Это всё наше

Рожа в зеркале была в порядке. В целом, она даже не выглядела так, как будто об неё почесали кулаки, потому что до этого не дошло. Странная, нелепая потасовка закончилась, не начавшись. Пчёла только помнил, как уже привычно, но как-то особенно остро они переругивались, как Космоса вело всем телом и как сыпалось из него несправедливое, вопиющее. Витя не злился. Он позволил думать о себе худшее. Он огрызался в ответ, но как-то вяло, для вида и каждый раз спешил просто уйти. Не видеть, как полыхают чёрные зрачки на сером, осунувшемся лице. Не думать, что этот конченый наркоман — это Космос. В этот раз его так просто не отпустили. В ответ на свои слова он получил всю гипертрофированную агрессию, на которую Кос был способен. Витя взъерошил мокрые после душа волосы и закрыл глаза. На него неслась эта чёрная, злая глыба. Они сцепились, но толком не смогли ударить друг друга. Собственные руки только сжали чужие плечи да прижали в себе. Космос дышал зло, горячо. Космос правда его так сильно ненавидел? Потом Фил в ужасе бросился разнимать друзей, и они понеслись прочь друг от друга, сколько позволяла Москва. Пить не хотелось. Витя знал, что коньяк не позволял забыться уже давно, ведь в пьяном сознании Космос был юным, таким большим, нелепым, очень близким, а в следущий же миг — чёрным, ощетинившимся зверем с бешенством в глазах. В следующий — слишком открытым, обнажённым, честным. Космос проживал своё удовольствие в ту ночь честно. Витя чуял, как сокращались его мышцы, как проступали жилы на лице, как ходил кадык на шее и сходились на переносице брови. Как смотрели исподлобья на Витю его глаза. Тело звало его, оно хотело схватиться за широкие плечи и уткнуться носом в плечо. Обнять, прижимаясь всем своим существом. Но между ними была Аня. И Космос не знал, что для Вити она не была дамой на одну ночь, не знал, что если бы не этот день рождения, Анечка могла бы лежать сейчас в его кровати и тянуть: «Вииить, ты скоро?» Нет, всё же хорошо, что его кровать была пуста. На следующее утро Витя встал раньше, а она ещё раньше. Столкнулись в дверях растерянно, недосказанность повисла в воздухе. Пчёла понял: ничего не будет. Она не простит ему такое поразительное отсутствие ревности. Он смотрел, как она смывает остатки вчерашнего макияжа, становясь юной, двадцатилетней. Руки у него были сложены на груди, спина опиралась о дверной косяк, слова застыли в горле. Что он мог сказать? Подошёл сзади, так что собственная опухшая рожа показалась из-за её плеча. — Как ты? — голос был хриплый со сна и перепоя. — А ты? — Аня смотрела на него в зеркальную гладь, будто та позволяла увидеть что-то большее, чем объективную похмельную действительность. Что-то ещё — под покровами кожи. Витя вопроса не понял. В конце концов, не его вчера ебали с двух сторон. — Не жалуюсь, — смешок. Он мог бы прикоснуться к ней, но не хотел. Её лицо было опухшее, но в ванной Космоса, наверное, единственным косметическим средством был кокаин. Витя повернулся к дверям спальни, которые оставил открытыми, и сквозь дверной проём увидел скомканные простыни и край плеча. Аня проследила за его взглядом, усмехнулась и прошептала. — Иди, охраняй его сон, — и ушла из рук легко, незаметно. Почему Витя даже не подумал её удержать? Почему и правда вернулся в эту кровать, где длинное тело Космоса было завёрнуто в одеяло, как чёртова шаурма? Это не было красиво. Пчёла подумал, что в кино принято влюблённо смотреть на спящую девушку, на то, как она обнимает подушку и мило хмурится во сне. Космос подушкой закрыл лицо и положил сверху руку для верности. Его длиннющие ноги торчали из под одеяла и едва влазили на кровать. Витя сел рядом, воображая собственный влюблённый взгляд и Космоса в роли спящей красавицы. К горлу подступил смех, и Пчёла даже пожалел, что Кос слишком спал, чтобы оценить всю комичность ситуации. Витя аккуратно убрал подушку от чужого лица, спасая Космоса от нелепой смерти по причине самоудушения. Тот завозился, и показался кусок его помятого лица. Пчёла навис над ним, изображая из себя героя любовника и провёл по слишком коротким для спящей красавицы чёрным волосам. От красавицы, к слову, несло потом, перегаром и ещё чёрт знает чем. Витя чувствовал накатывающее похмелье, в сердце что-то щемило и лёгкие сжимало, а он сидел, как идиот (голый, к слову, идиот) и смеялся. Смех оборвался резко, потому что так же резко Космос проснулся. У него было смешное, непонимающее лицо, слишком кривое и злое для человека, которого Витя знал с первого класса. Пчёла открыл рот, чтобы отшутиться, чтобы они оба отпустили это, обозначили всё, что были какой-нибудь несерьёзной, ребяческой краской. Как говорить с этим хмурым чудовищем иначе Витя не знал. Он вдруг почувствовал, что, если протянуть руку, ему откусят к чёртовой матери пальцы. Но он протянул руку. Плечо под ладонью вздрогнуло, и Космос ушёл от прикосновения. Его ломало, шатало, крыло, и Витя молча смотрел, как полностью голый друг детства пытается собрать себя и одежду, разбросанную по полу. Опцию пошутить, чтобы случившееся не стало настоящим они благополучно просрали. Теперь Космос вспомнил, что находится у себя дома, открыл шкаф и накинул на плечи халат. Какое-то время Витя рассматривал чужие пиджаки, рубашки, запонки, галстуки, сложенные в относительном порядке и молчал. Космос даже не посмотрел ему в лицо, даже не обернулся. Только громко хлопнула дверь ванной, и почему-то Пчёла знал, что свои косметические процедуры Кос произведёт в первую очередь. Витя вынырнул из воспоминаний и вернулся в «сейчас». Снова взъерошил волосы, чувствуя, как внутри что-то неуютно покалывает, совсем как в то утро. Сейчас ночь чернела за окном, наглая, глухая, непроглядная. На тумбочке возле кровати лежала какая-то газета, пачка сигарет, таблетки от похмельной башки и телефон. Он закурил в постели. Почему его кусали с таким остервенением каждый раз, когда Витя осмеливался на контакт? Почему Космос был такой безумный, озверевший и ни слова не мог сказать не рыком? Почему он ненавидел Пчёлу так сильно и не мог себя от него отцепить? «Это закончится только когда кто-то из нас сдохнет. Лучше оба». Больше всего на свете не хотелось видеть его ебало успоишившимся и волне мёртвым. Он бы лежал тогда в гробу и, наконец, не лаял бы на Витю, не рычал бы сквозь зубы. Никогда бы больше не кривился, не орал, не ржал, как припадочный в своём наркоманском угаре. Больше всего на свете не хотелось это увидеть. И Витя вдруг с пугающей ясностью осознал, что Кос, скорее всего, гоняется за смертью прямо сейчас, где-нибудь вдоль белых дорог, что окружали его всюду. Может быть, он сейчас трахал кусок мяса, подобранный на трассе. Может быть, тыкал волыной кому-нибудь в лицо, может быть, заблёвывал унитаз. Может быть, он умирал от сердечного приступа в полном одиночестве. Витя рванулся к тумбочке до того, как подумал, до того, как сигарета успела истлеть и обжечь ему губы. Он смотрел, как дым клубится над кроватью и не дышал первые три гудка. На пятом он закрыл глаза и спросил себя, что же он делает. На шестом Космос кашлянул в трубку. — Кто это? — что ж, он был способен нажать на приём и даже разговаривать. Этого было вполне достаточно на сегодня, можно было сбросить вызов, потушить сигарету и лечь спать. — Это я, — как-то само получилось. «И кто, блять, я? Батя, участковый, Ельцин, Иисус Христос?» — Витя? — голос у Космоса как-то истончился, изнежился. Витя слышал его дыхание и чувствовал порыв задать все те вопросы, которые могли бы уместиться в короткое: «какого чёрта?», которое не понял бы ни Кос, ни даже сам Пчёла. О чем с ним можно было говорить? Когда они вообще в последний раз разговаривали не из острой необходимости и не из пьяной глупости? Глаза Космоса люто его ненавидели, презирали и лишь изредка жгуче и нездорово обожали. Пчёла дышал глубоко и думал: «Ну что, Кось, как я тебе сейчас?» Космос дышал рвано и говорил: — Что случилось, Вить? — внутри что-то ворочалось, ныло, тянуло. Окурок обжег губы. Молчание витало над ним, будто сигаретный дым.