Человечность

Глава 3 Язык обжигает вкус спирта, и Константин хмурится, отставив пустую банку на журнальный столик. Потолок кружится-кружится где-то вверху, слева и справа, размывая солнечные блики, пробивая насквозь полупрозрачные листья тополя. Кадык натягивает кожу, кажется, еще чуть-чуть и вовсе прорвет её, брызнув кровью… Константин откидывает голову назад, затылком чувствуя, как волосы путаются, цепляются за шершавые обои. Юля, настоящая Юля, никогда не носила платьев. Это было «не круто». Все фотографии на стене за плечами напоминают о ней: из десяток фотографий лишь на одной плиссированная юбка (та самая, сглатывает Константин, в которой она в последний раз была живая) – линейка первого сентября. Каждый год, десять лет подряд 9 мая они делали фотографию у подъезда их ипотечной квартирки на 7 этаже. И были счастливы. С самой первой фотографии – на Юленьке был комбинезон. Её замена предпочитает платья. И каналы про природу типа «Дискавери». Константин переводит на неё взгляд: она сидит, облокотившись о диван и поджав ноги к груди, обнимая их руками и склонив на них голову. Позвонки болезненно выпирают, натягивая кожу, сквозь небольшой округлый вырез на спине. Словно волны, прибитые морем к волнорезам, рассыпаны у её ног складки платьица, вместе с пультом от телевизора. – Как мы поймем, что тело нашли? – спрашивает она, чуть поворачивая голову, только раздаются первые звуки рекламы. – Ты каждый день спрашиваешь об этом. – Но ты ведь так и не ответил, папочка! – говорит Юленька, и Константин стискивает зубы, шрам на его лице выпирает, белеет. Она встает не резко, но и не плавно, перекатываясь с пятни на носок. Замирает на мгновение и делает шаг в сторону детской. Платье волнами разбивается о её острые коленки. В её глазах Константин не видит ничего: ни пустоты, ни смысла. – Тебя что-то беспокоит, солдат? – спрашивает он в итоге, когда Юленька переступает порог одной ногой. – Нет. – она сглатывает и ведет плечом, Константин видит лишь часть её вздернутого носа, ухо и затылок, – не совсем, – и скрывается в детской. По телевизору после рекламы диктор говорит: «У волков, как и у людей, детство продолжается долго». Константину проходится наклониться, чтобы поднять пульт и переключить канал на какие-то новости. Спирт обжигает горло с еще одним глотком. – Что такое чел-ло-веч-ность? – возвращаясь, спрашивает Юленька, проговаривает по слогам. Она садится на пол, поджав под себя ноги, и перелистывает страницы тетради, что держит у себя в руках. Проходится большим пальцем по корявым словам внизу, вписанных в линии, словно грязь стирает. Она моргает медленно и редко, взгляд пустых глаз не отводит, смотрит прямо. Константин ставит банку обратно на журнальный столик, говорит: – Человечность подразумевает бережное отношении в принципе ко всему окружающему миру. Это забота о природе, имуществе, животных и людях. Справедливость, – и ловит постой взгляд. – Если человечность – это добро и справедливость, то почему вы выращиваете и поедаете животных? Это и есть человечность? – Мы делаем это ради выживания. – А достойна ли жизнь человека такой жертвы? – Да. Юленька первая отводит глаза и прикусывает губу. Строчки в тетрадки расплываются в её глазах: «Двенадцатое декабря. Сочинение. Человечность. Я думаю, что человечность это способность сострадать. Это и есть добро». «Добро» размывается, и бумага пропитывается кровью, когда еще одна капля крови скатывается по подбородку из прокушенной губы, но упасть не успевает: Юленька слизывает её языком. Кажется, будто она спрашивает: «Но почему?», но её губы – поджаты и неподвижны, и слова, даже если и были произнесены, уносит ветер, заглушает звонок телефона. Лондонский мост падает, Падает, падает, Лондонский мост падает, Моя миля леди. Константин принимает вызов. – Алло, Сергей?.. Понятно. Спасибо. – говорит он и поднимается с дивана. Словно разбуженная, Юленька поднимает на него глаза. – Что произошло? – спрашивает она, склоняет голову к левому плечу. – Тело нашли, – бросает. Константин наклоняется, пальцами подцепляет деревянную фанеру, один раз, второй, третий, и отодвигает сиденье дивана от спинки с громким скрипом, оставляя борозды на линолеуме, обнажает голодную полость ящика с зияющей чернотой коробкой внутри. Юленька, опираясь на ладони, подтягивает ноги ближе к себе и вскакивает, ближе подкрадывается, с пятки на носок перекатываясь. И заглядывает за массивную фигуру… Пистолет блестит черным металлом, сжатый в руке, блестит ярче, чем потускневшее обручальное кольцо на пальце другой руки. Юленька сглатывает, делает шаг назад, пальцы переплетает спереди, симметрично поглаживает большим пальцем кожу другой руки. Константин прячет пистолет в карман пальто и пинает отодвинутое сиденье так, что оно подпрыгивает, скребет ножками по линолеуму. – Не бойся, солдат, – говорит он, улыбаясь Юленьке, но эта улыбка лишь обостряет края его шрама, уродуя его лицо, и хлопает её по плечу левой рукой. – Это для крайнего случая. Иногда стоит отложить свою человечность в ящик, когда дело касается монстров. Она не верит. Она смотрит вниз и крепче сжимает пальцы. Константин за ухо заправляет ей выбившуюся прядь волос. Но солнце они блестят рожью, как и золотое кольцо на его левой руке. И говорит: – Пойдем. *** За окном пролетают деревья, раскидывающие свои ветки по ветру, как паутиной ловя Солнце в свой кокон; мелькают дорожные знаки, расплываясь темными пятнами. Юленька глубоко вдыхает и улыбается. Смеется. Ветер треплет её по волосам отеческой рукой, гладит молодое лицо, хлещет по щекам, забрасывает волосы ей в глаза. И цветастые баннеры сливаются в одну яркую полосу из-за слез на глазах. – Закрой окно, – просит Константин, – и не высовывайся в него. Его практически не слышно за свистом пролетающих мимо деревьев, знаков, баннеров и других машин. Юленька, с ногами забравшаяся на сиденье, острыми коленками в его врезаясь, и вытянувшаяся во весь свой рост, руками держащаяся за оконную раму, присаживается обратно. Ручка стеклоподъемника подается ей с трудом. Становится тихо – ветер остался за стеклом, с последним порывам пытаясь урвать себе локон пшеничных волос. – Помолчишь, пока я разговариваю? – спрашивает Константин. Он расслабленно разваливается на водительском сиденье, с одной рукой на руле. – Хорошо, папочка! – улыбается Юленька. На приборной панели – шевелятся вельветовые края шляпки, и проплывают ватные облака в отражении сложенных черных очков. Юленька берет их в руки и крутит, крутит, ловит в них деревья, дорожные знаки и проносящиеся мимо билборды. Константин прикладывает телефон к уху. Гудок. Один, второй, третий… – Ало, Рия? Как ты, устроилась? Хорошо. У меня тоже все… в порядке. Да, я кормлю наших голубей. Привезти тебе чего-нибудь? Хорошо, пока. Люблю, целую. Константин выдыхает тяжело и долго: законченный разговор свербит в груди коррозией. – Что такое семья? – вдруг спрашивает Юленька. – Разве ты не знаешь? – слова звучат тихо и устало, вымучено. – Социальная ячейка общества, люди, находящиеся в кровном родстве или близкие по духу, любящие друг друга. Когда Юленька не отвечает, Константин бросает на неё мимолетный взгляд. – Откуда ты?.. Юленька снова не отвечает, лишь кивает куда-то в окно назад. Константин переводит взгляд с неё на зеркало заднего вида: расплывается, сливается с горизонтом баннер с красной надписью «продукты для всей семьи», пошарпанный и монохромный. – А, – говорит Константин, – Это просто реклама. Не обращай внимания. – Но они выглядели такими… счастливыми. – Давай после того, как закончим с нашим монстром покормим голубой? – Голубей? – Да, у подъезда. Мы с семьей… Юленькой и Рией любили это делать… – Я бы хотела… – но фраза остается неоконченной. А за стеклом проносятся деревья, поймавшие Солнце в сеть своих веток, дорожные знаки и рекламные баннеры. И билборд с новым пропавшим без вести ребенком: девочка, 9 лет, белокурая и голубоглазая, Ангелина… *** Здание морга возвышается серым надгробным камнем на фоне яркого синего неба. И асфальт, которым выстлана парковка, зияет трещинами и пробивающимися сквозь них зелеными ростками. И вдавливаются обратно в землю подошвой ботинок. Константин не замечает, как под его ногами в агонии мнутся ростки, и разрываются листья. Он делает шаг вперед, обходит «Калину», галантным жестом открывает пассажирскую переднюю дверь, протягивает руку в приглашающем жесте. И Юленька хватается за неё, выпархивая из машины. Она поправляет шляпку, пока Константин закрывает дверцу машины. До крыльца морга – шагов двадцать вместе со ступеньками. Юленька словно танцует, перепрыгивая трещины и траву, кружится на пороге. Константин открывает перед ней дверь: коридор встречает холодной плиткой и отвратительным запахом разложения. Юленька морщится, но на глаза наползает тень от широких полей шляпы, сползает ниже к подбородку, полностью скрывает выражение лица. Вдруг Константин, сделав шаг вперед, оттесняя себе за спину девочку, останавливается. Тогда, чуть дальше по коридору, распахивается дверь в секционную, и с тяжелым вздохом, чуть пошатываясь, из помещения выходит юноша, прослоняется спиной к холодной стене и складывает руки в медицинских окровавленных перчатках на груди, пачкая фартук. – О, разве это не мистер уволенный полицейский? – спрашивает он с улыбочкой. – У тебя нет полномочий находится здесь. Константин скользит взглядом по нему: обычный парень, ему не больше двадцати семи, в стандартном синем медицинском халате с прилепленными на нем значком разбитого натурального человеческого сердца с двумя желудочками и двумя предсердиями. – Константин Михайлович Агатов, – представляется, – я здесь по делу. Юленька замирает, неподвижная. – Алексей Андреевич. Ассистент. Пожалуйста, уйди и не мешай мне заниматься моей работой. – У меня есть способ найти убийцу. Мне нужно увидеть тело. – Это больше не твоя забота. Еще раз, покинь… Он замолкает и забавно таращит глаза, когда Константин рывком достает из кармана пистолет и направляет его дулом в чужую голову. – Еще раз спрашиваю: где тело? – голос Константина звучит все так же холодно, как веет холодом от стен морга. Алексей сглатывает, и его кадык натягивает кожу. – Т-там… – кивает он головой в сторону секционной. Константин переводит взгляд на закрытую дверь в глубине коридора и делает пару шагов к ней. Переводит дуло пистолета с головы на ноги. – Заходи первым. Дернешься – лишишься возможности ходить. Алексей снова кивает, еще медленней, и осторожным нервным движением открывает захлопнувшуюся дверь. – Идем, – бросает себе за спину Константин, и парень вздрагивает. Эхо не шагов разлетается по коридору, все замирает в тишине, и в воздухе повисает запах крови и разложения, отвратительный запах, выворачивающий наизнанку. На секционном стационарном столе – месиво из сгнившей плоти, что сползает, сползает, обнажая кости. Месиво, как оно есть в одном из своих отвратительнейших значений, где вместо крови – тухлая болотная вода, вместо мышц – нанизанные водоросли, где кости человека не отличишь от костей животных, где от гордого «Человеческого» остается только память. Юленька подходит ближе. Заемное сердце не учащает своё биение, не перестает трепыхаться и в ушах не стучит. Безмолвная ненужная деталь. Русые волосы – по плечам, и устремляются вниз, ближе к секционному столу, когда девочка, сняв шляпку, наклоняется. – Она… Она же, – дрожит голос Алексея. Даже холодное дуло пистоле не удерживает его на месте: он делает шаг назад. Константин хмурится, встает у двери, а ноги врастают в пол. – Что-то случилось, мистер ассистент? – улыбается Юленька ему, чуть приподняв голову и поймав радужкой зеленоватый свет лампы. Бледная, словно мертвец. – Чудовище! – Чёрт! Два разных мужских голоса сливаются в одно. Соскальзывает в руку массивная, уплощенная рукоять хрящевого реберного ножа. С тихим скрипом. С отразившимся бликом лампы в грани холодного лезвия, что занесено над головой. Алексей делает шаг. Стол с трупом, разделительную линию, преграду – в сторону. С тихим скрипом колесиков, с их металлическим позвякиванием о зазоры между плиткой. Нож движется по кривой вниз. Константин перехватывает занесенную руку своей левой рукой. Встает преградой между им и Юленькой. И бьет. С размаху. Голенью, целясь куда-то под челюсть. Голова Алексея дергается назад, и сам он валится с ног. Константин наклоняется вниз: стучит под подушечками пальцев, под чужой кожей, под слоем жира и мышц пульс. Пол замогильно холодный. И в расщелинах притки конденсируются капли воды, загнанные туда теплым дыханием. – Ты в порядке, солдат? – спрашивает Константин. – Да. Константин бросает на неё взгляд, словно иголкой колет. И понимает. Ей не страшно. Она стоит лишь чуть дальше, всего лишь шага на два, у секционного стола, склонив голову перед безобразным лицом смерти. Ей не страшно. Стучит где-то в затылке, в висках, стучат её пальцы по металлическому столику. Тук. Тук. Тук. Ей горько. И, может быть, немного печально. Константин читает эту странную сладковатую горечь в наклоне её головы, в мерном тук-тук-тук и морщинках между заломленными бровями. Он понимает, но все равно подходит ближе, перекладывает пистолет в левую руку, и кладет правую ей на тонкое девичье плечико в неком утешительном жесте. Расплавленное месиво на столе вызывает тошноту. Не горечь. И все же Константин говорит, долго подбирая слова: – Я бы хотел, чтобы его могли похоронить. Чтобы было, что оплакать. Но это хорошо, что тело так «испортилось». Юленька кивает. Она хмурится. На детском лице это серьезное выражение выглядит донельзя забавно. Рука соскальзывает вниз с острого плеча. Константин отворачивается. Блестит зеленым нож на полу, рядом с замершим телом Алексея. Трещины на плитке складываются в странный запутанный узор… И следы грязи на них, словно кровь, а может, это она и есть, смешанная с желтоватым гноем, трепещет под дрожащим электрическим светом. Под боком раздается треск, рвущий нервы как дешевую, осыпающуюся нитками ткань. И наступившая тишины рвет нервы не меньше. Юленька хватается за рукав Константинового пиджака. Её тошнит. Она пошатывается. Дрожит, вгрызаясь зубами в ладонь. Кажется, всхлипывает. Константин сгребает её в объятия, под руками чувствует впивающиеся острые лопатки. Вместе они оседают на пол. Запах гнили стелется с ними, обволакивает коконом, когда она говорит: – Я, – и сглатывает, – я знаю это место. Что ж, пусть Юленька запрокидывает голову и жмурит глаза, дрожащими пальцами цепляясь за ткань пиджака, слезы продолжают стекать к подбородку. Константин гладит её по спине одной рукой. Тело на секционном столе недвижимо и неизменно, лишенное какой-то своей незначительной части, оно продолжало расплываться по столу, стараясь наверстать забранное. В другой своей руке Константин все еще крепко сжимал пистолет. Тусклый электрический свет, отраженный в его гранях, блестел так же ярко, как и на золотом обручальном кольце.