children

Чимина прошибает желание раствориться. Он находится в одной комнате с человеком, который ему нравится. Нравился. Но самому омеге одиноко и больно так, как, кажется, не было никогда. Тело дрожит от осознания, что ничего не изменить, время не повернуть, нельзя уже отказать альфе. Всё сделано. Его поимел не Юнги, его поимела собственная наивность. — Давай я вызову тебе такси. А буквально только что альфа предлагал ему поспать, отдохнуть. Было бы хуже, если бы Юнги открыл Чимину глаза немного позже? Чимин закрывает лицо ладонями, скрывая свой стыд. Но он не спрячется, а мятое одеяло прикрывает только бёдра — и те не полностью. Юнги стоит на месте, положив одну руку на пояс и держа телефон в другой. Но ничего не делает, смотрит на омегу молча, не зная, можно ли вызывать машину, есть ли необходимость сначала дождаться ответа самого Чимина, который осторожно открывает лицо, отстраняя от него вспотевшие ладони, и приобнимает себя за плечи. Поднимая взгляд, Чимин смотрит перед собой. Он дышать старается как можно тише, осматривает за две секунды спальню, а отогнать мысли о том, что случилось недавно, не может. Он уверен, эти воспоминания так сильно въелись в его сознание, что будут грызть ещё очень долго, мешая мыслить о чём-то другом, мешая делать что-либо, мешая спать, мешая вести себя, как обычно. В нём что-то надломилось не ночью, а только под утро с первыми лучами рассветного солнца. Проклятье. Он был опорочен не ночью, а утром. — Чимин? — вновь спрашивает Юнги, понимая, что омега не хочет с ним говорить. И это естественно. Но что теперь должен делать альфа? Извиниться? Юнги считает, что не должен. А если и извинится — ничего это не изменит, от боли не избавит, возможно, сделает только хуже. — Я могу… — с хрипотцой произносит младший, откашливаясь и притягивая одеяло к груди. — Могу сходить в душ? Пожалуйста. Юнги не думает долго, практически сразу кивает. А сам он ещё несколько раз принять душ успеет. — Пойдём. Чимин отодвигается на край кровати, кутаясь в одеяло и собирая с пола свою одежду, которую Юнги беспорядочно кинул рядом с кроватью. Альфа молча смотрит, не мешает. Чимин одной рукой придерживает одеяло, а во второй держит одежду, маленькими шагами идя за Юнги, который ведёт его в коридор, останавливаясь возле ванной комнаты. Опуская голову, омега заходит, сразу же закрывая дверь за собой. Зеркало. Первое, что видит омега — это собственное отражение. Чимин смотрит на себя, разжимая кулаки. Одеяло и одежда падают на пол. Он смотрит на свои лохматые волосы, яркие засосы на ключицах. И только этого хватает, чтобы начать задыхаться. Чимин всхлипывает, зажимая рот руками и стараясь сдержать плач, но не может. Смотрит на себя, чувствуя запятнанным. Он тихо скулит в свои ладони, сгибаясь, и жмурится, зная, что не может излить всю свою боль. Крик здесь не поможет. Он себе построил огромные воздушные замки, которые ушли глубоко под землю. Чимин возится с настройкой воды несколько минут, то обжигаясь, то, наоборот, вздрагивая от холода, но в итоге оставляет попытки настроить воду и зажимается, сидя в ванне под прохладной водой и тихо рыдая. Он кладёт душевой шланг себе на плечо, чтобы вода из лейки лилась прямо на спину. Не только душевная, но и физическая боль всё ещё мучает невыносимая. Чимин себя мысленно убеждает, что ничего страшного в этом нет, всё пройдёт. Было бы страшно — была бы кровь, но её нет. Юнги, может, не был таким уж грубым. Только все эти мысли не успокаивают. Что, если он ошибается? В голове сразу же всплывают школьные занятия, а именно, та самая лекция, где им рассказывали о заболеваниях, передающихся половым путём. Чимин хнычет в ладони, накручивая себя. Ему кажется, что он умирает прямо сейчас. Всё то, что он представлял во время поцелуев с альфой, рассыпается. Он не нравится Юнги. Из этого не сложится любовь, потому что для альфы омега был объектом. И при этом Юнги не заставлял. Почему этому альфе всё удалось вывернуть именно так? Почему всё получается в его сторону? Не в сторону Чимина, который задыхается от слёз и грусти. Прикасаться к своему телу не хочется, но вместе с этим хочется смыть с себя всё. Чимин дрожащей рукой берётся за лейку, шмыгая. Хочется уйти. Он должен скорее закончить, чтобы уйти отсюда. Чимин не трогает ни чужой мочалки, ни чужих полотенец. Юнги не говорил ему, что можно брать, чего нельзя. Именно по этой причине Чимин после принятия душа натягивает одежду на мокрое тело, чувствуя, как неприятно прилипает ткань к телу. Он в последний раз смотрит на себя и тихо вздыхает. Всё ещё больно, а слёзы кончились. Плакать полезно, чтобы выпустить эмоции, не подавлять их. Но Чимин не знает, что делать тогда, когда сердце всё ещё болит, а слёзы кончились. Глаза не слезятся больше, но в горле появляется ком, потому что он видит Юнги сразу же, как выходит из душа. Юнги смотрит на Чимина и чувствует, как сердце его сжимается, даже сложно назвать причину этого чувства, которое даже пошевелиться не даёт. Он смотрит на Чимина и мысленно сравнивает его с мокрым котёнком. С тем самым, который слишком привык к комфортной жизни и которого слишком резко выбросили на улицу под холодный дождь. — Пойдём на кухню. Тебе нужно поесть немного. Ты долго ничего не ел. Жалость. Неприятная, противная до безумия. Чимин чувствует тошноту, когда альфа зовёт его за собой, не может ничего сказать на это в ответ и просто отрицательно мотает головой. Уж лучше Юнги будет кричать, чем жалеть его сейчас. Но Юнги не кричит. А если и захочет снова сделать Чимину больно, то расставит всё по фактам, так ещё и несколько раз намекнёт на то, что ничего Чимину не обещал. — Ничего не нужно. — Чимин мотает головой. Юнги замечает, что волосы омеги влажные, от них мелкие капли разлетаются в разные стороны. Хочет так пойти на улицу? — Почему ты не попросил полотенце? — вздыхает альфа, признаваясь самому себе, что это его косяк. — Ты весь мокрый, замёрзнешь ещё… — Он делает шаг к омеге, но тот отходит, мотая головой. — Я сказал, мне ничего не нужно. И я сам вызову себе машину. Чимин ни о чём его просить не будет. Юнги смотрит на него молча ещё некоторое время. Чимин отходит к двери и тянется за пальто, накидывая то на плечи. И снова он встречается взглядом с собственным отражением. Даже после душа вид у него так себе. И это мягко говоря. Омега водит большим пальцем по губе, по той небольшой ранке, которую оставил Юнги. Сам Чимин не знает, что именно его смущает в себе. Возможно, внутреннее состояние его беспокоит так сильно, что и отражение вызывает отвращение. Родители не увидят. Родители не узнают, если он сам им не скажет об этом, а делать он это не будет ни при каких обстоятельствах. Значит, всё. Чимин обнимает себя за плечи, в который раз за последнее время, чтобы хоть как-то оказать себе поддержку. Не думал он, что всё оборвётся таким образом. Нет, не так. Он не думал, что ничего не начнётся. Пак понимает, что жалеет абсолютно обо всём случившемся. — Чимин, на будущее… — Юнги подходит ближе, заставляя стоящего к нему боком младшего вжаться в дверь плечом, потому что отдаляться, очевидно, некуда. Только за пределы этой квартиры. — Лично я тебе вреда причинить не хотел, но… — Хён, не нужно, — Чимин жмурится, — я ухожу. Юнги поджимает губы. Он смотрит на закрывающуюся дверь, ещё несколько минут стоит, не закрывая её на замок. Он не знает, как должен расценивать всё то, что сделал. Чимин выбегает из дома, придерживая на себе пальто, и осматривается. Он достаёт из кармана телефон, вызывая такси. Деньги у него есть, всё в порядке. А вот холод пробирает сильный, утро наступило только недавно. Чимин хмурится и смотрит себе под ноги, не желая вообще сталкиваться взглядом с проходящими мимо людьми. Ощущение, что все знают, презирают. Или смеются. Как он мог рассчитывать на отношения? Почему позволил альфе сделать это? Его мучает желание поехать и поговорить с Чонгуком, но этого делать уж точно не следует сейчас, не нужно. Чонгуку явно не до него, но причина это далеко не единственная. Когда машина подъезжает, омега садится на заднее сидение, складывая сцеплённые в замок руки на колени. Он понимает, каким разбитым себя чувствует. Играющая в машине тоскливая музыка заставлять дрожать. На самом деле, мелодия просто спокойная, неторопливая, как раз подходит для нежного утра. Как же Чимин желал, чтобы его утро после первой ночи с альфой было именно таким. Нежным, тёплым, безболезненным. Он не может даже лучшему другу рассказать о своей боли прямо сейчас, потому что считает, что не должен делиться с ним чем-то подобным. По крайней мере, не сейчас. Стыдно. И стыд, к сожалению, сильнее желания рассказать и выплеснуть душу. Потому что когда заканчиваются слёзы, но всё ещё больно, важно понять, что ты не один. А Чимин смотрит в окно, когда таксист останавливается на светофоре, и понимает, что чувствует себя таким одиноким, каким ещё не ощущал до этого. Первая симпатия или же влюблённость провалились в глубокую яму вместе с мечтами, разбиваясь вдребезги. Собрать такое по кусочкам если и возможно, то сложно и долго. Чимин вздыхает, с каждой минутой понимая, что скоро будет дома, каждое мгновение приближает его к встрече с родителями. Он свои мысли не контролирует, но старается повторять, что всё хорошо, они не узнают. Никто ничего не узнает. Ни родители, ни тот же Чонгук. Если только Юнги не расскажет Хосоку. А Хосок может рассказать Чонгуку. Чимин жмурится, сдерживая вновь подступившие слёзы. Он ни в коем случае не должен расплакаться здесь. Почему он не попросил Юнги не рассказывать никому о том, что было? Возможно, он и так этого не сделает, но тревога теперь становится только сильнее. Машина едет не на самой высокой скорости, но дома и деревья за окном сменяются довольно быстро. А обида продолжает и продолжит съедать его изнутри.