Лебединая песня острова

— Я никогда не видел этот фильм, — я закончил записывать. — Но обязательно поищу его, как только вернусь домой. — Мне подарили несколько постеров, — сказала Эбигейл, — мой машинист повесил их на стене позади меня. Пошарив вокруг фонариком, я увидел позади себя постер. Он сорвался со стены, и рама разбилась о твердый пол депо. Но треснувший плексиглас все ещё частично прикрывал изображение. Я перешагнул через рельсы и наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Вода размыла краски, но изображение локомотивов все еще четкое. Бесспорно, это — Эбигейл и Гордон. Когда я увидел голубой экспресс в реальности, на фотографии, у меня мурашки побежали по коже! Он был реален. Таинственная голубая лента, мчащаяся вверх и вниз по линиям Содора чаще, чем любой другой паровоз — реальность. Каким же зрелищем он был в лучшие времена! Ни у кого из них не было видно лиц. Ракурс съёмки и положение Эбигейл, бегущей реверсом и тянущей на буксире Гордона, скрывали их. Очень здорово для развития сюжета. Я очистил плексиглас от грязи кончиками пальцев. — Мне жаль, что тебе приходится видеть, как оно гниет, — сказал я. — Все в порядке, — ответила Эбигейл, — пятнадцать секунд и все такое. Я получила свою минутку славы. Волнение не давало мне взглянуть на нее, как будто выражение моего лица могло выдать какую-то недобрую правду. Её положение было действительно безнадежно, как и положение Рози. Содор, каким они его помнили, никогда не вернётся. Впрочем… — Ты сказала, что Дарт содержал заправочную станцию чистой и полной топлива? — я обернулся, спрятав беспокойство за маской интриги. — Да? — Эбигейл приподняла бровь. — Как насчёт ещё одного путешествия? В другую часть острова? Что-то новенькое для тебя и ещё кое-что. Это лучшее, что я могу дать тебе. — Ещё одно приключение? — она улыбнулась, сверкнув глазами. — Это будет честью для меня! Оставив на время Эбигейл, я осмотрел территорию вокруг дизельных ангаров. Сбоку от путей торчала старая наземная щитовая. Я рванул гнилую деревянную дверь, разболтанные винты петель поддались и легко выпали из трухлявого дверного косяка. Я нырнул внутрь. Пара стрелочных рычагов выпрыгнули на меня из темноты. Я дёрнул один и понял, что их заклинило. Я оставил их в покое, экономя драгоценную энергию, чтобы вывести Эбигейл на линию, которая, вероятно, полна опасностей. Там. Под столом. Встав на четвереньки и упёршись локтями в пыльные половицы, я вцепился пальцами в большой металлический ящик. Отвратительный скрежет резал по ушам, пока я тащил его к себе. Хлопья ржавчины и красной краски припорошили мои руки. Пронзая барабанные перепонки оглушительным скрипом, я открыл ящик и стал рыться в инструментах. Шурша и лязгая железками, ухватил ручку заветного болтореза. Не теряя времени, я вылез наружу и помчался обратно к депо. С усилием поддев зажимы вокруг замочной петли, я крепко нажал на ручки болтореза — металл раскололся, и замок с грохотом упал на балласт. Я отбросил болторез в сторону, встал на колени и схватился пальцами за нижний край ворот. Зубы стиснулись, пока руки и ноги толкали вверх металлическую дверь. Ворота начали поддаваться медленно и туго. Но чем выше поднимались, тем легче становилось. Когда дошли до уровня плеч, последний мощный толчок отправил их на самый верх, и, щёлкнув, ворота вошли в паз. Эбигейл сморщилась от солнечного света. — О, боже! Я уже и забыла, каким ярким бывает внешний мир! — её огромные веки затрепетали. — В моих глазах… сплошные пятна! Я побрёл обратно в сумерки депо. — Это пройдет, — заверил я её. — Глаза скоро привыкнут. — Куда мы направляемся? — спросила она, когда я поднял рюкзак, чтобы бросить в её кабину. — Норрамби. Линия, ведущая в рыбацкую деревню. — Я всегда хотела увидеть море! — стоя на подножке кабины, я почувствовал, как ее лицо расплылось в широкой улыбке. Это было странное ощущение — чувствовать выражение её лица сквозь корпус локомотива, ещё одна вещь, которую невозможно описать словами. — Я должен предупредить тебя, — сказал я, — нет никаких гарантий, что линия будет свободна или, что мы сможем вернуться. — Я знаю, — ответила она почти сразу, — но шанс увидеть и, может быть, остаться у моря… Я его не упущу! Больше я ничего не сказал. Если бы я вот так застрял в тёмном депо на неопределенный срок, море тоже было бы милой альтернативой. Дверь кабины оказалась незапертой (я догадался, что не было смысла запирать, раз железная дорога больше не работала). Я бросил рюкзак на пол у задней стены, разглядывая то, что было креслом машиниста. Я прочёл несколько книг по эксплуатации локомотивов, поэтому имею некоторое представление о том, что делаю. По крайней мере, я на это надеюсь. Слева был тормоз поезда — маленький серебряный рычажок с черным наконечником, используемый для торможения всего состава. Рядом, чуть правее, черная ручка тормоза локомотива — для управления локомотивом, когда он движется сам по себе. В центре находилась кнопка звукового сигнала и кнопки запуска и остановки двигателя Эбигейл. Еще правее — большая рукоять, регулятор дроссельной заслонки, и рукоятка поменьше — для реверса. Над ними располагались различные датчики: тормоз, скорость и уровень топлива. Я убедился, что тормоза включены, и мой палец завис над кнопкой «Пуск». Я собирался запустить содорский локомотив впервые за последние двадцать лет! Детское возбуждение пронеслось по моим сосудам и нервам. Если Эбигейл все ещё работала так же хорошо, как сохранилась, я бы отметил один важный пункт в своем списке желаний. Я нажал кончиком пальца на кнопку «Пуск», и мое сердце ёкнуло. Я молился о контакте. Её мотор заурчал где-то в кузове позади меня, ее тело дребезжало о шасси. Через несколько секунд раздался оглушительный рев, заставивший трепетать мочки ушей, когда шум прокатился по ушным каналам. Вспышка жизни сменилась громким, настойчивым пыхтением. Тонкая завеса грязного дыма затянула своды депо. — Я все еще на ходу! — Эбигейл издала восторженный крик. — Ты готова? — спросил я, вглядываясь в датчик топлива. — Что там с моим топливным баком? — откликнулась Эбигейл. В ответ на ее голос, смешанный с шумом двигателя, у меня по спине побежали мурашки. — Наполовину полон! — крикнул я в ответ. Я разговаривал с поездом, на котором собирался ехать. — Думаю, это топливо не хуже того, что столько лет было на заправке снаружи. Как насчёт стартануть? — Поехали отсюда! Под моими пальцами ожил гудок Эбигейл. Два тона, высокий и сразу низкий. Эти звуки вызвали у меня счастливый смешок и широкую улыбку. Ребёнком я часами играл в поезда с игрушечными паровозиками Содора. Теперь я жил мечтой. Толчок моей левой руки отключил тормоза локомотива. Моя правая рука подтолкнула дроссель вперёд. Её колеса визжали, как вилка по листовой стали, заедая и царапая оси при каждом повороте. Но Эбигейл двинулась вперёд, ее гигантское зелёное тело выплыло из вековой тени депо. — Я двигаюсь! Я еду! Так и было, а это означало, что внимательность теперь превыше всего. Мой взгляд прикипел к дороге, все стрелки, ведущие от дизельной мастерской, видимо, были переведены. Путешествие будет медленным и осторожным. Эбигейл проехала через двор. — О боже… Содор действительно видел дни и получше. Я не сводил глаз с дороги. Развязка тоже была на пути к главной магистрали. Я слегка отпустил дроссель, стрелка амперметра упала, когда я позволил Эбигейл катиться к стрелкам; первая тележка прошла по ним со знакомым щелк-чок¹, повторенным второй тележкой. Стрелка номер два также не вызвала проблем. Я сдвинул дроссель вперёд, скрипучие колеса Эбигейл заглушили стон стрелок, и она, урча, устремилась вперёд, с отпущенными тормозами. Дорога впереди свободна. Мы снова притормозили на подходе к тройной колее на главной магистрали. Перекресток привёл к системе стрелок дальней трассы, которая и была нам нужна для перехода на дорогу к Норрамби. Я потянул за тормозной рычаг, давление на манометре поднялось, и мы остановились. Открыв дверь кабины, я проверил надёжность тормозов, прежде чем спуститься вниз, чтобы вручную перевести стрелку. На моём счёту не должно быть никаких беглых локомотивов, независимо от репутации Содора. Рычаг стрелки весь зарос ежевикой, его опутывал вьюнок, спустившийся с насыпи. Отбросив буйную растительность как можно дальше, я схватился за рычаг и сильно дёрнул. Он не сдвинулся с места. Я попробовал снова, приложив ещё больше усилий. Не замечено ни малейшего намека на движение. Я проклинал себя за то, что не проверил дизель на наличие смазки. Это было бы очень кстати в любой момент нашего путешествия. Задохнувшись от усилий, я поискал ближайшую сигнальную будку. Ничего похожего. Я чувствовал, что Эбигейл наблюдает за мной, возможно, осуждая за отсутствие железнодорожного мастерства. — Все в порядке? — ее голос звучал гораздо более невинно, чем я ожидал. — Стрелки сговорились против нас, — ответил я. — Их давно не переводили. — Попробуйте ослабить несущие тяги и штанги переключателя и рычага, — посоветовала она. — Хорошая идея! — я переключил внимание на другие компоненты стрелок. Она была действительно умным дизелем, с хорошими, глубокими познаниями в области железнодорожной инженерии. При ближайшем рассмотрении стрелки, стало ясно, что в подвижные части набились балласт и всякий мусор. Очистив все видимые детали, я вышел на середину рельсового пути и с силой пнул свободный край стрелки, чтоб дать хоть какую-то свободу движения. Вернувшись к рычагу, теперь, вместо того, чтобы тянуть, я нажал на него, навалившись всем телом. Рычаг поддался настолько неожиданно и легко, что я едва не потерял равновесие. Схватившись за него в полёте, я кое-как вернул себе вертикальное положение и облегчённо выдохнул, увидев, что рельсы поменялись местами. — Отличная работа! — воскликнула Эбигейл. — Море, мы уже в пути! Я вернулся в кабину и осторожно вывел ее со сложного участка. Вскоре мы уже ехали по главной магистрали на плавной, но приличной скорости. Качающиеся рельсы, несомненно, ослабленные временем и стихией. вибрировали под шасси. Но мы были осторожны, и все, казалось, шло нормально. Над головой проплыл мост, увитый плющом, тот самый, где много лет назад стоял фотограф. Впереди уже виднелся поворот, а слева возвышался холм, сыгравший с нами странную шутку. Мы вошли в дугу, но то, что произошло дальше, привело меня в боевую готовность. Я сбросил скорость и приготовился к торможению, как спереди на нас надвинулась пещерная темнота знакомого двойного туннеля. Три пути главной линии разошлись, образовав разрыв между нашей крайней левой линией и двумя линиями справа. Однажды здесь замуровали очень известный паровоз. — «Паровоз испугался дождя. Он сказал «дальше ехать нельзя!» Он въехал в туннель, И, хотя, не промок, Но выехать так и не смог…» — я остановил Эбигейл у входа. — Это же туннель Генри! — Так и есть! — подтвердила она. — Может, я и зелёная, но дождь меня не беспокоит! А меня беспокоил не дождь. Я осматривал кирпичную кладку. По ней змеились трещины, раствор давно выкрошился — признак водной эрозии. Если так было по всей длине, то, возможно, туннель ослаб и обрушился. Света в конце туннеля тоже не наблюдалось. — Вы думаете, опасно ли туда заезжать? — спросила Эбигейл. — Да, — я нашёл тумблер её фар и нажал, но ничего не произошло. Либо лампы перегорели, либо проводка повреждена. — Что ж, пойдем на ощупью? — Мы зашли так далеко! — ответила она. — Хорошо. Я ослабил тормоз и снова нажал на дроссель. За моей спиной заурчал двигатель, и мы скользнули в темноту. Один локомотив, застрявший в этом туннеле — история. Другой может заставить людей подумать, что это место проклято… Дневной свет померк, и я остался в кромешной темноте, наедине с лампочкой на потолке кабины, которой едва хватало для освещения панели управления. Внезапно Содор перестал быть волшебным. Затаив дыхание, я молился, чтобы он не стал нашей могилой.