и хрипело, видимо, голоса уже даже не было. Кли отвернулась, закрыв лицо руками. Она все еще плачет и, видимо, на эти пронзительные звуки вышел Коннор и Роман, рабочий, занимающийся перевозками бочек вина. Мужчиной он был крепким, в отличие от худосочного Коннора, но умом немного обделен — насупив кривоватый нос, он уверенно направился к мужчинам, засучив рукава. Коннор же взял Кли на руки, принявшись успокаивать девочку, пока не догадался увести ее внутрь винокурни, в руки кого-нибудь из женщин. Рыдающая девушка толком-то ничего не могла объяснить — Кэйа вкрадчиво смотрел на нее, словно пытаясь уличить во лжи, пусть его лицо и было излишне мягким и даже сочувствующим. Дилюк велел младшему оставить собаку на земле, сам же потянул мальчиков за руки и увел за свою спину, решив, что им лучше побыстрее скрыться с чужих глаз. Животное не издало даже посмертного хрипа, продолжая конвульсивно дергать лапами и словно пытаясь вывалить язык. — Так что же случилось? — Кэйа понимал, что собаке и правда не помочь — исключительно добить ее, вот это откровенно правильное и нужное решение, ведь мучения животного заставляло и его немного сентиментально хотеть ее погладить, ладонью закрыв собачьи веки. — Хиличурлы… Хиличурлы! — вопит девушка и, упав на колени, она оказывается рядом со своим компаньоном, гладя собаку по голове. — Она кинулась защищать меня от… От большого, с щитом, но он… Он… — Разорвал ее, — Дилюк хмыкнул, получив неодобрительный взгляд от мальчишек, что нашли эту фразу достаточно жестокой для и без того печальной девушки. — Кэйа? Зачем-то он обратился к Кэйе, который лишь коротко кивнул. Мальчишки, сдерживающие слезы и старающиеся не смотреть на собаку, не обратили внимание на такой жест и Кэйа, юный Кэйа, мягко взял старшего Дилюка за край камзола. Младший Дилюк старался своими силами сдерживать щемящую печаль и боль за страдающее животное, отчего просто отвернулся, с трудом сдерживая не менее откровенный плачь. — Идите на винокурню, — старший Дилюк гладит Кэйю по голове, — идите и не оглядывайтесь. Конечно же, смотреть на страдания собаки, что была схожа с кровавым куском мяса, было ужасным испытанием, но мужчины более сообразительные и обремененные опытом. Когда мальчики отправились на винокурню, старший Кэйа осматривал собаку. Скользнув взглядом по ее конвульсивно дергающимся лапам, мужчина резко оттолкнул захлебывающуюся слезами девушку, повалив ее на землю. Дилюк, отвернувшийся спиной, вскинул обнаженную руку — вокруг запястья и пальцев забурлила черная пиро энергия, растягиваясь в длиннющую ленту, которой он обернул все здание пульсирующим щитом. Кэйа, чей меч привычно материализовался в руке, проткнул собачье тело, пропустив мощный импульс крио — такой, что даже земля покрылась коркой льда. Девушка, сидевшая на земле, начала заливисто смеяться, когда Кэйа наставил меч и на нее. Не успев произнести и слова, капитан схватил Дилюка за руку и, словно отшвырнув, выставил элементальный щит — как только руки девушки задергались, а нижняя челюсть со скрипом раскрылась до щелчков, из ее горла выступил густой темно-оранжевый туман. Тело ее вмиг затрясло, кости стали ломаться от мощнейших внутренних ударов — спустя секунду над головой бездыханного тела появился пиро Маг Бездны, шипяще посмеиваясь. Собачье тело разорвало на куски изнутри, когда из пасти и того, что осталось от носа, повалил аналогичный туман, но другого цвета — темно-синий, больше напоминающий грязные морские воды. Крио Маг Бездны взмахнул своим посохом, когда Дилюк направил на него огненное лассо — щит Кэйи спал, но мужчина был готов к этому, отчего внезапно атаковал и пиро Мага, выпустив с десяток ледяных стрел. На удивление Дилюка, щит крио Мага был в этот раз словно прочнее — нахмурившись, в другую руку Дилюк взял свой двуручный меч, пропуская на лезвие мощное пламя. — Не считайте себя умнее, — внезапно раздался голос пиро Мага, что сложил руки, будто в молитвенном жесте, — чем эти сопляки! Пламя обуяло два десятка виноградных кустов: за считанные секунды оно добралось до огненного кольца, в которое Дилюк заключил все здание. Столпы дыма поднимались высоко в небо, а само пламя, ярко-рыжее, словно напитывала пиро от Глаза Порчи. Маг не выглядел озадаченным, напротив, он засмеялся еще громче со своим собратом, что внезапно издал какой-то пронзительный звук. Со стороны речки стали появляться полчища митачурлов — стараясь не выдавать свое удивление и полное негодование, мужчины принялись держать оборону в опасной близости от винокурни, в чьих стенах заточены и другие люди. Феникс Дилюка окрашивал небо в ярчайший розовый, земля дрожала ото льда — оба мужчины держались на ногах, умудрялись окольцовывать огненным лассо чудовищ, делая их смерть еще более мучительной. Маги Бездны ставили свои привычные ловушки, крутились недалеко и подначивали митачурлов, наделяя их частичками магии — когда же маска одного из митачурлов окрасилась в темно-синий, а сам он обрел тяжелую, сравнимую с нефритом Ли Юэ, ледовую корку, Дилюк позволил себе импульсивно выступить в бой первым. Чувствуя поддержку Кэйи, чей щит приходил как нельзя кстати, мужчина едва не налету опаляет лезвие своего двуручника божьим пламенем, при этом оборачивая его черным пламенем порчи. Дилюк потратил года на изучение таких техник и нанося удар за ударом, протыкая мечом митачурлов чуть ли не сквозь деревянные щиты, он с холодным расчетом фильтрует обе энергии почти обгоревшими голыми руками. Кэйа поддерживал своей крио энергией пульсирующее кольцо из огненного лассо, не подпуская магов достаточно близко к винокурне, при этом оказывал сильнейшую поддержку Дилюку своим щитом, контроль над которым был достаточно сложен — Дилюк силен не меньше Кэйи, и с каждым его ударом, с каждым поглощенным извне ударом элементальный щит становится не менее прочным из-за крио пульса, но это требует довольно много энергии. Митачурлов не становилось меньше, и в какой-то момент мужчины допустили ужаснейшую ошибку — упустив Магов Бездны из виду, Кэйа нанес удар, выпустив с меча несколько сотен тончайших, будто иглы, кусочков льда — митачурлы оказались пробитыми насквозь и добитые мощными ударами двуручника Дилюка. Стиль боя мужчин хорошо сочетается — поддержка в виде крио и основная тяжелая сила пиро — было ли сомнение насчет этой потрясающей комбинации? Конечно же, нет. Огянувшись, Кэйа поджал губы. — Винокурня! Лассо, окружившее пламенем винокурню и ледовые ромбы, крутящиеся вокруг него и создающие дополнительные импульсы, были потрясающей защитой, однако один из Магов все же проник внутрь. Первый этаж внутри был пуст — слуги давно спустились в погреб. Аделаида держала Кли на руках, стараясь спрятать ее, а юноши, держащие в руках мечи Фавония, изо всех сил старались быть готовыми даже к удару со спины. Но это проще представить, нежели воплотить в жизнь — казалось, что из-под ног уходила земля, стены будто тряслись, давая ужасное ощущение загнанности и страха. Дилюк успел скинуть рубашку, что перепачкана собачьей кровью — теперь на нем спальная майка и жилет, натянутый так сильно, как получилось: было что-то в этом ощущении, что-то, что хоть немного позволяло чувствовать себя увереннее. Кли не переставала плакать, но в какой-то момент ее громкий плач утих — девочка быстро устала, и как бы Хили и Мокко ни пытались убедить ее, что Дилюк и Кэйа со всем справятся, ее тихие и беззвучные слезы были еще ужаснее, чем истеричные крики. Когда земля перестала дрожать, мальчишки не чувствовали облегчения — Дилюк нервно сжимал рукоять меча, пока Кэйа упрямо держал его под нужным для атаки углом. Они прерывисто дышали, по их лицам скатывались капельки пота; от напряжения, что сковывало мышцы, даже удары сердца казались чересчур сильными, будто с каждым мгновением их ребра расколются. — Блять! Эльзер громко закричал. В углу, где лежала сброшенная Дилюком рубашка, воздух заискрился. Аделаида закрыла Кли, схватившись за кочергу. Не было сомнений, это — Маг Бездны! Стиснув зубы, Коннор навалился на увесистую пустую стойку под вино, опрокидывая ее на Мага, тем самым выиграв немного времени — Аделаида бросила в Мага кочергу и, сделав выпад, бросила в его сторону несколько пустых ящиков. Мальчишки запятились назад, наверх, но внезапно Маг выпустил импульс из своего щита, оглушив людей. Деревянные перекладины загорелись, а наполненные вином бутылки, что были ближе к источнику импульса, взорвались. — Сопляки, — низко пищит Маг, взмахнув посохом. Юноши не успели убежать — дверь обуяло пламенем, а ручка расплавилась, едва не выжигая кожу на руках мальчишек. Зажав нос, Дилюк пытается пробиться к огненной двери плечом, но Кэйа его останавливает — впусти они воздух, здесь все вспыхнет с большей силой. Воспользовавшись замешательством, Маг снова взмахнул посохом и, когда огонь закрутился в овальную фигуру, он связывает мальчиков элементальными нитями и утягивает за собой, оставив погреб в огне. Сколько минут прошло, сколько времени потеряли едва ли не обезумевшие старшие — неизвестно. Выбив дверь, Кэйа потушил пламя. Дилюк не без трудов выносил едва дышащих слуг. Все, поголовно все были обожжены — их ладони, руки до самых локтей. Эльзер и вовсе обжег свое лицо, из-за чего его щеки и лоб были оголены до самого мяса, а Аделаида, так отважно бросившаяся на Мага, схватила первую волну импульса — ее шея и лицо обгорели с одной стороны, а волос и вовсе не осталось. Митачурлы уже некоторое время как отошли резким потоком назад или погибли от рук мужчин, но легче совсем не становилось — Дилюк с ужасом понял, что он не вытаскивал из погреба юношей и Кли.

Кли, Кэйа и Дилюк.

Их просто не было.