Человечность

Часть 2 Сколько прошло времени? Стрелки на настенных часах застывают, искаженные трещинами на мутном стекле, со слоем осевшей слой пыли и грязи. Свет не пробирается сквозь полупрозрачную тюлевую занавеску. Не из-за того ли, что за окном его сейчас не существует? Холодно. Константин смотрит прямо, не отводя зрачков глаз. Телевизор пестрит помехами на сетчатке. Неужели это один из тех детективных сериалов, которые нравились Юленьке, - «Кости» или, быть может, «Судмедэксперты»? Банка с пивом подрагивает в руке. Дым выгоревшей сигареты плывет к потолку. А затем растворяется. Константин смотрит. Смотрит на эту простую бледно-желтую занавеску. На фату. Мария, присев на подранное кресло, навалилась на него всем телом, потянувшись. Полупрозрачная туфелька слетела с её полупрозрачной ноги, укутанной белым кружевом свадебного платья, и завалилась на бок. Среди леса алюминиевых банок «Балтики 7», раскиданного по комнате, она сияла белым, отражаясь в их помятых алюминиевых боках. Кудри рассыпались по плечам, когда Мария повернула голову в бок, к окну. Фата, на которую она так неосторожно легла, заставила прикрыть глаза и поджать губы. Мария была такой молодой… Константин, наклонившись корпусом и пропуская её локоны сквозь пальцы, открепил фату, достал шпильки и невидимки, распустил волосы, провел руками по плечам, массируя. – Из этого получится хорошая занавеска, да? – сказала Мария, потянувшись и чуть повернув голову. Улыбку осветила её уставшее лицо. – И тебе не жалко? – спросил он, вложив фату ей в руку. – Будет напоминать о самом счастливом дне моей жизни. Это моё вложение в нашу квартиру… Она потянулась и забралась с ногами на кресло, спрятав их под белым свадебным платьем. Фата в её пальцах светилась миллиардом звезд… Константин смотрит, как сигаретный дым подхватывает и туфельку, слетевшую и с ноги, и образы Марии и его самого, размывая их. Его обувь тоже была на два размера больше. Кактусы за тюлевой фатой-шторой подобраны Марией для уюта. Зачем она оставила их здесь? Константин смотрит, как дергается придавленная силой тяжести минутная стрелка в низу, не в силах сдёрнуться с места. Сколь много общего у него с этой стрелкой. – Я, – Юленька стояла посередине зала, босыми ногами на ковре, и хлюпала носом, – я правда-правда нечаянно! Сквозь неё прекрасно видно и пустые банки с алкоголем, и шторы, и порванные обои. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, среди опустевшего, выеденного коррозией, но одновременно с этим заваленного зала: словно крест, чернели вещи, наваленные на покосившийся стул, притягивая взгляд чернотой, то ли штаны, то ли еще что-то, что скомканное, перетекавшее одно в другое, выставив на обозрение стекающие к полу рукава; словно могильный холм горстями лежала земля с белыми прожилками корней, вытекавшая из перевернутого цветочного горшка на пол, постепенно перетекая на ковер; и пыль летала среди пустоты. – Мама будет сердиться, если заметит, – сказала Юленька. – Так что давай не скажем ей, пожалуйста? А я обязательно куплю вам часы намного лучше, когда вырасту! Константин усмехается, когда всё исчезает, растворяется как дым, взмывающий к потолку. И потому он сидит, облокотившись на спинку раскладного дивана, вытянув ноги, цепляется дрожащими пальцами за скользкие алюминиевые бока банки с пивом. «Когда выросту» - стучит в голове. И белый шум становится чуть ярче. За ним практически неслышна трель домофона. Константин вздрагивает. Трель звучит снова, заглушает помехи. Константин поднимается тяжело и медленно, опираясь одной рукой о край дивана, и бросает взгляд за штору-фату: за окном – беспроглядная ночь. Пальцы дрожат. Цветы на обоях смываются, смазываются, трансформируются во что-то страшное, и расцветают пятнами крови на стенах. Полы скрипят с каждым шагом, и темный коридор, кажется, тянется бесконечно долго. Но Константин не слышит ни скрипа полов, ни звука собственных шагов, лишь звенящая в ушах трель домофона, когда он поднимает трубку и спрашивает: – Кто там? – голос его хрипит. – Это я, – звучит по ту сторону голос детский и знакомый, мелодичный. Константин молчит. Тишина обволакивает, забивается в легкие и душит, душит, душит изнутри. В горле настолько сухо, что невозможно даже сглотнуть. По ту сторону – дыхание, тихое и неприметное. Но четкое. Его не перебивает гул в голове и незатихающая трель домофона, разлетевшаяся эхом по темной квартире. – Открой… папа, – говорят по ту сторону звуками и словами, голосом Юленьки, её удивленной интонацией. «Балтика» выскальзывает из запотевшей руки, и Константин собирает непослушные пальцы этой руки в кулак, сглатывает и открывает. Пластиковая трубка также выскальзывает, как и банка «Балтика», из его второй ладони, и, пару раз ударившись о стену, остается висеть на проводе. Константин делает шаг назад, горбится, и приглушенные звуки взрываются: скрип пола, писк домофона, звук развивающихся капель недопитого пива, стук сердца. Пальцы ног вязнут в луже. Разве это возможно? Воздух врывается сквозь стиснутые зубы в долгом выдохе и заходит обратно со свистом в столь же долгом вздохе. Константин трет переносицу, скосив пустые черные зрачки красных глаз в бок, и его брови сходятся к переносице. Он нагибается и поднимает пустую банку, сминая её в руке, пока она не превращается в нечто несуразное. С острыми алюминиевыми краями. – Просто дурацкая шутка, – говорит Константин, кивая. – Да, подростки любят шутить. Он не включает свет на кухне, когда доходит до кухни, опираясь на стену, на размазанные кровавыми пятнами цветы на обоях, когда выкидывает банку и бросает взгляд за окно: грязные желтые тучи обрушиваются вниз на хрущёвки, придавливая их к земле. Константин наливает воду в чайник, ставит его на плиту и ждёт: огонь пляшет, облизывает металлическое дно, переливается синим, поднимается пар к потолку, словно сигаретный дым, в то время как чайник, закипая, издает свист. Стук. И вода проливается мимо стакана. Константин цыкает, отряхивает обожжённую руку, ставит полупустой стакан на кухонный стол со звонким стуком. Тихо. Коридор по-прежнему зияет темной пустотой. Стук. Стук. По железной входной двери. – Да что ж это такое? – Константин хочет сказать это со злостью, но получается вяло и устало. Он промывает обожжённую ладонь ледяной водой, не чувствуя боли, и вытирая капли воды рукой о брюки, закрывает кран и идет в коридор. Металл защёлки холодит пальцы: Константин распахивает дверь. Его слова застывают в вязком болотном омуте лестничной площадки. - Кто?.. У девочки на пороге лицо Юли, голос Юли, и она говорит: – Привет, папочка. Её кожа желто-зеленая на фоне болотных стен подъезда и обшарпанной краски. Но в ней нет смертельной бледности или теней под глазами. Она улыбается, опускает руку, протянутую для того, чтобы постучаться еще раз, и прячет её за спину, переплетая пальцы со второй рукой. Константин делает шаг к ней, вперед, а в памяти еще свежа её отрезанная голова, обрамленная короткими русыми волосами, столь же безмятежная, как сейчас… Она теплая и неподвижная. Константин сжимает её в объятьях, вдыхает запах леса и гнилых листьев с её волос, оседая на пол. Она наступает на разлитое пиво, слегка пошатнувшись, он же коленями стоит в нем, позволив ткани намокнуть. Юленька по птичьи наклоняет голову в бок, моргает. Чувствует ли она, как Константин сжимает побелевшие пальцы на черной растянутой футболке, сползающей с её плеч? Чувствует ли она, как липнет к коже мятая мокрая ткань у её ключицы? Молчит. Юленька закусывает губу и сжимает кулаки. – Я хочу найти убийцу. Её убийцу, – говорит она и следом добавляет. – Простите меня? Константин поднимает взгляд на неё: оба её предплечья абсолютно белые, её глаза – две зияющих пустоты, как и у него, она больше не улыбается. Была ли та предыдущая улыбка настоящей? С изогнутыми бровями и морщинкой между ними, с полуприкрытыми глазами и закушенной губой. Константин отстраняется и опускает руки, что повисают неподъемными плетями вдоль его тела. Встает. Юленька холодная и неподвижная. В её голосе не звучит ни вопрос, ни утверждение, словно ей больше не нужно играть роль, словно она уже добилась своей цели. Константин думает, что, может, так оно и было. Он смотрит ей в бесцветные серые глаза, и делает шаг в сторону, пропускает внутрь квартиры. Юленька проскальзывает мимо, вглубь темного коридора, и её силуэт растворяется вдалеке. Константин запирает дверь на засов. Юленька стоит, босая, в зале среди пустых пивных бутылок. На том же месте, на котором стоял её мираж, в руках перебирая руками грязную черную плотную ткань футболки с белой надписью «Металлика». Она так и не включила свет, потому Константин, заходя, сам щелкает выключателем. Теперь он может разглядеть её лучше: мужская футболка, настолько большая, что она, кажется, тонет в ней, а её ноги все в земле и траве. Юленька оглядывается по сторонам, но её взгляд не задерживается ни на чем: ни на шторах, ни на настенных часах, ни на двери в детскую украшенную наклейками. Константин облокачивается на стену возле дверного проема и скрещивает руки на груди. – Что ты такое? – спрашивает он после затяжного молчания. – Я не знаю, – Юленька качает головой. – Тогда есть ли смысл тебе искать убийцу? – Я голодна? Но я не смогу найти его без… – Я понял, – Константин выдыхает и трет обручальное кольцо, скосив на него взгляд. – Давай оставим это на завтра. Ты, – он сглатывает, выталкивая слова из глотки, и кивает головой в сторону детской, – ты можешь остаться в комнате Юленьки. Ничего не трогай. Шум помех отражается в острых стеклянных гранях пепельницы, усыпанной грудой пепла и окурков. Константин провожает Юленьку взглядом, когда она скрывается за дверью детской, оставляя за собой клочки сухой земли и песка, он присаживается на промятый диван, берет в руки открытую банку пива. И делает большой глоток. Оно, что бы это ни было, смотрит глазами Юленьки на идентичном ей лице. *** Утро наступает, стучит солнечными лучами в окно. Кофе горчит на языке, оставляет на белой кружке разводы. Они сидят за столом, пока курлычат голуби за окном, хлопая крыльями под шелест листьев. Юленька качает ногами, размазывая омлет по тарелке и напивает себе под нос заунывную мелодию. Черная футболка «Металлика» спадает с её тонкого плеча и прикрывает коленки. Константин делает последний глоток и ставит пустую кружку на стол. – Как? Юленька поднимает на него взгляд, наклоняет голову в бок. С тихим звоном она кладет вилку, и отраженный свет рефлексами пляшет на обоях. Пачкая белизну тарелки, желток медленно вытекает из глазницы черепа-яичницы, словно лужа свежей крови. – Как – что? – Как ты… позаимствовала её облик? Как вышла на мой след? – Это… не так просто объяснить, – говорит Юленька, челка закрывает её глаза, когда она смотрит вниз, на то, как переплетаются её пальцы между собой, – люди умирают, тела остаются. С телами и некоторая память. И облик. Я нашла… часть. Небольшую, – и шевелит под столом правой босой ногой, – эта часть помнила дерево, птиц, рядом лавочку... Место, в котором было безопасно. Константин хмурится, когда оно облизывает губы. Солнце заливает кухоньку светом, и этот яркий дневной свет слепит, заставляет прищуривать глаза. Он переливается на ресницах Юленьки, тенями спадая на щеки паучьими лапками. Она улыбается, обнажая зубы. – Зачем ты ищешь убийцу? – поджимает губы Константин, – Исполнить последнее желание покойной не то, чего бы ты могла хотеть, раз осквернила её тело. – Он монстр. А я хочу есть, – тянет она гласные, раскачиваясь на стуле. – Какие воспоминания ты получила еще? – Высокие грязные сапоги… Улыбка. Мужчина. Грязь до колен. Юленька вздрагивает и хватается за край столешницы, на мгновения теряя равновесие: опорная ножка стула скользит по линолеуму, когда девочка переносит вес на неё, заваливаясь назад. Константин подается к ней корпусом, вскидывая протянутую ладонь. Её пальцы дрожат, но она, подтягиваясь на руках, ставит обе ноги на пол, выпрямляясь. Юленька выдыхает и снова улыбается ему. – Осторожно… – говорит Константин, облокачиваясь о спинку стула и опуская руку, – Больше ничего? Юленька качает головой. – Слишком маленькая часть. – Немного. Где ты нашла эту… часть? – В лесу, – пожимает она голыми плечами, не делая никаких попыток поднять спавшие рукава, от чего они сползают еще больше. Кажется, будто при этом легком движении кость ключиц пропарывает кожу, но нет, она лишь немного натягивает её, скрываясь за спавшим локоном волос. Гудит холодильник. И через минуту затихает. Юленька вздрагивает, поворачивая к нему голову, скользя глазами по магнитам на нем. – Хм, – золотом блестит на солнце обручальное кольцо, в нем размытое отражение перевернутого потолка и сгорбленной фигуры Константина, чьи пальцы скользят по металлу, его хриплый голос резонирует с гулом, – Значит Юленька не могла встретить убийцу специально… Мог ли он прятать предыдущие тело и случайно наткнуться на неё? В лесу и в пригороде нет камер… Только у одного продуктового магазина… Грязь… Болото находится в лесу, в двух километрах что ли… Нужно проверить. Константин встает, отодвигает стул в сторону, чьи ножки противно скрипят по полу, и поправляет манжеты рубашки. Краснеет на хлопке пятно кетчупа. – Если у тебя будут другие… – запинается Константин и, пожевывая шрам у губы, продолжает, хмуро и задумчиво, – части, сможешь ли ты извлечь больше воспоминаний? – Да. – Тогда я найду еще одно тело. Вся эта кухня, весь этот спертый воздух, кажется, дрожит в ожидании близкой грозы. Константин ставит кружку к десяткам других, к армии на столешнице между озером-раковиной и вулканом-плитой. Кран подтекает. Капли разбиваются, смешиваются с жиром и, оскверненные, скатываются по посуде и металлическим стенкам раковины вниз. Груда грязной посуды – груда мусора. – Я вернусь через… – делает Константин широкий шаг в сторону коридора. – Я хочу тоже. Помочь. – Ты не можешь. – Воспоминание. Место. Юленька все так же болтает ногами, лишь переводит взгляд с затихшего холодильника на маленькое красное пятно кетчупа, расползающееся по рукаву белой рубашки. – Идем, – говорит Константин, чеканя шаг в сторону детской, и Юленька, спрыгивая с деревянного стула, идет за ним. В комнате пахнет пылью, и ноги вязнут в старом советском ковре. Всё осталось на месте: не заправленная кровать, скомканное одеяло и брошенный на неё зеленый спальный комплект из штанов и футболки, учебники на столе, контейнер с брелоками, задвинутый в угол между полкой и стеной, полуприкрытая дверца шкафа… Юленька оглядывается. Но Константин, проходит вглубь, словно не чувствует, как впивается детали конструктора «Лего» в его ступни через носки, как проминается синтипоновый наполнитель игрушек под его весом, и останавливается у шкафа, словно видит один только этот шкаф. Пищит плюшевый кот под ногой, и Юленька наклоняется, поднимает его: забавный, с оторванной лапкой и склоненной головой он, кажется, продолжает улыбаться. Она поднимает взгляд. – Надень это, – говорит ей Константин, кладя платье на кровать и расправляя его, – Я буду в коридоре. Юленька сажает пойманного кота на кровать, поправляет его тяжелую склоненную голову, облокачивает его о подушку. Накрахмаленная ткань пахнет хозяйственным мылом и колется. *** Константин заглушает мотор машины, вытаскивает ключ из замка зажигания и выходит из машины, хлопая дверью. Душно настолько, что капли воды, кажется, застывают в воздухе вместе со словами, которые мурлычет Юленька: London Bridge is falling down, Falling down, falling down. London Bridge is falling down, My fair lady. Солнце белым диском висит над головой, слепит даже сквозь кружево листьев смыкающих ряд деревьев. Тропинка теряется вдалеке за тонкими стволами. – Покажи место из воспоминания, – говорит Константин, отдергивая расстёгнутый воротник, – Место, где ты нашла часть. Они оставляют машину позади. И трава хрустит по ботинками, когда он сворачивает за Юленькой с тропы. Она спрашивает: – Что, если тебе попадается какая-нибудь часть? – Тогда я смогу похоронить свою дочь чуть более полно. Она этого заслуживает. – Зачем? – Зачем хоронить? – хмыкает Константин, и Юленька кивает, хотя он не видит этого за широкими полями шляпы. – Ритуал. Мы верим, что после похорон душа отправится в лучший мир. Это… помогает отпустить. В одно мгновение она останавливается и указывает пальцем на старый иссохший дуб, в хороводе других голых клёнов, зеленый берез, рябин и осинок. – Здесь. Юленька стоит в стороне, пока Константин осматривает запутанные в клубок корни деревьев, сущие ветки и поросшую травой землю, но так ничего и не находит. – Пойдем, – говорит он, одергивая ткань воротника. И они снова идут вглубь леса. – Почему ты ищешь убийцу, если это не вопрос выживания? – спрашивает Юленька. – Такие монстры, – выплевывает Константин, стискивая зубы, – как он не должны существовать. – Но почему они появляются? – Они больные. Их быть не должно в нормальном обществе. Земля вязнет, остается комками на подошвах ботинок. Перешептывается рогоз меж собой, шуршит, корнями обвивает, сдавливает черный-белый пластик мусорных пакетов, стеблями пробираясь сквозь него к небу, к белой блямбе солнца. Это еще не болото, так, болотистая местность, где вместо цветов – старая изношенная обувь, зарытая в землю, использованные одноразовые стаканчики, тарелки, зубные щетки. Гниль забивается в ноздри. – Как мы?.. – Застывает Юленька на краю, её босоножки на половину погружаются в рыхлую землю. В ботинки заливается вода, и мокрая ткань брюк липнет к коже. Пальцы сжимают пластиковую рукоять канцелярского ножа. Константин делает шаг к мусорным пакетам. – Они не знали, где искать, – отвечает он ей, присаживаясь на корточки. Лезвие ножа в его руке разрезает один из пакетов, брошенных у кромки воды рядом с рогозом, и, словно из открытой раны, на землю вываливаются остатки еды, полусгнившие кости курицы, смятый пластиковый контейнер. – Потребуется слишком много времени, чтобы осмотреть здесь все, – говорит Юленька. Она подходит ближе, склоняя голову в бок, по-птичьи, и толкает разрезанный мешок ногой. Константин не уверен, куда направлен её взгляд, пока она поджимает губы и сглатывает: солнце блестит на стеклах затемненных солнцезащитных очков, скрывая её глаза. Воротник рубашки душит, сжимает горло. И так, разрезая каждый пакет на своем пути, они продвигаются дальше. Дальше. И дальше. И их глубокие следы, оставленные в илистой земле, растворяются, размываются водой, сливаются с решеткой растущих теней. Юленька улыбается, добавляя к уже собранному букету еще один стебель рогоза и прижимая его к груди, пачкая платьице землей. Её волосы, растрепанные и выглядывающие из-под полей шляпы, блестят, переливаются радугой. – Стой там. Юленька оборачивается и замирает, опуская букет вниз. – Это… игрушка, – говорит она. – Да, – кивает Константин и прищуривается. – Одного из пропавших без вести детей. У него нет одной лапы. Юленька кивает, и Солнце отражается в темном стекле очков, очерчивая темные пятна деревьев. Среди топи, поросший мхом и плесенью этот плюшевый советский медведь сидит у пня, облокоченный на него, меж корней, чуть заваливаясь вперед. Его колючая шерсть блестит кровью на свете алого закатного солнца. Константин бросает ей через плечо, подходя ближе и убирая нож: – Его оставили здесь не случайно. Вот и наша улика. Он достает телефон из кармана штанов, набирает номер и звонит. Рассеянный холодный свет скользит по его профилю. – Ало, Серега. Да, привет. Слушай, я тут кое-что нашел. Нет, искал не специально. Здесь медведь, тот, который без лапы. Вроде тот, о котором свидетельница говорила. В лесу на болоте. Да. Да. Увидишь мою машину у тропинки, потом налево до болота, а там прямо. Я буду здесь. Можешь не указывать меня?.. Спасибо. Константин сбрасывает вызов, прячет телефон обратно в карман, сглатывая и поправляя воротник. – Тебе лучше спрятаться где-то, – поворачивается он к Юленьке, – Твой облик вызовет вопросы. Её дрожащие побелевшие пальцы сжимаются на стеблях рогоза, переламывая их. Она наклоняет голову вниз, прячет глаза не только за темными очками, но и за широкими полями шляпки. И Константин видит себя в отражении очков, молчаливо стоящий среди таких же неподвижных и молчаливых деревьев. – Я буду рядом с машиной, – шелестит её голос. И её фигура растворяется в подступающих сумерках. *** Звезды застывают в холодной синеве неба. – Давай, пока! – протягивает Сергей руку, и Константин пожимает её, улыбаясь краешком губ. – Рад был увидеть тебя. – Пока. Надеюсь, ты не упомянешь меня. – Конечно! Я помню. Мигают фары «Лады», когда Сергей захлопывает её дверь, и колеса скользят по траве, отдаляясь всё дальше. Константин открывает машину, оглядываясь: букет рогоза, собранный Юленькой, помятый, лежит у дерева, вместе с темными очками и шляпой, а мимо него, извиваясь среди зеленой травы, в темноту уползает змея, чья чешуя блестит грязным желтым в свете зажигалки. Тихо. Лишь писк комаров. Константин прикуривает, облокачиваясь об машину, прикрывает глаза. Дым кольцами поднимается к застывшему небу. Юленька подходит неспешно, поднимает очки, шляпу и свой букет с земли, прижимает к груди, и запрокидывает голову вверх. В её пустых полуприкрытых глазах отражаются миллиарды звезд и комет, галактики. – Поехали домой, – говорит ей Константин, похлопывая её по плечу. И Юленька кивает, забираясь на переднее сиденье. Машина трогается.