Это всё наше

Такая стабильность не могла не радовать. Все было хорошо. Дела шли в гору, они потихоньку выходили в легальный бизнес, у Саши родился сын. Всё также между собой они были дружны. Это была идеальная формула, в конце концов: четверо лучших друзей, которые с первого класса вместе, которые знают друг друга, чувствуют друг друга и готовы друг за друга убивать. Должно было греть осознание того, что братья готовы на задумываясь встать за тебя под пули. Но эта зима выдалась холодной. Мёрзли руки, Кос грел их в карманах пальто, на стекле бокалов и на женских бёдрах. Но оледенение возвращалось всё равно. Это было странное дело, какое-то противное, одинокое. Его друзья смеялись, хлопали его по плечу: «Чё ты, Кос?» Замёрз. Он говорил, что всё хорошо, потому что — разве нет? Кто-то предлагал: «Давай накатим». Лучше всего греться изнутри. Он наблюдал, как Витя стоит за спиной у Белого, как слушает его внимательно, послушно, и чернел внутри. Человек в бежевом пальто был чужой, подлый, гадкий, корыстливый и отталкивающий — его лучший друг. На самом деле, у них всё было хорошо. Витя обнимал его, как и все при встрече, рассказывал ему свои пошлые анекдоты, как и всем, делился планами, как и со всеми, пил водку, как и со всеми. Как и все, он спрашивал: «Чё ты?» И Космос ему стабильно отвечал, что всё хорошо. Как и всем. Витя был как и все. Касания его только отличались. Они были редкие, дежурные, случались там, где по этикету и крепкой дружбе должны были случится. Но, вопреки всему, прикосновения человека в бежевом пальто проникали под покровы кожи, кололи что-то в космическом пространстве. Космос был внутри чёрный, совсем как Есенинский чёрный человек, который такой нелицеприятный, что никому и не покажешь. Такой несвоевременный, что никак его и не объяснишь. «Чё ты, Кос? Всё же нормально». Хорошо и неизменно холодно. Космос шатался всюду пустой — человек в футляре с тремя лучшими друзьями, любящим отцом, кучей женщин и братвы. У него в качестве футляра было дорогущее чёрное пальто. Внутри было гулко и пусто. Но иногда Витя дежурно и коротко тянул к нему руки, и они почему-то прикасались не к полной поверхности, внутри становилось забыто-наполненно. «Как тебе сказать? Как ты сможешь это понять? Ты, опричник, раб, служитель зелёных бумажек. Ты же чужой и такой чёрствый, что веришь, будто всё хорошо». Так хорошо, что хотелось удавиться. Когда Пчёла улыбался, а потом смотрел на него, чудилось, что улыбка не случайная и не дежурная. Слишком остро в черноте Космоса чувствовалась нехватка. Но разве мог он сказать о ней человеку в бежевом пальто? Разве можно было ему теперь уткнуться лицом ему живот и застыть так, не дыша? Кос ёжился от холода, смотрел, как Пчёла курит и старался не думать о том, сколько Вити ему нужно, чтобы удовлетворить нехватку. Может быть, столько Вити и не было вовсе. Может быть, если бы он обошёл всех женщин в Москве, братков, Сашу с Филом, Оленьку, и даже пожилых Пчёлкиных, он бы не собрал столько Вити, сколько хотелось приложить к больному нутру. Потом он смотрел, как Пчёла масляно улыбается каким-то безымянным накрашенным губам и думал, что ему хватило бы даже столько, сколько отводится им. Сам Космос целовал другие губы, тоже безымянные, абсолютно безвкусные и только отдающие выпитым алкоголем. Это был семейный, тёплый новый год у Беловых. От холода Кос мертвел внутри, и не видел, как Витя смотрит на него через стол. Своим коронным, позерским жестом, отдающим прошлой жизнью, сын академика Холмогорова поцеловал женскую руку. Губы смущённо улыбались. Витя залпом пил коньяк. Ельцин и Саша произносили новогоднее поздравление. Его лучшие друзья и прочие близкие люди счастливо смеялись. С каждым днём Кос всё больше ненавидел слово «хорошо». Хорошо — это футляр, за которым только пустая чернота и больше ничего. Хорошо — это не помнить имён тех, с кем спишь, не выходить из дома без пистолета и не засыпать без стопки водки перед сном. Хорошо — это не оставаться с Витей наедине. В один день на столе перед ним простелилась дорога белого порошка, и обнаружилось, что всё это время рядом с ним была дверь в параллельный мир, которую он совсем не замечал. Носоглотка у Космоса онемела, но стало иррационально, искусственно тепло. Кто-то снаружи спросил его дежурно: «Чё ты?» Космос расплылся в улыбке — широкой, большегубой и слишком счастливой. Всё было хорошо.