children

— Не думаю, что мы тебя сможем отпустить куда-нибудь в ближайшее время. Только посмотри на себя. Чимин не поднимает взгляда на родителей, только кивает на каждое слово. Он понимает, что выглядит не очень хорошо. Стоять перед родителями ему не хочется. Но он не может спрятаться в одну секунду, исчезнуть тоже не может. Или повернуть время, чтобы не совершать ошибок. Как хорошо, что они не знают о его главной ошибке. — А сейчас смотри нам в глаза и отвечай честно. — Отец складывает руки на груди, а говорить продолжает только тогда, когда маленький омега поднимает взгляд. — Ты пил? — Нет. — Чем ты занимался? — Я… Я сидел с Чонгуком. В основном с ним. Мы разговаривали. Немного с Хосоком. — Чимин понимает, что сильно нервничает и эти нервы выдают его безумно сильно. Сердце, кажется, ударяет около сотни ударов в минуту. — Больше… ни с кем. — Что ты там делал всю ночь? — отец говорит холодно. — Я уснул, — вздыхает Чимин. — Потом поехал на такси… — Иди учись. Тебе нужно готовиться к новой учебной неделе и к олимпиаде. И восполнить всё, что ты упустил, болтаясь на квартире с друзьями. Чимин перевёл взгляд на папу, замечая, что тот только соглашается со словами отца. У юного омеги ком в горле встаёт, но, когда он понимает, что может идти, кивает отцу и уходит в сторону спальни. Никогда он так остро не реагировал на подобное. Наверное, потому что чаще радовал родителей. А сейчас он их расстроил. Ничто не успокаивает его полностью, скорее, наоборот, со временем Чимин начинает чувствовать растущее волнение. Всë это похоже на бомбу замедленного действия, это навязчивое чувство того, что родители в любой момент могут зайти к нему в спальню. И тогда по одному только взгляду будет понятно, что они всё знают. Чимин прячет ладони в рукавах длинной домашней кофты и, чуть покачиваясь на стуле, читает учебник, что лежит раскрытым на столе. Старается отвлечь себя повторением алгебраических формул, но тревога становится только сильнее. Перед глазами плывёт, омега уже не различает ни цифр, ни букв. Он вздыхает и закрывает книгу, замечая явное ухудшение самочувствия. Учащённо дышит и чувствует боль внизу живота. Чимин поднимается со стула и на дрожащих ногах доходит до кровати, ложась туда и понимая, что из него, чёрт возьми, течёт. Чимин обнимает подушку и утыкается лицом в неё. — Больно, — шепчет омега самому себе и сдерживает слёзы. И болит сильнее обычного. Чимин вертится в постели, кутается в мятый плед, а потом скидывает его с кровати, запускает пальцы в волосы и поджимает колени к груди, стараясь зафиксировать одно положение и не дёргаться. Только боль такая сильная, что замереть не получается. — Чимин? — подросток поднимает голову и видит, что это папа заглянул в комнату. — Началось. — Чимин снова прячет лицо в подушках. Никогда течка так неожиданно не начиналась. Чаще всего это сопровождалось постепенным ухудшением самочувствия и усилением запаха. Наверное, именно это Чонгук имел в виду, когда спрашивал его о течке. Что, если его запах действительно тогда уже был намного приятнее и сильнее, чего сам омега не чувствовал? Может, сейчас на организм влияет недавняя близость с альфой? Скорее всего, только Чимин уж точно не хочет размышлять над особенностями своего организма в таком состоянии. — Я куплю тебе блокаторы. Ты ведь не хочешь пропускать учёбу? — Не пропущу, — хнычет Чимин и жмурится, как только слышит хлопок двери. Но со временем даже не замечает, как проваливается в сон. А перед собой видит альфу с протянутой рукой. Чимин не может разглядеть черты лица, просыпаясь, не сразу понимает, что это был сон. Он приподнимается и понимает, что у него звонит телефон. Боль за несколько часов стихла. Омега тянется за телефоном, рукой задевая оставленные папой пачки таблеток, и, щурясь, смотрит в кажущийся сейчас безумно ярким экран. Чонгук. Несмотря на нежелание говорить, Чимин отвечает другу сразу. — Алло? — Ты где потерялся? — Дома… — Дома? Хочешь сказать, и числа пропущенных не видел? Почему ты мне ничего не рассказал?! — Я спал. Гук-и, извини. У меня началась течка и мне стало очень плохо. — Чимин хмурится, чувствуя, как от лёгкого смущения краснеют уши. — Подожди, — омега садится в позу лотоса, потирая глаз сжатой в кулак ладонью, — чего я тебе не рассказал? — Что у тебя с Юнги? Чимин чуть не роняет телефон из рук — смартфон практически выскальзывает из пальцев. Одно имя вызывает неприязнь, боль. Нужно быть очень наивным, чтобы за этой болью позволить поселиться надежде. Но проблема в том, что Чимин именно таким и является. — Чимин?.. — Омега продолжает молчать, он клянётся — если заговорит, то сразу заплачет. И продолжить свою речь уж точно не сможет. Даже Чонгук нервно дышит — слышно это прекрасно. — Что случилось, расскажешь? Мне Хосок рассказал… что-то непонятное. Попросил позвонить тебе. Интересно, что там могло быть непонятного? Значит, Юнги и Хосоку рассказал тоже. Сбываются все страхи, один за другим. Чимин не удивится, если прямо сейчас в комнату ворвётся отец и поднимет руку на своего сына, говоря, что знает про всё. — У нас ничего не получилось. Он… Он оказался немного не таким, каким я ожидал. — Вы переспали? — Чонгук, я не хочу об этом. Я только отошёл. Врёт. Не отошёл и не отойдёт в ближайшее время. Когда ты думал, что отдаёшься любви, а в итоге сам принёс себя в страдания, невозможно быстро отойти от произошедшего. — Извини… — Чонгук вздыхает. — Чимин-и, давай поговорим лично? — Я не хочу обсуждать это. Снова вздох. — Как скажешь. — Мы потом созвонимся. Чимин сбрасывает звонок, понимая, что, скорее всего, Чонгук знает далеко не всё. Потому что он узнал о произошедшем со слов Хосока. А Хосок со слов Юнги. И неизвестно, как именно Юнги подал всё для друга. Как таким образом вообще можно воспринимать информацию? А что Чимин? Кому он об этом расскажет? То, как он видит всё, нет, как было на самом деле. Но и говорить не хочется, потому что стыдно. У Юнги точно своя правда. Укладываясь на подушки, Чимин закрывает глаза, прикрывая лицо ладонями. Слёзы медленно текут с уголков глаз, оставляя практически незаметные мокрые дорожки. Тяжело. Он не знает, что ему делать. Пойти и действительно рассказать, поплакаться лучшему другу? Или, может, Хосоку? Или, отойдя от истерики и позабыв про тревогу, с самим Юнги? Что скажет альфа, увидев перед собой Чимина? — Проклятье, — шепчет омега и сжимает руки в кулаки, не зная, как справиться со своими эмоциями. Он встаёт спустя время, только чтобы выпить таблетку и выкинуть в стирку грязное бельё. Контактировать с родителями не хочется, он не выдержит больше их взглядов. Взяв со стола первый попавшийся учебник и раздевшись полностью, Чимин ложится обратно и накрывается одеялом. Единственным источником света сейчас является маленькая горящая лампа, стоящая на тумбочке возле кровати. Чимин открывает книгу где-то на середине и старается нормально прочитать то, что написано мелким шрифтом. Почему такое произошло? Почему с ним? Почему он повёлся? Мысли сгрызают, Чимин думает только о том, что больше не является чистым, что его симпатия и, возможно, любовь, разрушаются прямо сейчас. Он не в сказке, Юнги не напишет, не позвонит и не скажет, что не хотел, чтобы так сложилось, не предложит встретиться для того, чтобы извиниться. Самое страшное — увидеть Юнги снова. А вероятность этого есть, не сказать, что самая маленькая. Хоть краем глаза, это возможно. И подросток даже предположить не может, как отреагирует на подобное. Главное, сам Юнги вышел сухим из воды в этой ситуации. А Чимин, точно в море, захлёбывается в своих переживаниях и чувствах, которыми не может нормально поделиться даже с другом, который, кажется, всё знает. Пак сам старается отвязать с шеи камень, но всё равно медленно идёт ко дну. А дни пройдут и тревога сменится спокойствием, нет, скорее всего, бессилием, которое многие путают со спокойствием. Даже утренние лучи солнца начнут светить по-другому. Чимин больше не чувствует, что задыхается. Он уже задохнулся.