Человечность

За спиной, прокатившись по коридору, раздается лязг: так металлическая решетка ударяется, когда Сергей, копошась, закрывает камеру временного содержания. Константин не оборачивается, да и не очень хочется. Всё, что остается за спиной – нерадостное зрелище. Болотно-зеленые стены с облупившейся краской, старые металлические койки и пара соседей-пьяниц… Сергей машет рукой и скрывается за пропускным пунктом. Зайдя за угол участка, они оба закуривают по старой привычке прежде, чем Константин наконец произносит: – Слышал, нашли новый труп. Сергей сглатывает, и, кажется, будто он каменеет. – Да. Он тушит сигарету, кидает её под ноги. – Сторож был пьян, – бросает Сергей, – потому я не поверил его показаниям. А тот помощничек забрал заявление. Однако все равно здесь что-то не сходится. Константин хмыкает, выдыхая, пока сигаретный дым стелется к земле. А под небом, бросаясь перьями на асфальт, кружат птицы. – Кто эта девочка? – размазывая окурок носком башмака, спрашивает Сергей. Его взгляд тусклый и подслеповатый, горит из-под нависших опушенных бровей, но он колит, колит куда-то в область чужой переносицы, постепенно продавливая кости. – Просто алкогольный бред, – говорит Константин, и слова расплываются вместе с дымом. – Мало ли, что могло показаться в горячке? Сергей хмурится еще больше, и морщины разрезают его лицо на множество осколков, словно зеркало трескается. Сигаретный огонек тлеет в руках, дрожит алым закатом, и Константин сжимает кулак. – Все же извинись перед тем помощником, – просит Сергей. – Конечно. Стекает усталость между трещинами морщин, сглаживая их, и плечи Сергея опускаются. Он даже позволяет себе намек на… что-то, когда произносит: – Давай я подкину тебя до дома? Константин качает головой. И небо постепенно заволакивают тучи, приползающие со стороны леса. *** В квартире ожидаемо тихо и темно. И дверь захлопывается с глухим толи хлопком, толи скрипом, проходит дрожью по рукам, от пальцев до локтей. Однако именно эта «ожидаемость» бьет в висок, переламывает хребет, скручивает внутреннее органы, вытаскивая и сразу же запихивая их обратно, выставляя напоказ. Константин сглатывает: в квартире – пусто. Не душно, не холодно – странно, что он не задыхается, когда переступает порог, когда входит в коридор. Под ногами пол скрипит с каждым шагом. Пусто. Пусто. Пусто. Если, конечно, можно обозвать пустотой пару брошенных у порога детских сандаликов напополам с грубыми мужскими ботинками; зал, тонущий среди пустых банок, расплескавших алкоголь по полу, детскую… Константин перешагивает через них, оставляет землистые следы за собой. Из комнаты в комнату – пусто. Сквозь дверной проем и приоткрытую дверь детской, освещенные тусклой полоской света, взгляд выцепил лишь несколько незначительных вещей: не заправленную кровать, стол, заваленный книгами и тетрадями. Так Константин и застывает на пороге, вмиг отяжелевшие ноги оказываются вплавлены в линолеум. – Эй, солдат?.. – спрашивает он пустоту. Но она не отвечает. Тоже вполне ожидаемо. Слова сушат горло, скребут в нём песком. Спустя несколько сотен шагов Константин останавливается на кухне, и его руки дрожат, когда он наливает воду из-под крана в стакан. И когда пьет, они продолжают дрожать. Время, проведенное в камере предварительного заключения, остается новой сетью морщин поверх старых, новой проседью. Сквозь запотевшее граненное стекло мутными разводами проглядывают очертания детской фигуры. Константин еще раз оглядывает кухню. Чуть больше недели назад здесь, за этим столом был кто-то еще. Однако от него, в отличии от грязных следов на полу, не осталось ничего. Было ли это… Константин обрывает себя. Нельзя сомневаться в том, что сейчас в доме пусто. Однако и от размышлений о собственной нормальности нет толка. И на чьей стороне остается непоколебимая реальность? В висках пульсирует. – Место, в котором она была прежде… Вырывается через прокушенную губу. Его подозревают – места прошлых преступлений для него закрыты. Остается ли она до сих пор на кладбище рядом с моргом? Возвращаться туда слишком небезопасно. Он хмурится, и уголки его губ опускаются вне ниже с каждой мыслью. Место, про которое она говорила – не факт, что это место из памяти Юленьки. И это не может быть что-то, что они посещали вместе. Руки все еще трясутся, когда Константин сжимает пальцы в кулак. *** Неровные ряды крестов, вкопанных в изголовье рыхлой земли, обложенные искусственными цветами, вплетенными в погребальные венки, простираются по обе стороны машинной колеи. Несмотря на лето, а, может быть и вопреки ему, с выцветшей и пожелтевшей травой по краю могильных курганов. И где-то совсем близко зачистила звонкая птичья трель. Константин замечает её издалека: сгорбленная тень прежней себя, согнавшаяся и ломкая. Мария сидит на земле, склонив голову вниз, лишь чуть поворачивая её на звук шаркающих шагов. Черная ткань длинной юбки испачкана в пыли, и в руках у неё – букет искусственных ярких пластиковых цветов, которые она держит на колени. – Когда все уже случилось, кажется, что боятся больше нечего, – говорит Мария, и вуаль скрывает не только её лицо, но и её интонацию. – Но и жить больше не за чем. У неё сухие, но безжизненные, неподвижные глаза. Могила Юленьки свежая, и фотография на дорогом металлическом кресте – последнее девятое мая. – По статистике, больше половины браков распадаются после утраты общего ребенка, – Константин останавливается напротив неё, чуть левее и позади одинокой фигуры Марии, и тяжело сглатывает, будто с болью в пересушенном горле, прежде чем продолжить говорить. – Разве мы чужие друг другу люди? Она покачивает головой, но не в отрицании, а так, будто усталость берет своё в её непрерывном неподвижие. – Я потеряла в том, в чем видела себя. Предназначение, – шепчет Мария, и её шёпот не громче ветра, колыхающего ей вуаль и тяжелую ткань юбки. – Я не смогу простить тебя. Нет, видит Бог, не смогу. – Я любил её не меньше твоего, – говорит Константин, но она не слышит. – Она мне снилась… Звала. Федор Михайлович сказал мне, что, как бы это не звучало безбожно, я не могу отдать все своё сердце ей одной, что в нем есть место для других людей, для родителей… – Тот патологоанатом? – Мы встретились с ним здесь. Он тоже навещал кого-то… – выдыхает Мария и прикрывает глаза. Её ресницы чуть подрагивают, бросают ужасные уродливые черные тени на щеки. Константин присаживается рядом, рукой приподнимает вуаль. Горе никого не красит. – Тогда разве не эгоистично? – спрашивает он. – Жить, когда другие умерли. – Может и так. – Но можно ли умереть, пока жив убийца? Пока справедливость не восторжествовала? Я сделаю всё, чтобы никто другой больше не почувствовал нашего горя. Возможно, этого хотела бы и Юленька. – Так просто приписывать слова тем, кто уже не может ответить… Господь Всемогущий, он судья. Я же не хочу… Ничего не хочу. И она снова качает головой, с трудом поднимается на ноги, когда Константин подает ей руку, и на долго задерживает взгляд на золотом кольце. – Я храню твоё кольцо, – говорит ей Константин. – Я буду счастлив, если когда-нибудь я верну его тебе. Ладонь Марии совсем детская по сравнению с его – грубой и мозолистой. Тепло чужой руки обжигает. – Иди, я побуду тут еще немного, – доносится до неё, когда она уже разворачивается. Константин не смотрит, как она растворяется в воздушной перспективе, и не чувствует, как постепенно растворяется чужое тепло. Темный металл блестит под утренним светом. И фотография Юленьки выглядит слишком живой посреди обезличенных могильных крестов. – Прости меня, – выдыхает Константин, лишь щебет птиц в глубине неба отвечает ему. – Я столько не успел тебе сказать и столькому научить… Мне… тоже снился сон. Сон, в котором ты пришла обратно из леса, босая и грязная. Ты дала мне шанс найти твоего убийцу. Но я не справился. Мне не хватает тебя. Я скучаю. И скрытые в траве, вторя словам, блестят каплями янтаря два змеиных глаза. Словно человеческие.