Это всё наше

Он лежал лицом к окну, Космос видел только его спину и светлое пятно волос. Поза была закрытая, места на кровати он занимал совсем мало — у самого края. И точно не спал. Косу казалось, что он слышит, как шелестят у Вити в голове мысли, но ни одну из них он не мог бы разобрать. Он молча лёг рядом, на другой стороне кровати. Нужно было что-то сказать, но слова не шли. Ночь была бурная, праздник бракосочетания Белого и Оленьки закончился взрывом, разбитым лицом Пчёлы и нервными переговорами в батиной квартире. Теперь всё смолкло, было слышно только Витино тяжёлое дыхание. Кос отсчитал несколько его вдохов, а затем прошептал: — Ты как? — два коротких слова дались тяжело, показались неуместными и несвоевременными. Мог ли он теперь спросить об этом, если рядом с ним был не лохматый и кудрявый Витька в обтягивающей синей майке, а Пчёла, который обзавёлся дорогими шарфами, туфлями, пальто и стал зачёсывать волосы иначе? Он по привычке садился на переднее сиденье в машине у Космоса, но всё реже искал его глаза, всё реже интересовался, что в них. Теперь он за Белым всюду таскался, признавая его лидерство, поддаваясь, пресмыкаясь. Злость таилась у Космоса в грудине, но он душил её, потому что её первопричина была глупая и постыдная. Неподобающая. — Нормально, — вот что ему ответил Пчёла. У него было разбито лицо, разбито Белым, которого Витя теперь со всех сторон облизывал. Внутри космического пространства, сколько не ищи, не было злорадства, которому стоило бы там быть. Плескалась только что-то кислое, едкое, кололось на кончиках пальцев желанием прикоснуться, развернуть Витю к себе лицом. Кос даже не пошевелился. На потолке висела старинная и вычурная люстра. Он вспомнил, как в восьмом классе они лежали и спорили, кому вставать, чтобы выключить свет. Тогда Витя выдал: «слабо тапком в неё кинуть?» Космосу было не слабо, только он, к счастью, промахнулся под чужой задорный смех. В одних трусах Витя бросился на него, принялся щекотать под одеялом, сквозь смех выплюёвывая: «Космическое чудовище». Чудовище прижало его к кровати, словило за запястья и заглянуло в смеющееся голубые глаза. Млело, таяло. И уже совсем скоро тщедушного Витю оно неуклюже обнимало. Тогда конечности Космоса ещё помещались на этой кровати. Витя, хоть и не казался больше тщедушным, помещался на ней до сих пор, а его больные амбиции не теперь не влазили ни в какие ворота. Они ли разбросали их по разные стороны? — Ну, чё ты смотришь, а? Я спать не могу, — недовольная и опухшая рожа показалась из-под одеяла. Витя был в его, Космоса пижаме, которая была ему непомерно велика. Хоть что-то с годами не менялось. — Не могу уснуть. Столько всего случилось сегодня. И сушит ещё. И голова болит. В темноте было не видно, но Пчёла совершенно точно закатил глаза. — Это полный список жалоб? — Нет, ещё жрать хочется, — тогда Витя ухмыльнулся, поворачиваясь к нему. Волосы у него были не зализаны и кудрявились, совсем как раньше. Может быть, поэтому Космос шёпотом продолжил: — помнишь, как мы таскали сюда бутерброды и жрали их под одеялом? Лет по десять нам было. — Помню, как мы водку жрали здесь под одеялом. Лет по шестнадцать нам было. — Потом ты бросил меня ради унитаза, — хохотнул Космос. — Не блюю никогда, — в свете луны было видно, как он улыбается и сразу затем морщится от боли в разбитой губе. Шутка была в том, что Витя как правило выплескивал наружу весь излишний алкоголь, но вместо того, чтобы ему об этом напомнить, Кос зачем-то спросил: — Больно? — как будто не ясно. Это было бесполезное участие. В космическом пространстве его грудины было много всякого хлама, который был непригоден к нынешней жизни, но который всё никак не удавалось отправить на помойку. — Херня, я уже забыл почти, — было ясно, что он не забыл. Потому что нёсся по лестнице, как сумасшедший к Саше и напоролся на кулаки. Среди ненужного хлама в груди у Космоса был особый сорт болезненной злости. Жгучей, горячей и только для Вити. Кос был умным мальчиком и знал, как на самом деле она называется. Кос был умным мальчиком и никогда её не называл. Ни к чему это. Сейчас Витя был с ним. В его доме, в его кровати, в его пижаме. — Ты обработал хоть? Если что, можно сходить за водкой. — Да? — Витя оживился, — а далеко она? «Давно не блевал, Господи, дурачина». Кос улыбнулся себе под нос и пошёл рыться в шкафу, понимая, что всё выпитое на свадьбе давно выветрилось, и они оба были омерзительно трезвые. И ещё всё, что случилось с ними нужно было непременно обработать. Он протянул бутылку Вите, вспоминая подсобку в кабинете математики, бутылку ликёра. Те пьяные объятья. Пчёла сделал несколько жадных глотков и зажмурился. Пил совсем как тогда. — Вить, — вырвалось откуда-то из черноты, из самого нутра. Это сейчас не Пчёла сидел перед ним, на нём не было ни пальто, ни шарфа, ни ботинок. Только огромная рубашка, а из неё белела шея. Они встретились глазами. Это был его Витя. И даже пить теперь не хотелось. — Что? Среди ненужного хлама в космическом пространстве была невыносимая жажда к Вите прикасаться. Космос держал её под рёбрами и сидел неподвижно. Он к ней совсем уже привык, хоть по прежнему было трудно дышать. Пчёла упал на кровать, рассыпал волосы по подушке и не отвернулся к стене. Косу на миг показалось, что болезненная злость его больше никогда не настигнет. Показалось, что всё действительно, по-настоящему нормально.